Млечный Путь. Советские радиопьесы

Север Гансовский МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ

Старик

Голос

Юноша

Девушка

Один телефонный звонок, другой…

С т а р и к. Иду!

Телефон продолжает звонить.

Иду же, иду! Бежать, что ли?

Телефон умолкает.

Алло!.. Алло!.. Все, не успел. Обычная история.

Звук положенной на рычаг трубки.

Ф-фу, даже сердце заколотилось. (Вздыхает.) Цветы почему-то на столе, розы. На дворе зима, снег, а тут розы… Ах да! Танечка принесла утром. Какой-то сегодня день, она говорила, какая-то дата… Забыл. Прошлое вываливается из памяти кусками, как кирпичи. (С внезапной яростью.) Так вспомни, что сегодня! (Успокаиваясь.) Нет, этого не победишь. Все мне говорят: «Дед, ты не чувствуй себя виноватым, если не помнишь». А я все равно чувствую… Ну ничего, теперь это все кончится. Только они меня и видели — невестки, зятья, внуки, правнуки… Где у меня чемодан?.. Ага, вот он!

Резкие телефонные звонки.

Черт, междугородная, наверное! Алло, у телефона!

Телефон безмолвствует.

Алло, будьте любезны громче!.. Может быть, говорят, а я не слышу. Слух с молодости плохой.

В трубке жужжит.

Г о л о с (прорываясь сквозь шумы, с металлическим, звенящим оттенком). Внимание, просим не отходить от телефона! Просим вас не бросать трубку ни в коем случае.

С т а р и к. Кого вам надо?

Г о л о с. Вас. Мы говорим из будущего.

С т а р и к. Из Будогощи? Наверное, неправильно соединили. У домашних там никого нет. Какой вам нужен номер?

Г о л о с. Ваш — какой бы он ни был. Это не Будогощь. Будущее, завтрашний день, понимаете? (С большим воодушевлением.) Мы ведем разговор сквозь время, наш голос летит через бесчисленные века. Работают две группы, и вот одна уже прорвалась в вашу современность. Мы добились удивительного успеха. Сложные приборы будут переводить ваши слова и фразы на понятный для нас язык… Уже переводят.

С т а р и к. Вы говорите — будущее?

Г о л о с. Да, будущее.

С т а р и к. Знаете что, скоро должна прийти внучка. А я старик. Не очень понимаю. Вы позвоните попозже.

Г о л о с. Не можем позже. Для нашей с вами связи подключены и используются огромные мощности. Пожалуйста, проникнитесь величием происходящего. Вот вы, человек пока еще только планеты Земля, и мы, теперь уже галактическое человечество. Стало возможным общение. Так начнем же… И кроме того, нам нужны именно вы.

С т а р и к. Я нужен?

Г о л о с. Да.

С т а р и к. Именно я, Алексеев Павел Иванович?

Г о л о с. Именно вы.

С т а р и к. Слушайте, это не розыгрыш?

Г о л о с. Что вы! Чудовищна сама мысль!.. Впрочем, нажмите рычаг телефонного аппарата.

С т а р и к. Зачем?

Г о л о с. Вы отключитесь от станции. Но разговор не прервется. Нажмите на рычаг, не кладя трубки. Таким способом вы проверите.

С т а р и к. Ладно. Нажал, ну?

Г о л о с. Все равно вы слышите нас. И мы слышим… Можете даже отрезать шнур, оторвать трубку. Попробуйте.

С т а р и к. Серьезно? И что получится? (Треск.) Оторвал.

Г о л о с. Вот.

С т а р и к. Дьявольщина!

Г о л о с (сдавленно). Собственно, трубка нужна только как преобразователь другого вида волн… Вы слушаете? Алло, где вы?.. Мы убедительно просим ни в коем случае не прекращать разговор.

С т а р и к. Даже страшно.

Г о л о с. Говорите в трубку. Ничего не слышно… Вы, может быть, вообще бросили трубку? Павел Иванович, будьте любезны, возьмите ее, говорите в микрофон.

С т а р и к. Взять, что ли?.. А это не опасно?

Г о л о с. Что?

С т а р и к. То, что вы проникли к нам?

Г о л о с. Конечно, нет. Взгляните через окно наверх. Там через все небо дерзкой параболой размахнулся Млечный Путь. В известном смысле мы говорим оттуда. И кроме того, сквозь время… Если неудобно беседовать так, можем воспользоваться приемником. У вас в комнате, наверное, есть радиоприемник?..

Звук наподобие лопнувшей струны.

(Очень громко, но уже без металлического оттенка.) Как будто бы нашли. (Значительно тише, мягко.) Так будет лучше, да? Так вам удобнее слушать?

С т а р и к. Приемник сам включился… Ничего себе чудеса! Пожалуй, я сяду.

Г о л о с. Верите теперь, что это не розыгрыш? Спрашивайте о том, что вам хотелось бы узнать о будущем. И у нас масса вопросов к вам.

С т а р и к. Фантастика… Не соберусь с мыслями. Будущее. Самое главное, конечно, что будущее есть и все продолжается. А то в последнее время много горьких пророчеств там, на Западе. Толкуют о перенаселении, о водородных бомбах, о засоренности этой, как ее… биосферы. Некоторым представляется, будто мы, люди, близки к концу.

Г о л о с. Перенаселение? Нет, не тревожьтесь. Это все удалось преодолеть.

С т а р и к. А с энергией? Я тут все читаю газеты, журналы. Пишут об энергетическом кризисе — в Европе, в Японии.

Г о л о с. В принципе — энергии бездна. Вселенная полна энергией. Если, например, обращать время в пространство, если на миллиардные доли секунды замедлить его грандиозный вселенский вал, высвобождается…

Последние слова звучат все тише.

С т а р и к. Что вы говорите — время в пространство? Надо же, до чего додумались… Хотя ладно, пусть ее — энергию. Вы мне вот что скажите — зачем именно я понадобился? Что во мне такого, что вы именно меня выбрали? Человек-то я небольшой, жизнь прожил малозаметную, в истории не отмечен… Алло! Алло, вы слышите? Эй, у вас что-нибудь заело?.. Хотя трубка ведь оторвана. Что я делаю? Какая-то чертовщина! А, ладно, буду собираться!

Пауза.

Г о л о с. Алло! Послушайте!

С т а р и к. Ну наконец-то!

Г о л о с. Вероятно, у нас прервалась связь… Вы нас слышите? Говорите в трубку. Вы не ушли?

С т а р и к. Никуда не ушел… Где же эта трубка?

Г о л о с. Вероятно, у нас прервалась связь… Где вы?

С т а р и к. Да здесь, здесь! Вот она, трубка, я ее в спешке в чемодан сунул. Алло! Черт, я испугался, думал, вы отсоединились совсем! Скажите, зачем именно… Я хочу… Скажите, пожалуйста… Забыл.

Г о л о с. Что вы забыли?

С т а р и к. Что хотел спросить? Вылетело… Бог ты мой, какая мука с памятью! Слушайте, надо подождать внучку. Все разъехались, я один в квартире. Хотели временно поселить тут со мной медсестру, я не согласился. А Таня бывает каждый день раза по два. Утром забегала и теперь придет минут через сорок.

Г о л о с. Нет-нет. Извините, но это невозможно. Вариант с внучкой даже не стоит обсуждать. Спрашивайте нас, а потом начнем мы.

С т а р и к. Ладно… Скажите, вы сейчас далеко, на Млечном Пути, да? Но как же мы разговариваем? Я читал, даже свет оттуда идет десять тысяч лет или сто. Между вопросом и ответом должен получаться длиннейший перерыв, пока это пропутешествует туда и обратно. Но быстрее света ничего нет — так говорит теория.

Г о л о с. Какая? Теория относительности?

С т а р и к. Да.

Г о л о с. А природа?.. Природа ведь еще по этому поводу не высказывалась.

С т а р и к. Как вы сказали?.. А-а, понял. Совершенно не знаю, о чем спрашивать. Чем вы там занимаетесь, в будущем? Как вообще живете?

Г о л о с. Удивительно. Только вам трудно это себе представить… Промышленность у нас введена в замкнутые циклы, она почти не отличается от природы, гармонизирована с ней, и то, что в основном нужно людям, как бы растет, не нарушая прозрачности синего воздуха, чистоты хрустальных рек. Экология производства…

С т а р и к. Экология?!

Г о л о с. Да.

С т а р и к. Ну вот, опять это слово.

Г о л о с. Какое? «Экология»?

С т а р и к. Нет, это я так. Продолжайте.

Г о л о с. Мы неустанно расширяем свой чувственный, эмоциональный, логический опыт, исследуем материю в ее мельчайших частицах, целые миры и целые галактики. Но главный объект приложения сил — человек, его возможности, социальная жизнь. У нас необозримое разнообразие. В городах с миллиардным населением, рассеянных по кольцу цивилизации, напряженно бьется пульс жизни, ставятся смелые социальные эксперименты, борются страсти, однако тот, кому нужен покой, сосредоточение, может избрать себе безлюдный остров или материк под дальним солнцем, где тишина и слышно, как шепчет ручей под деревом… У человека нашей эпохи совсем мало вещей, он почти свободен от них, но зато в словаре миллионы слов, потому что мы воспитали новые ощущения, способности. У нас нескончаемое творчество, тысячи оттенков радости и красоты. Мы чувствуем теперь гораздо сильнее — случается, крик счастья или надежды, исторгнутый одним лицом, пронзает целые звездные системы.

С т а р и к. А старость?..

Г о л о с. Самая прекрасная, венчающая пора, потому что к силе, знаниям прибавляется мудрость опыта. Здесь живут долго и умирают, когда захотят.

С т а р и к. Когда же они хотят?

Г о л о с. Если человек сделал все, что было ему по силам, испытал все, он начинает думать о том, чтоб раствориться, стать каплей росы на листке, камнем под солнечным лучом. Жизнь — это развитие, и, когда пройдены все фазы, лишь редкие хотят повторить или задержаться в какой-нибудь.

С т а р и к. Так… пожалуй. Но сама смерть?

Г о л о с. Она страшна в боли, болезни, разочаровании, если позади остаются незавершенные дела. Но у нас этого нет. Кстати, ваше поколение — одно из последних, которое уходит страдая. Там, впереди, страх смерти исчезнет.

С т а р и к (вздыхает). Да-а… И все это у вас на звездах. А мне всегда казалось, что в космосе пусто, холодно. Чернота кругом.

Г о л о с. Нет. Здесь, на планетах, такая голубизна небес, зелень лесов, блеск скал! Мы в великом походе. Приблизились к самым границам вселенной и скоро шагнем за них. Наполненна любая секунда существования… Можно, теперь мы приступим к вопросам?

С т а р и к. Я уже устал. Ну ладно, приступайте… Хотя нет, скажите, от нашего времени что-нибудь осталось у вас? Ну вот как от египтян — пирамиды какие-нибудь, вещи?

Г о л о с. Осталось. Большие сооружения вашей эпохи, здания… И вещи — обычные, бытовые.

С т а р и к. Какие?

Г о л о с. Например, тут в музее стоит диван. Заключен в прозрачную герметическую оболочку.

С т а р и к. Диван? Случайно, не кожаный?

Г о л о с. Кожаный.

С т а р и к. Интересно. Нет ли в нем дырки? Прожжено папиросой в правом углу.

Г о л о с. В левом, если сидеть на диване.

С т а р и к. Правильно, в левом… Так, а если… (Шепотом.) Если еще разрезать?.. Где у меня ножницы? (Треск раздираемой материи.) Алло! Еще примет не видно?

Г о л о с. Распорот правый валик. Возможно, ножницами. Распорот и зашит.

С т а р и к (растерянно). Уже зашит… Послушайте, но это мой диван. И он сейчас там, на звездах? Как странно и… обидно. Вещи, слепые, бездушные, переживают бездну лет, попадают за миллион километров. А мы сами? Объясните, вот наши мысли, тревоги, наша усталость, наша радость — из этого что-нибудь осталось, хоть что-нибудь не исчезает?.. Раньше, скажем, в бога верили, считали, после смерти человек в раю будет жить вечно. А теперь материализм: помер — и будто не жил… Вот отвечайте: от меня что-нибудь перешло к вам туда, где тысячи оттенков счастья? От меня… кроме дивана, на котором я спал?

Г о л о с. Сейчас выясним… Кто вы теперь, в настоящее время?

С т а р и к. Старик.

Г о л о с. А чем занимаетесь?

С т а р и к. Этим и занимаюсь. Семьдесят пять лет. Куда ни попадешь, всё кругом моложе — другие чувства, другие интересы. Тут, правда, на бульваре пожилые сидят, несколько человек. О здоровье толкуют. То есть одни — о болезнях и хвастают ими, другие, наоборот, хвалятся, как сердце хорошо работает, как сон. Но это одинаково противно… Или еще тема: обсуждают, чего есть нельзя, чего пить. Белый хлеб нельзя, сахар тоже. Когда заваренный чай простоял, видите ли, больше десяти минут, он уже токсичен. То вредно, это… Но если так рассуждать, жить в целом вредно… Алло, на проводе?

Г о л о с. Да, слушаем.

С т а р и к. А почему молчите?

Г о л о с. Наверное, вы сейчас плохо чувствуете себя. Вы нездоровы, да?

С т а р и к. Нездоров. Поэтому они и хотели медсестру. Но при чем медсестра, когда я просто старый? Каждая жизнь, если ее не прерывать, приходит к старости — вот в чем беда. У меня лучшие друзья уходили молодыми.

Г о л о с. Мы могли бы помочь вам. У нас гигантские возможности. Если бы вы нам очень подробно и точно описали свое физическое состояние…

С т а р и к (прерывает). Лучше выслушайте. А то почти все время молчу. Из-за памяти. Возьмешься что-нибудь доказывать, а потом замечаешь, что забыл, с чего начал. Так неловко становится. Да и вообще поговорить не с кем. Внучка вот, Таня, той самой экологией занимается, племянник — структурным анализом. Но что такое структурный анализ? Он примется объяснять, каждая фраза в отдельности вроде понятная, а вместе не складываются… Потолковать особенно не о чем, и делать дома тоже нечего. Я работать привык, а тут все готовое. Ни дров поколоть, ни воды принести — одни выключатели да кнопки. Сидишь целый день сложа руки. Вот ведь как получается — люди трудятся, в результате их работы меняется мир. Но чем больше они стараются, тем меньше к старости такого дела, к которому они привыкли, которое умели. Только вспоминать остается. А вспоминать — тоже мало хорошего.

Г о л о с. Отчего? Разве вы недовольны прожитой жизнью?

С т а р и к. Конечно, недоволен. Сделал совсем мало. В юности, когда молодой был, мечтал подвиг совершить. А жизнь вышла незаметная, будто не было ее. Оглянешься — вроде кругом ничего моего и не осталось. Вот ученый, к примеру. Он лекарство изобрел либо закон вывел, которым люди до сих пор пользуются. Или художник. Его самого давно уже нету, а на картину в музее приходят, смотрят. Теперь меня взять… Работал-работал, руки всегда в мозолях, но все как сквозь пальцы просы́палось, исчезло. Вот вы сказали, что старость — это знания и мудрость опыта. А какие у меня знания?.. Другой племянник, Игорь, по бетону специалист. Делают они там у себя такую машину, чтобы плотность повышала, по стройкам ездят, испытывают. А мы его, бетон, в свое время как уплотняли? За плечи возьмемся и ходим стенкой взад-вперед, топаем. Многие еще в лаптях были… Это и есть моя мудрость — поднимай больше, тащи дальше. Но теперь другая нужна, не эта.

Г о л о с. Значит, если б к вам вернулась юность, вы бы иначе жили?

С т а р и к. Факт, иначе. За что-нибудь такое взялся бы, что с годами не уйдет, не отменится.

Г о л о с. Но кем вы были прежде?

С т а р и к. Кем был?.. Да обыкновенным человеком. Не «крупный», «известный» или там «значительный». Рядовой, как все. Правда, большинство-то так и есть: даже не вторые или третьи, а просто на заводе работают, в конторе считают. Но ведь проходных, второстепенных ролей в жизни нету. Для своей собственной биографии каждый, кто бы он ни был, все равно — главный герой. Так неужели же… Слушайте, я, кажется, сбился. Пожалуйста, давайте кончать. Хватит.

Г о л о с. Вы ощущаете себя одиноким и ненужным?

С т а р и к. Нет. Не совсем так. Дома обо мне все заботятся. Даже слишком заботятся — вот это и мучает. Они вообще-то неплохие — зятья, невестки, внуки. И все время в командировках, экспедициях. Друзей у них много, с которыми они там в пути сходятся. Квартира большая, постоянно новые люди. А сами родные уезжают часто и передают меня с рук на руки, чтобы я один не оставался. Утром, бывает, выйдешь в столовую — а там совсем незнакомые. Меня увидали: «Здрасте, Пал Иваныч, здрасте. Мы тут завтрак приготовили, и эти таблетки вам обязательно надо принять». Но ведь видно же, что у них на столе свои бумаги, в уме свои дела… Словом, путаюсь я тут, отвлекаю. И решил уйти.

Г о л о с. Куда?

С т а р и к. Пройду последний раз те места, где воевал, строил. Где был молодым и сильным, не стариком, как сейчас. В деревню загляну, откуда сам родом, может, работу найду какую немудрящую. Я же для людей делать привык, не брать, не тянуть к себе. Но дома для меня делают все, а я — ничего. Знаете, как неловко, что Таня, внучка, по два раза в день прибегает… У нее в институте дел хватает, да ведь и молодая, погулять надо. А она ко мне. Я говорю, что не надо. Только разве им что-нибудь докажешь?

Г о л о с. Значит, они хорошие, настоящие люди, ваши родные?

С т а р и к. Хорошие.

Г о л о с. Вероятно, они не без вашего участия стали такими?

С т а р и к. Без моего. Я их не воспитывал. Они, между прочим, и не родные мне. Только так считается… Ну, извините. Пора уже. Пойду. До свиданья.

Г о л о с. Алло, алло! Как же вы уйдете, когда нам нужно еще многое узнать. Подождите! Неужели не увлекает вас возможность говорить с будущим? Ведь это впервые за всю историю… Итак — почему только считается, что родные?

С т а р и к. Все, ухожу. Я уже собрался. Спасибо большое за разговор — узнал, что вы есть, человечество продолжается. И хватит с меня… Да, кстати, а Земля?

Г о л о с. Что — Земля?

С т а р и к. Она-то существует? Вот что я хотел еще спросить. Вы сами на Млечном Пути. А наша планета как? Бросили совсем?

Г о л о с. Конечно, существует. Это родина человечества, и отсюда же до сих пор ведется отсчет полезности, добра и счастья. На Земле и теперь живут люди, она — столица всех планет. Катится в эфире голубой шар, чертят небо кремлевские башни, неприкосновенным осталось место, откуда человек впервые поднялся в космос, березы, как и прежде, распускают по ветру свои зеленые косы, и пальмы на атлантическом берегу по-прежнему встречают шторма.

С т а р и к. Вроде музея, что ли?

Г о л о с. Нет, почему? Но то, что нужно было сохранить, сохранено… Кстати, нашу беседу Земля тоже сейчас слушает, как и другие многочисленные миры.

С т а р и к. Что-то я не понял… Нас сейчас слышат люди?

Г о л о с. Слышат.

С т а р и к. Прямо сейчас? И то, что мы говорим?

Г о л о с. Миллиарды миллиардов. И в том числе жители будущей Земли.

С т а р и к. Вот это попал в положение! Что ж вы раньше не предупредили? А я-то жалуюсь, ворчу.

Г о л о с. Вы не сказали ничего такого, за что может быть стыдно. Давайте продолжать, пока есть время.

С т а р и к. Нет, теперь уж пойду окончательно. Вы меня просто оглушили… Но все равно надо торопиться. Внучка застанет — уговаривать примется. Цветы вот зачем-то принесла… Мне, между прочим, с будущим не так охота толковать, мое-то время в прошлом.

Г о л о с. Мы можем соединиться и с прошлым. Как раз в эти минуты вторая группа связалась с началом двадцатых годов вашего века… нет, немного раньше. Вас можно подсоединить… Алло! Послушайте!

Пауза.

С т а р и к (издали). Ну?.. Пока еще слушаю… Где у меня пальто, в шкафу?

Г о л о с. Конец десятых годов — время вашей молодости. Там у телефона юноша. Он-то как раз хочет говорить с будущим — и с вами и с нами. Ему интересно… Возьмите трубку. Юноша на проводе… Поговорите с ним, это опять-таки информация для нас.

Резкие телефонные звонки.

Павел Иванович!.. Внимание! Конец десятых годов.

С т а р и к. Каких еще десятых?.. Ладно, сейчас… Алло, у телефона.

Ю н о ш а. Алло, алло, барышня!.. Хотя какая же барышня?

С т а р и к. Ну давай-давай, я слушаю.

Ю н о ш а (торопясь). Кто на проводе, алло? Слушай, верно, что это будущее, другое время? Неужели может быть?.. Наши пошли на позицию, мне командир велел в штабе имущество собрать. И вдруг вызов. А он разбитый — аппарат. Миной попало. И провода нет. Трубку беру, там голос… Значит, правда, что будущее?

Слышна орудийная канонада.

С т а р и к. Правда. Я тоже сначала не поверил. Но вижу, что так… Слушай, ты сейчас где? Что у вас…

Ю н о ш а (прерывает). Которые раньше говорили, сказали: в небе живут, на звездах. А ты сам где, на небе? Какой у вас год там?

С т а р и к. Семьдесят четвертый… тысяча девятьсот. Ты что, на фронте сейчас?

Ю н о ш а. Ого, полста лет больше! (Понижая голос.) Слушай, а тут положение тяжелое. Германец наступает, армия кайзера Вильгельма. У них свой рабочий класс задавленный. С Риги идут, Двинск уже захватили. И здесь наступают. Хотят выйти на Гатчину, там до Петрограда прямая дорога. Нашей власти четыре месяца, а они — чтоб задушить свободу. Старые царские полки стихийно откатываются, открыли фронт… Канонаду слышишь? Германские пушки.

С т а р и к. Постой! Где вы находитесь?

Ю н о ш а. Положение отчаянное. (С нарастающим энтузиазмом.) Но они не знают, они не знают, что перед ними теперь не серая скотинка, а революционные отряды! Такого они еще не видели. Мы умрем как один, но не пустим… Вторую неделю здесь. Вчера выгнали двух провокаторов, расстреляли одного развращенного элемента, который грабил. Вечером митинг, постановили — трусов не будет. И сегодня, как начнет германец, сами перейдем в атаку. Знаешь, какое настроение… Любой в отряде может речь держать, всю пропаганду высказывать — про мировую революцию, всемирную справедливость… Алло, на проводе!

С т а р и к. Да-да, я здесь. Скажи…

Ю н о ш а. Ну, ты давай рассказывай скорее, как у вас. Мы-то изнищали вконец. По деревням — ни соли, ни железа, в Петрограде — продовольствия на три дня, но все равно народ горит против капитала… С какого года сам — вроде голос старый?

С т а р и к. С девяносто девятого… А вы где стоите?

Ю н о ш а. Так и я с девяносто девятого. Как же выходит?.. Откуда говоришь, не из Питера?

С т а р и к. Из Москвы.

Ю н о ш а. И я же московский… Ты сейчас-то где, на какой улице?

С т а р и к. На проспекте Мира… в общем, на прежней Мещанской. Даже дальше. Возле ВДНХ.

Ю н о ш а. Чего-чего?

С т а р и к. Около Выставки достижений народного хозяйства.

Ю н о ш а. А что, уже есть достижения? Трамваи ходят в Москве?

С т а р и к. Трамваев мало…

Ю н о ш а. Вот и сейчас не ходят. Мы в Петроград собрались, с Конной площади на Николаевский вокзал пехом… Скажи, а керосин есть, дрова?

С т а р и к. Нету, потому что…

Ю н о ш а. Сейчас тоже. Старые бараки ломаем, от холода спасаемся. У вас ломают бараки?

С т а р и к. Последние сносят. Но не оттого…

Ю н о ш а. А говоришь — достижения… Подожди, сейчас за стену выгляну — мы тут в доме сгорелом стоим. Может, пора уже.

Грохот орудий.

Нет, пока стреляют, готовятся. Но скоро пойдет германец. Только им неизвестно, что у нас пушки тоже есть. С Путиловского вчера привезли две трехдюймовки. Уже на позицию поставили, окоп для снарядов, все… Они пойдут, а мы как жахнем. А потом конница налетит. Васька Гриднев, кавалерист, собрал по мужикам лошадей.

С т а р и к. Погоди!.. Гриднев… Василий?

Ю н о ш а. Седел нет — из мешков поделали, стремена навили лыковые. Неделю ребят учим в атаку ходить — кусты рубят шашками. Лошаденки маленькие, брюхатые, но ничего. Сегодня ударят во фланг противнику.

С т а р и к (взволнованно). Подожди же! Вася Гриднев… я его знал. Воевали вместе… Слушай, ты где жил в Москве? Тебя как звать?

Ю н о ш а. Я?.. Алексеев… Крестили Павлом. У Гавриловны жил, аптекарши. Дом в Серпуховском проезде, деревянный. Сам учеником на Михельсоне.

С т а р и к. Так это же я Алексеев! Павел Иванович… Я у Гавриловны жил. Первый этаж с крыльца налево. Шестеро наших заводских стояло у нее. Моя койка у двери сразу. Одеяло пестрядинное из деревни привез. А летом спал в дровяном сарае.

Ю н о ш а (недоверчиво). Ну?..

С т а р и к. Отец Иван Васильевич… Калужской губернии, Хотьково, Думиничского уезда. Деревня Выселки.

Ю н о ш а (тревожно). Ну… И мой батя тоже.

С т а р и к. И под Питером я был — от михельсоновцев группа. Штаб в баронском доме сгорелом… как мы пришли, он еще дымился.

Ю н о ш а. Тут вот тоже дым.

С т а р и к. Сапоги на мне были австрийские тогда, помню. Рука болела — мы в Петрограде ревизию частных сейфов делали в банке, буржуй ладонь прихлопнул железной дверцей. Со зла.

Ю н о ш а. Так он мне прихлопнул! Вот у меня тряпочкой замотано.

С т а р и к (тихо). Знаешь, ведь я — это ты.

Ю н о ш а. Ты — это я?.. Как?

С т а р и к. Ну да. Только через время.

Ю н о ш а. Погоди! Ведь ты же старик, дед. Тебе сколько, восьмой десяток небось?

С т а р и к. Семьдесят шестой пошел… Понимаешь, это они соединили нас — те, которые из будущего. Сейчас ты и есть ты. А после станешь я… Смотри, как совпало, получилось. (Глубоко вздыхает.) Сердце даже прихватило. Где у меня корвалол?

Ю н о ш а. Выходит, и мне стукнет семьдесят пять? Не верю.

С т а р и к. Еще бы! В двадцать лет допустить невозможно. И я не верил. Первые-то года какие длинные — из детства в юность. Каждый час чувствуешь, что живешь. Но потом она подкрадывается, старость. Отдельный день идет долго, а года быстро набираются, незаметно… Слушай, раз такое дело, я же тебя предупредить могу. Чтобы тебе мои ошибки миновать.

Ю н о ш а. Значит, это я, который вот со мной разговариваешь? Как здорово… Ну ты скажи, отец, как там у тебя? У меня все будет получаться? Мы с ребятами тут все разбираем — кто министром, кому армией командовать. Прежние-то, царские, теперь все полетели. Наша будет власть. Ты объясни, кем я стану. Командиром фронта, а?

С т а р и к. Фронта? Нет, не будешь.

Ю н о ш а. Ну хотя бы полк под моим началом?

С т а р и к. Не. Провоюешь рядовым.

Ю н о ш а. А почему?

С т а р и к. Так получится. Не знаю.

Ю н о ш а. А потом? Как отстоим революцию?.. У нас лектор был, про звезды рассказывал, Луну, Солнце. Всем, говорит, надо учеными быть, грамотными.

С т а р и к. Ты ученым не станешь. Рабочий.

Ю н о ш а. Опять рабочий?

С т а р и к. Да.

Ю н о ш а. На Михельсоне?.. И жить у Гавриловны в дому?

С т а р и к. Какая там Гавриловна! У нее дом отберут. Завод у Михельсона — тоже. Все станет нашим. Но ты рабочий.

Ю н о ш а. А в песне поется: «Кто был ничем, тот станет всем». Ты что же, не старался, не хотел подвиг совершить или что-нибудь?

С т а р и к. Еще как! Революция началась — только и думал, что героем стану, все меня будут знать.

Ю н о ш а. Вот и я мечтаю. Мы тут про подвиг думаем все.

С т а р и к. Ну правильно. Твои мечты, которые сейчас, и есть мои молодые мысли. Но не получилось.

Ю н о ш а. А почему? Ты расскажи, как прожил.

С т а р и к. Как прожил?.. Семья, дети — три сына. Только они погибли, все мои сыновья. (Плачет.)

Ю н о ш а (тихо). Ты что, отец?..

С т а р и к. Видел-то их совсем мало. Почти ничего такого и сделать для них не мог особенного, Таня училась после гражданской, стала медиком, врачом. Выучилась — надо ехать в Среднюю Азию на трахому. Там тогда многие заболевали глазами, слепли. По городам на улицах нищих незрячих — не протолкнуться. Потом на оспу в Поволжье, эпидемии подряд шли — целыми деревнями лежали. С холерой тоже боролись. Тогда от холеры помирали тысячами.

Ю н о ш а. Сейчас мрут.

С т а р и к. Про это и разговор… В Белоруссии тоже была — там лихорадки болотные косили людей. А я здесь, в Москве, дома, один на всё. Со смены с завода идешь — в очередях настоишься. Пришел, мальчишек потрепал по голове, одного, другого… А дров наколоть, печь растопить, поесть приготовить, постирать. Да субботники, да воскресники. Сыновья росли сами. Потом сорок первый год, война. Смотрим с Танюшей — они уже в шинелях. Первым Павел пошел, такой красивый, высокий, как бывают молодые парни. И один за одним: «До свиданья, папа, до свиданья, мама». Но не случилось свидеться.

Ю н о ш а. А дальше что?.. Бобылем остался?

С т а р и к. Дальше?.. Дальше в сорок четвертом на лестнице звонок. За дверью — девушка в гимнастерке, взгляд суровый. «Вы Павел Иванович?» — «Ну, я». — «Мы с Павлушей вместе служили в части…». Зашла и вдруг плачет. Убивается, слова сказать не может. Мне бы самому плакать, а я ее утешаю. Выплакалась: «Ладно, пойду…» — «Куда ты пойдешь, оставайся, квартира большая…». И в сорок пятом тоже звонок. Парень. Этот про Колю рассказал, младшего. Фотографии принес, ордена. Сам из Ленинграда, у него там все близкие погибли в блокаду… «Оставайся, места хватит…». — «Ладно, останусь…». Теперь замминистра. Дочку Танюшей назвал — ну, в честь нашей Тани. От среднего, Гриши, тоже приехали. Опять набралась квартира, детские голоса зазвенели. Но сынов моих нет.

Ю н о ш а. А жена?

С т а р и к. Таня?.. Она была врачом на фронте. В окружение попала с ранеными. И фашисты ее убили.

Ю н о ш а. Слушай! Вот к нам в отряд питерские влились, с Нарвской заставы. Девчонки там две. Одну Татьяной звать — с синими глазами. Я все время об ней думаю. Это что же, она и есть?

С т а р и к. Она.

Ю н о ш а. И мы поженимся?.. Скажи, поженимся? Она за меня пойдет?

С т а р и к. Поженитесь. Только я тебе говорю, ее фашисты убьют в сорок первом.

Ю н о ш а. А с кем же это опять война? В сорок первом году? Кто на нас пойдет?

С т а р и к. Фашизм.

Ю н о ш а. Это кто — мировая буржуазия?

С т а р и к. Она.

Ю н о ш а. Мы-то здесь ждем — вот-вот мировая революция грянет по всем странам… Скажи, а ты воевал в сорок первом… то есть мне воевать?

С т а р и к. Не пустили. На заводе оставили сталь варить. Металла-то сколько требовал фронт. Каждый бой — кровь и металл, кровь и металл. Любую победу сперва в цехах надо было добыть. Не думай, что в тылу сахар — техника всей Европы на нас шла. Работали, у станков падали. В литейном жара, окна плотно закрыты, чтобы светомаскировку не нарушить. Берешься заднюю стенку печи заправлять — порог высокий, лопата веская да брикеты килограмм по десять, побольше полпуда. Точно не кинешь — по дороге все рассыплется. Перед открытой крышкой задерживаться нельзя — сожжет. Надо быстро подойти, размахнуться, кинуть и тут же уйти. С такта сбился — ничего не выйдет… И плавки долгие были — не то что теперь. Намотаешься у мартена, еле ноги держат, ждешь, пока металл поспеет к выпуску. Случалось, когда авария, неделями не уходили с завода. Две смены отработаешь, часа три прикорнул в красном уголке и опять… Но силы-то откуда? Паек военный, голодный, да и того не съедаешь, потому что дети…

Ю н о ш а. Какие дети? Твои сыны на фронте.

С т а р и к (кричит). А чужие дети?! Напротив, на лестнице, — солдатская вдова молодая, Верочка, в конторе работает. Двое — вот такие крохи — ходят бледненькие. Как им не подкопить кирпичик хлеба, не занести хоть раз в неделю?

Звучит мощный аккорд музыки.

Что такое?!.. Я вижу звезды… Или мне кажется, что звезды горят сквозь стены, сквозь потолок?.. Эй, где вы, которые из будущего?

Г о л о с. Мы здесь и внимательны.

С т а р и к. Дайте нам еще минут десять, пять хотя бы… Слушай, мальчик, юноша, мне тебя предупредить надо. Жизнь, в общем-то, не очень хорошо сложилась. Можно бы больше достигнуть, сделать. Брался я за многое, а из всего мало осталось. Может быть, вечное что-нибудь надо было начинать, а я всегда только один день обслуживал. В лучшем случае — месяц или год. Чего в данный момент нужно, то и делал. Но эти моменты давно прошли.

Ю н о ш а. Чего-то я не пойму. Скажи еще раз.

С т а р и к. Слушай внимательно. Сейчас у вас будет бой в долине, между холмов. Я его хорошо помню. В атаку пойдете, германец прижмет огнем, положит на снег. Смирнов, командир, вскочит, и ты за ним бросишься. Так вот я тебе хочу сказать — бросайся, но не сразу. Секунду пережди, и тогда тебя пуля минует.

Ю н о ш а. Какая пуля?

С т а р и к. Которая меня не миновала… Ранило, слуховой нерв задело. На рабфаке потом уже не потянул, потому что лектора не слышал. Выучиться так и не смог, как другие выучились — в инженеры вышли, в профессора… Сталь варил, выше помощника горнового тоже не поднимался. В общем, большого ничего совершить не пришлось, такого, чтобы навечно… Понял меня? Сделаешь?

Ю н о ш а. Не знаю.

С т а р и к. Почему?

Ю н о ш а. Не знаю… Обещать не стану.

С т а р и к. Ну вот. Всегдашняя история — старость предупреждает, юность не слушает. Но ведь я — это ты. Теперь уж ясно, какую роль та секунда сыграла. Мне-то видно.

Ю н о ш а. Что же ты сам сразу бросился? Не ждал?

С т а р и к. Откуда думать было? Но тебе-то я говорю.

Ю н о ш а. Отец, если бы ты чувствовал, как сейчас тут… Утро… И сегодня революционная армия перейдет в наступление. Мы на митинге поклялись. Это великий поход: кончается прежнее, начинается совсем другая жизнь. А ты говоришь — подожди.

С т а р и к. Одну долю секунды…

Ю н о ш а. У нас здесь нового чувства столько! Мы об государстве думаем, об целом мире, обо всех трудящихся и угнетенных… Или вот дружба. Мы теперь все вместе. Я за Смирнова жизнь отдам, не пожалею. Или за Васю Гриднева.

С т а р и к. Не отдашь ты за него жизнь. В двадцатом Васю зарубят махновцы-бандиты на Украине. Крикнет: «За власть Советов!» — и падет. А ты будешь в другом месте… У меня лучшие друзья уходили молодыми.

Ю н о ш а. Неужто в двадцатом году еще воевать?

С т а р и к. А ты думал! Так тебе господа и отдали Россию даром! Генералов на вас пойдет без счета, капитализм всей планеты поднимется. Только начинается гражданская война. Еще ой-ой насидишься в седле, натопаешься по снегам-степям. Четыре раза с Таней будете расставаться, на разные фронты попадать.

Ю н о ш а (вздыхает). Мы-то считаем, только вот с германцем сейчас справиться… Ну ладно, раз так.

С т а р и к. Ты слушай меня. За многое не берись, понял? Я вот даже английский принимался учить в лазарете — с парнем лежали на койках рядом, думали, пригодится мировую революцию делать. Но это было зря… На рабфак не пробуй, только время потеряешь. А Таня пусть не учится на врача, пусть другое что-нибудь… Или взять завод в Иваново-Орловском. Мы его сразу после гражданской восстанавливали. Знаешь, как выкладывались. На тачку земли навалишь — еле стронуть — да еще бегом по доскам. Не восстанавливали — новый построили. Но в сорок втором сгорел тот завод, а теперь уже мало кто помнит, что был. В общем, жилы не рви на той стройке.

Ю н о ш а. Понятно… Значит, ты совсем один остался?

С т а р и к. Ну, есть тут — я тебе говорил. Только они не родные.

Ю н о ш а. Голодуешь?

С т а р и к. Кто?.. Я?

Ю н о ш а. Ты.

С т а р и к. Я, что ли, голодаю?.. Это ты спрашиваешь?

Ю н о ш а. Ну да.

С т а р и к. Скажешь тоже. Меня тут куда посадить не знают, чем угостить. Апельсины, ананасы — только бы ел. Лучших врачей приглашают насчет здоровья. Совестно даже самому… Только делать нечего, заняться нечем — вот беда. Я же не понимаю эти… экологию, структурный анализ.

Ю н о ш а. Чего-чего? Что это такое?

С т а р и к. Науки.

Ю н о ш а. Так они что — ученые, с кем ты живешь? Как же ты попал к таким?

С т а р и к. Я же рассказывал. С фронта приходили и оставались. А потом сами выучились, дети их выучились. Да у меня и у самого пенсия — выше головы хватает. Только она мне и не нужна.

Ю н о ш а. Так это что — те самые, что ли, которые в войну? У вас как — солдаты учатся, рабочие? Не одни господа?

С т а р и к. Господа?.. Господ давно нету. Все трудятся.

Ю н о ш а. Все?.. А трамваи до сих пор не починили, дров не подвезли в Москву — бараки ломаете.

С т а р и к. Какие там дрова?.. Ты мне говорить не дал. Скажи, ты знаешь Москву?

Ю н о ш а. Ну, знаю.

С т а р и к. Так вот той Москвы нету. И той России… Вообще все другое. Трамваев мало в Москве, потому что — метро. Под землей бегут вагоны. Сел на мягкую скамейку — за десять минут от Конной к трем вокзалам. Ни дров, ни керосина не надо — электричество светит, газ утепляет. Стоят огромные белые дома — десять этажей, пятнадцать, даже тридцать. И в них живут рабочие. По квартирам музыка играет — радио. Телевизоры — ящик, а в нем вроде кино, синематограф говорящий. Включил — видишь, что в другом городе происходит, в другой стране, даже на дне моря или за облаками… Работают на заводах восемь часов, два выходных в неделю. На улице вечером тысячи огней: магазины, театры, кино, стадионы — такие места, где люди отдыхают, упражняются, чтобы стать красивее, здоровее. А улицы сами! Не развалюхи в грязи по окна, а проспекты под асфальтом, широкие площади с цветами, деревьями, воздушные дороги, по которым автомобили бегут. В дворах — спортивные площадки для детворы, вишневые деревья стоят, жасмин, сирень. Вот это теперь Москва!

Ю н о ш а. А хлеб есть?

С т а р и к. Конечно. Никто не бедствует хлебом.

Ю н о ш а. И ситник?.. Неужели ситник?

С т а р и к. Белый хлеб, пшеничный? Сколько хочешь. По всей России голодных ни одного человека. Дети так и конфет не хотят. Про нищих молодые не знают, кто они такие были. Болезни старые выведены. Ни трахомы, ни холеры, ни оспы… Рябого нигде не встретишь, только если из пожилых… В деревнях машины пашут, сеют, убирают. Наша молодежь самая ловкая в мире, самая быстрая, смелая… Что говорить! Лица совсем другие у людей, тебе бы не узнать — спокойные, уверенные. Девушки все до одной красивые.

Ю н о ш а. Это как сказка… Не обманываешь?

С т а р и к. Да что ты!.. Вот оно все вокруг меня. В окно выгляну — белые дома. Внизу на катке мальчишки в хоккей играют. Маленькая девочка с собачкой возится, а сама так одета, как ты и не видал никогда.

Ю н о ш а. А грамотные? Все? И девушки тоже? Неужели бабы книжку читают?

С т а р и к. И слова нет «бабы». Десять лет все учатся — обязательно, по всему государству. Кто хочет — еще пять в институте. Если бы тебе школы показать, светлые, чистые… Другим странам помогаем наукой, техникой. Понимаешь, и мировая революция идет, уже почти полземного шара рабочая власть. Вообще оно все сбылось, о чем мечтали, а теперь у молодых новые задачи, новые мечты. Хотят, чтобы вся природа была вокруг чистая, здоровая, болезни все искоренить, какие остались, стремятся другие планеты достигнуть. За мир борются, чтобы никогда-никогда не было войн.

Ю н о ш а. И я все это увижу: улицы с огнями, театры, тот ящик, что показывает морское дно, заморские страны?.. Скажи, кто же это сделал все?

С т а р и к. Кто сделал?.. Да мы… Ты и будешь делать вместе со всеми.

Ю н о ш а. А болезни? Что, их теперь нету? Это Таня?

С т а р и к. И Таня тоже.

Ю н о ш а. Слушай, мне уже пора… Скажи скорее… как вы добивались, чтобы это все вышло?

С т а р и к. Работали, себя не жалели.

Ю н о ш а. И ты не жалел?

С т а р и к. А что же, сидел, что ли? У нас после войны в литейном свод два раза обрушивался в металл. Печи изношенные, а все хочется еще одну, последнюю плавку сделать. На бригаду план дают, а мы — встречный.

Ю н о ш а. Что же ты мне говоришь тогда?.. Отец, кончилась артиллерийская подготовка. Пошел на нас германец.

Издалека доносится высокий звук трубы.

Слышишь? Это Вася Гриднев выводит своих на позицию. Конница наша. Сейчас поскачут в атаку.

Возникает и проносится конский топот.

Эх, как идут! Как идут!.. Вот они вымахнули на гребень… Отец, я побегу. Как бы не опоздать к бою.

Вдалеке бьет одинокий выстрел.

Наша артиллерия. Пушки, что ребята привезли.

Вступает музыка и с ней мощный, все перекрывающий залп.

Что это? (Тревожно.) Что это, отец? Мы никогда не слышали, чтобы так.

С т а р и к. И здесь за окнами небо все осветилось.

Ю н о ш а (тревожно). Нет, это здесь бьют пушки! Но у нас же нет такой силы. Что это?

С т а р и к. Стой, подожди! Что за день у вас там сегодня?

Ю н о ш а. День?.. Не знаю. Мы тут сбились со счета… Разговенье или первая седмица поста… Февраль кончается.

С т а р и к. Февраль восемнадцатого года. На петроградском фронте, под Нарвой?

Ю н о ш а. Ну?

С т а р и к. А число?.. Слушай, я, кажется, понял, почему цветы… цветы мне внучка принесла… Какое число у вас? Не двадцать третье?

Ю н о ш а. Вроде оно.

Один за другим с промежутками следуют залпы.

С т а р и к (с подъемом). Это ваши орудия!

Ю н о ш а. Нет. У нас только две пушки.

С т а р и к. Это ваши орудия. Вы перехо́дите в наступление, и выстрелы ваших пушек отдаются и гремят через века. Это история, мальчик, День Красной Армии, День Советской Армии. Салют.

Ю н о ш а. Но такая огромная сила?.. У нас не может быть. Только две трехдюймовки с Путиловского.

С т а р и к. Мальчик, юноша, забудь, что я тебе говорил. Живи на полный размах. Сейчас в атаке поднимайся сразу, не думай. Тебя ранят, и к тебе подойдет девушка с синими глазами. Ты не отпускай ее, не расставайся, и у вас будет много счастья… Пусть обязательно будут дети. Как это прекрасно, когда они рождаются и когда вырастают. Заходишь в комнату, а на столе у мальчишек железки, камни, которые они нанесли… Позже дневник пишут, первые свои неумелые стихи… Что-то сердце так сжалось…

Ю н о ш а. Ну говори, говори!

С т а р и к. В Орловском будете завод восстанавливать — на чужое плечо не надейся, свое подставляй. Учи английский — мировая революция придет. На рабфак все равно поступай. То, что ты в старости не поймешь структурный анализ, не важно — это ведь твой труд в том, что молодые теперь могут заниматься наукой. Ты будешь рабочий класс. Старайся, выкладывайся, где бы ни был, и тогда ты совершишь свой подвиг. Тогда все-все будет твое: первый трактор в деревне, который потянет плуг, а косматые мужики зачешут в затылке, закусят губу, слезы на глазах. Твои каналы в пустыне, новые города и заводы в тайге, университеты в республиках. Твой будет красный флаг Победы в сорок пятом году и твой корабль, который от Земли поднимется в космос… Да, погибнут твои сыновья — тяжкое, непереносимое горе. Но тебе родными станут другие, твоими станут их внуки, правнуки…

Ю н о ш а. Я иду, отец! Мне пора. Прощай! (Издали.) А что такое космос?

С т а р и к. Ты еще узнаешь.

Вступает отдаленное многоголосое «Уррра!» и растворяется в звуках музыки. Залпы салюта становятся чуть глуше.

Г о л о с (негромко). Павел Иванович…

С т а р и к. Да. Кто это говорит?

Г о л о с. Будущее. Мы хотим сообщить вам, что через тысячу лет по всем галактикам, по всем обитаемым мирам пройдет год вашего имени. Уже начата подготовка, и этот сегодняшний разговор бесценен для нас.

С т а р и к. Как сердце схватило, темнеет в глазах… Где же телефонная трубка?.. Подождите там, в будущем. Я не понял. Год моего имени? Но почему? У меня жизнь простая, незаметная. Как у всех.

Г о л о с. Нет незаметных жизней. Каждый человек ценен — с ним приходит, от него начинается нечто. Вы ведь не знаете, какие огромные последствия в будущем может дать тот или иной поступок, даже маленький на первый взгляд. Одной человеческой жизни мало, чтобы увидеть эти следствия, которые растут от поколения к поколению и образуют новые следствия. Ничто не исчезает без следа.

Слышен долгий звонок.

С т а р и к. Телефон!.. Нет, телефон выключен… Как вы сказали — ничего не пропадает?

Г о л о с. Ни тихое слово, ни скромное дело. Сначала они роднички, но потом уже реки, которыми полнится океан грядущего. Поэтому мы все — от вас, и все, что сделано, пережито вами, пришло сюда, влилось и пойдет с нами еще дальше. Знаменитые и обыкновенные равны перед лицом вечности, последствия небольшого мужественного дела, развиваясь в веках, могут затмить важнейшие решения королей. Когда в вашей современности утром в вагонах теснятся пассажиры метро, когда ждут светофора нетерпеливые толпы, к а ж д ы й з н а ч и м. Через каждого проходит нить от прошлого в будущее. Любой человек ценен для истории, по-своему делает ее. В этом смысле все люди — великие люди, от любого начинается завтра, каждый ткет материю будущего. Здесь, среди звезд, в просторах вселенной, мы торжественно отмечаем год каждого человека на Земле, который был, жил, трудился и выполнял свой долг. Нет ада и рая, но в том, что он сделал, как прошел свой путь, человек живет вечно.

Снова долгий звонок.

С т а р и к. Подождите!.. Значит, и жена моя, Таня, и старший сын, Павел, и младшие мальчики? И Вася Гриднев, и наш горновой Дмитрич, и другие из бригады?.. Как же так? Если праздновать почти всех, откуда возьмется время? Откуда годы, столько годов?

Г о л о с (очень громко, а потом на резко снижающемся звуке). Но у нас, у человечества, впереди вечность… Павел Иванович, сеанс кончается, мы выключаем аппараты. Прощайте, мы глубоко благодарны вам. Прощайте.

Д е в у ш к а. Ты что не открываешь, дедушка?.. Я уже испугалась. Как сердце у тебя сегодня?

С т а р и к. Кто это — Таня?

Д е в у ш к а. Сейчас придут мама, отец, Игорь. От Николая была телеграмма. Самолет уже на Внуковском — они приедут всей семьей. Василий звонил, они уже вышли. Веру Михайловну я сейчас встретила на лестнице, она готовится. Будет много-много народу… Сегодня же праздник, ты не забыл? Слушай, какой у тебя беспорядок!

С т а р и к. Николай?.. Младший сын?

Д е в у ш к а. Какой ты странный сейчас, дед… У нас сегодня в институте такая бурная кафедра, я несколько раз выбегала тебе звонить, но все было занято… Слушай, что это? Почему-то оторвана трубка… Дедушка, как сердце, ты мне не ответил. Не было приступа?.. Откуда ты вынул это старое-старое пальто? Я даже не знала, что оно сохранилось… Ну-ка дай попробовать руки… Нет, ничего, теплые.

С т а р и к. Таня, жена моя!

Д е в у ш к а. Да нет же, дедушка. Это я, Таня, внучка.

С т а р и к. Что такое? Звезды! Разноцветные звезды рассыпаются в небе.

Д е в у ш к а. Это салют… Видишь, сколько писем я вынула из почтового ящика? Целая гора. Он был весь набит, почтальон даже положил газеты сверху, на окне… Какое у тебя лицо, дедушка, сегодня. Совсем-совсем молодое.

С т а р и к. Кажется, отпустило сердце… Да, отпустило совсем. Но такое впечатление, будто я поднимаюсь все выше, выше, выше… Слушай, вот эти звезды… Таня, покажи мне… покажи мне, где Млечный Путь.