Мне не всё равно

Уход

«Здесь одни сумасшедшие... Так недолго и самому свихнуться... Вот так, жил себе нормальным человеком, а помирать буду придурком с идиотской улыбкой на морде. Водички бы попить... Можно, конечно, позвать кого-нибудь, но не хочется, с души воротит от них». Мелькнула мысль глотнуть воды из вазы, стоящей на тумбочке у двери, но пришлось бы вынимать из нее кленовые ветки, а это маета... Тоже мне — икебана для бедных.

Гвоздь почти скатился с узкой кровати, удачно встал на ноги и потащился в коридор, где, как он помнил, стоял бак с водой. Прозвище он получил давно. Гвоздем его стали звать не только из-за фамилии, но и потому, что характер имел скверный — упрямый, неуступчивый. В той, давнишней компании после очередной стычки обронил школьную строчку: «гвозди бы делать из этих людей», ну и прилипло.

В коридоре было почти тихо, только слышен тихий стон из-за соседней двери, а в конце недлинного коридора вполголоса говорит по телефону дежурная сестра. «Как же ее зовут? Красивая такая, молодая блондинка с голубыми глазами. Навидался я в своей жизни молодых блондинок, все они одинаковы... Чего она в этой богадельне торчит? Говно в горшках таскает за три копейки... Тоже сумасшедшая, ясный перец...»

Гвоздь проковылял мимо поста, даже скроил что-то вроде улыбки в ответ на приветливый кивок сестрички. «Только бы по телефону трепаться, дрянь румяная... Небось с любовником договаривается... Нет, что она все-таки здесь делает? Может, надеется охмурить кого-нибудь богатенького старичка, чтобы квартирку, например, на нее переписал, прежде чем коньки отбросить? Хотя какие здесь богачи...»

Пластмассовый стаканчик дрожал в руках так сильно, что вода наполовину расплескалась, пока он донес ее до рта. Почему-то опять затошнило. «Вот гадство, опять как фигово... Может, таблеток каких сожрать?..» Гвоздь хотел пожаловаться этой девице на посту, но в желудке приключился такой спазм, что он едва успел захлопнуть свой рот, а то тут же и стошнило бы. Он ввалился в туалет, но приступ тошноты прошел так же внезапно, как наступил, только теперь придавила жуткая слабость. Гвоздь облокотился о край раковины и уставился в зеркало над полочкой. Вообще-то зеркал здесь почти не было, никто из обитателей не стремился увидеть свое отражение. И он зря посмотрел: страшная рожа, темная какая-то, с воспаленными глазами...

Он не помнил, как попал сюда. Видимо, его подобрали на улице, когда он опять потерял сознание. В последнее время это случалось все чаще.

К врачам он не обращался: нет прописки, нет денег, значит, нет и медицины. Кто-то сказал, что на вокзале бывают время от времени какие-то врачи, можно попробовать обратиться. До вокзала Гвоздь добрался, но что было дальше — не помнит, вырубился. В себя пришел уже здесь, в больнице с непривычным названием «хоспис». Вернее, хоспис занимал один этаж во флигеле, имел отдельный вход, и работали здесь какие-то негосударственные медики, один молодой врач даже говорил с сильным акцентом. Главной была врачиха небольшого роста, тощенькая, подвижная, вечно в делах. Гвоздь понимал, что это значит — хоспис, но жизнью он уже давно не дорожил, так что... «И никто не узнает, где могилка моя... Интересно, а хоронят они тоже за свой счет? Или за государственный? Надо будет сказать свое имя, а то зароют безымянным или студентам отдадут для тренировок в прозекторской... Гвоздев Андрей, в прошлой жизни — офицер-подводник, потом — предприниматель, потом — бездомный».

Когда-то была семья, с которой он мотался по гарнизонам. Дети выросли, жена постарела, а ему очень захотелось прожить еще одну жизнь. Тем более что перестройка не сделала его нищим, наоборот, — выйдя в отставку и простившись с флотом, Андрей вполне успешно занялся бизнесом. Он развелся с надоевшей женой и женился на женщине много младше себя. Жили они в хорошей квартире, почти в центре города. Родилась дочь, пришлось переселить к себе тещу — ухаживать за ребенком. В общем, все шло неплохо, но у него было одно увлечение, которое очень скоро стало в жизни главным, — игра. Пока не было денег, пока жили в гарнизонах, играл Гвоздев редко и по-мелкому, но, оказавшись в большом городе и разбогатев, увлекся всерьез... Он играл все чаще, стал завсегдатаем казино, где мог провести сутки напролет. Кончились деньги, пошла игра в долг, потом пришлось отдать квартиру, а семью переселить в съемную комнату, потом они куда-то переехали сами, но ему уже было неинтересно...

Показалось, или действительно где-то рядом плачет ребенок? Ах да... Днем в одну из палат привезли ребенка в коляске. Его мать умирает, и она просила, чтоб в последние дни сын находился рядом, по крайней мере пока она в сознании. Между прочим, умирает эта баба как раз из-за ребенка. Гвоздев спросил врачиху, и та ответила, что недавние роды спровоцировали у мамаши какую-то болезнь со сложным названием, причем очень быструю болезнь, ураганную. Теперь вот остались последние дни. Врачиха все чаще заходит к женщине, говорит о чем-то, держит за руку.

«Ой-ей-ей, какие мы тут все добрые — хорошие, чувствительно-сострадательные, аж противно!»

Гвоздев оторвался наконец от раковины и, пошатываясь, вернулся в коридор. Белобрысая сестра уже не говорила по телефону, а ждала его у дверей. Спросила, не нужна ли помощь. Он только зло махнул рукой — чем это она может помочь? Что они себе здесь воображают? Что смерть можно задобрить? Не пустить к ней, держа за руку? Зачем вообще собирать вместе смертников?

И тут Гвоздя осенило: не иначе, западные гранты получают под рассказы о том, как помогают умирающим! Хорошо придумали, гады, — в обычной больнице надо отчитываться, предъявлять выздоровевших, а тут — никаких проблем, никаких результатов, поскольку нет лекарства от смерти. Злоба накатила так же резко, как недавно тошнота. «Наверное, гребут деньги лопатой... И делов-то, добреньких из себя корчить, слезы утирать, глаза закрывать. Ненавижу».

В коридоре между тем началось какое-то движение. Быстро прошла дежурная сестра, заглянула в ординаторскую, разбудила еще кого-то: выглянула старуха из комнаты напротив, особым чутьем угадав событие.

Открылась дверь, и в коридор вышла врачиха с младенцем на руках. Ребенок громко плакал, она пыталась укачать, успокоить. Ему показалось или она правда плакала? Пожилая сестра крестилась: «Отмучилась, милая. Что ж теперь делать?.. А ребеночка-то куда? Вроде и родни у нее не было... Надо в приют отдавать, а жаль. Напишу в блоге, может, кто возьмет, пока документы оформляем...»

До кровати он не дотянул, упал. Что-то происходило со зрением — предметы в полутьме искажались и меняли очертания. «Вот и выходит, что нет никакой разницы, где помирать... Все равно на грязном полу и в одиночестве», — подумал Гвоздь, но кто-то уже наклонился над ним, запахло лекарствами, зазвучали голоса. Ненадолго — он снова потерял сознание.

Проснулся в предрассветный час и огорчился, поняв, что умереть во сне не удалось и предстоит помучиться. Почему-то вдруг испугался, потянулся исхудавшей рукой к тревожной кнопке. Ускользающее сознание пыталось зацепиться хоть за что-то в памяти, и он стал вспоминать лица когда-то близких людей. Мать он потерял так давно, что даже и не пытался представить ее лицо. Почему-то никак не получалось вспомнить даже лицо молодой жены, оно ускользало, кривилось. Впрочем, почему — молодой, столько уже лет прошло... Не получалось и с дочкой: Гвоздь даже не знал, сколько ей сейчас лет... В памяти возникла свадебная фотография. Или это они с первой женой? Ну, да, фотография черно-белая. Сумерки за окном тоже были бесцветными, словно в мире закончились краски.

Появились сестра и молодой врач, пришедший, видимо, в свою смену. Они тихо переговаривались, обсуждая, стоит ли будить врачиху, которая уснула совсем недавно. «Позовите, — прохрипел Гвоздь, — прошу вас». Почему-то стало очень важно, чтобы она пришла, успела.

Врачиха успела. Она села на краю кровати, и лицо ее в предрассветных сумерках казалось очень бледным и очень красивым. И в нем был цвет. Гвоздь, не отрываясь, смотрел врачихе в глаза, они были светло-зеленые, с золотистым ободком у зрачка. Он пытался вспомнить ее имя, потому что она вдруг стала для него самым главным человеком в мире, роднее потерянных родных, дороже всех женщин, которых любил. Да и любил ли? За минуту до конца открылось страшное: он никого не любил в этой жизни, но ничего уже не поправить, поздно. Или?.. Андрей из последних сил всматривался в лицо женщины, сидевшей на краю его больничной койки, пытаясь понять, что за острое, незнакомое, безнадежно-большое чувство давит на сердце и мешает дышать...

...Опять хочется пить. Или нет... Может быть, прочитать молитву? Не помню, ничего не помню, а может, и не знал никогда... Господи... Господи... как страшно, как больно... И холодно, очень холодно... Я вспомнил, ее зовут Лиза, доктора зовут Лиза... Дайте мне руку, прошу вас, не уходите. Не отпускайте...

Умирающие люди и люди, которым предстоит жить, неравноценны для общества. И государство, решая многочисленные проблемы тех, кому смерть еще не грозит, вероятно, еще не скоро дойдет до включения в программы бюджетного финансирования деятeльность хосписов. В этой связи хосписное движение, работа врачей и добровольцев-немедиков по оказанию врачебного ухода, психологической и духовной помощи умирающим людям в основном благотворительные. И благотворительные они не только по факту безвозмездности, но и по виду деятельности. Заниматься помощью умирающим людям без душевного призвания невозможно.

К сожалению, ценность этой деятельности и ценность людей, ею занимающихся, еще не до конца признана. Ведь если смерть неизбежна, то ни оставшееся время человеческой жизни, ни обеспечение достойного ухода как будто бы не стоят усилий. Работа людей, которые вопреки всему уделяют кончине и оставшейся до смерти жизни особое внимание, в этой связи может показаться странной, а сами люди ― ненормальными. Но каждый человек заслуживает того, чтобы уходить из жизни умиротворенным, с легким сердцем и осознанностью, а значит, нужны люди, которые могли бы в этом помочь.

Человеку на пороге смерти кажется, что его мир разрушен и помощи ждать неоткуда, что никто не в состоянии его понять и облегчить его страдания. А окружающим кажется, что если человек безнадежно болен, то для него уже ничего нельзя сделать. Это не так. Человеку, попавшему в безвыходное положение, очень важно наше внимание, наша чуткость и просто наше присутствие. То, что может показаться пустяком для здорового, для умирающего может иметь огромный смысл. Практика танатопсихологов и психологов других направлений, помогающих умирающим людям, показывает, что иногда только перед смертью человек начинает жить, что иногда только перед смертью он осознает самые важные в жизни вещи. Недаром люди, пережившие клиническую смерть, по-иному начинают воспринимать свое существование. Последние мгновения жизни могут быть самыми важными для человека. Не бойтесь ему помочь и поддержать. Достойная смерть — это достойная жизнь.

В 1996 году в Самаре начала работать группа волонтеров — врачей и медсестер, которые стали оказывать хосписную помощь на дому. Через два года они зарегистрировали Автономную некоммерческую организацию «Самарский хоспис». Сейчас, кроме выездной службы на дому, хоспис имеет стационар (четыре одноместные палаты). Организация существует на пожертвования, спонсорскую помощь и гранты. За время работы этот общественный хоспис помог более 1700 инкурабельным онкологическим больным, оказывая им и их близким медицинскую, социальную, психологическую и духовную помощь.

Главное, что привело меня, профессионального врача, к этой деятельности, — конечно, сострадание и желание помочь. Когда, с одной стороны, ты видишь умоляющие о помощи глаза пациента, слышишь слова родных: «Помогите, мы умираем вместе с ним, хотим помочь, но не знаем как!», а с другой — понимаешь, что есть способы помочь, есть схемы обезболивания, можно остановить рвоту, лечить пролежни, есть возможность поддержать достоинство умирающего, сохранив здоровье его семьи, что ты выберешь?

Работа в хосписе дает очень много, всего и не опишешь. Прежде всего осознание, что ты действуешь как врач и как христианин, по-настоящему помогаешь по-настоящему нуждающемуся. Работая здесь, испытываешь чувство сопричастности большому хорошему делу. И начинаешь совсем по-другому ценить жизнь и здоровье близких, понимая, что в этой жизни главное, а что — совсем пустое.