Моя любимая страна

Кажется, мне позвонила Ира Бергалиева — моя подруга, правозащитница. Она сказала, что ее соседку по общежитию, Манану Джабелию, приговорили к депортации.

Я говорю — кажется, потому что плохо помню те дни. 7 октября 2006 года убили Анну Политковскую — застрелили в лифте ее дома, пять выстрелов. Анна Политковская была той, чьи статьи привели меня в журналистику. Не было никого, кого я уважала бы больше. Мой кабинет был через один от нее. Я иногда подкладывала ей на стол яблоки, но никогда с ней не разговаривала — я пока маленькая и глупая, еще успею. Я не допускала мысли о ее смертности. Когда ее убили, я долгие часы торговалась со смертью — если прямо сейчас найдут ее убийц, она воскреснет? А если я пообещаю, что скажу ей, что всегда хотела и боялась — что она так круто изменила мою жизнь и многие жизни, насколько я ей благодарна, — она воскреснет? Она не воскресла. Я мучилась болью, она жгла меня изнутри как пожары — а потом прыжком превратилась в ледяную ненависть. С ненавистью стало гораздо проще жить и работать. Я открывала глаза и думала — работать. Я падала в сон и думала — я высплюсь и буду работать еще.

Работы хватало. Грузия выслала российских офицеров, обвинив их в шпионаже. Россия решила отомстить. В России жило много грузин — с советских времен, когда мы были одной страной, и те, кто приехал, спасаясь от войны, и те, кто приехал на заработки. Их начали ловить и депортировать. Было неважно, есть ли у человека нужные документы. Людей даже не заводили в зал суда — их документы заносили полицейские. За два месяца таким образом депортировали больше 2500 человек.

По телевизору рассказывали, что грузины всегда были врагами русских. С Грузией прервали транспортное и почтовое сообщение, к продаже запретили грузинское вино. Полиция просила школы предоставить список учеников-грузин. На московских рынках проводились облавы. Полицейские ловили людей с грузинскими фамилиями. Во время одной такой облавы поймали Манану Джабелию.

Ей было 50 лет. Она беженка, бежала в Россию от войны. В Грузии у нее не было ни дома, ни семьи. Ее семья — два сына, младший Ника — любовь, гордость, учился в Московском университете права. Сама Манана торговала зеленью на Домодедовском рынке. 4 октября на рынок пришла полиция. Задержали всех торговцев-грузин — более 20 человек. Задержали и Манану. На ее документы никто не взглянул. Нику, который пришел к отделению полиции с едой, к маме не пропустили. Манана, голодная, ночевала в клетке. На следующий день Нагатинский суд постановил депортировать ее и еще шесть человек в Грузию. Судьбу семи человек решили за 15 минут. Манана отказалась подписывать решение суда. Подпись поставили за нее.

Ее перевезли в спецприемник для иностранных граждан. Это тюрьма, где ждут депортации. Манану должны были депортировать через девять дней, не дав оспорить решение суда. Но о случившемся узнала Ира и позвонила — сначала мне, потом в Московскую Хельсинкскую группу[12]. Московская Хельсинкская группа добилась, чтобы приговор Мананы передали ее сыновьям. У нас оставалось полтора дня, чтобы написать кассационную жалобу. Мы успели.

Суд не назначал новую дату слушаний. Манана жила в тюрьме. Она объявила голодовку. Голодала тяжело — у нее было плохо с сердцем и высокое давление. В тюрьму почти каждый день приезжала скорая помощь. Тюремщикам это не нравилось. Инспектор Екатерина Соколова принесла ей в камеру напечатанный отказ от кассационной жалобы — подписать и сразу на депортацию. Манана подписать отказалась. Екатерина спросила Манану — вы же взрослая женщина, зачем мучить себя и других? Это непорядочно.

И тут мне надо сказать о порядочности, как ее понимают в России. Порядочность — это не нравственность, скорее, ее антоним. Порядочный человек следует заведенным порядкам. Например, дает взятку при превышении скорости — так делают все. Слушается старших. Не качает права — особенно если ты немолодая грузинская беженка. Суд сказал: депортируйся — вот и депортируйся, не зли тех, кто сильнее.

Манана вела себя непорядочно, нехорошо. Голодала, расстраивала тюремщиков, привлекала внимание правозащитников и журналистов, доказывала свою правоту вместо того, чтоб смириться с общей участью.

Мы тоже вели себя непорядочно. Правозащитники собирали пресс-конференции. Я писала тексты. Наконец, суд был назначен.

На суд пришла я и Ира, и сыновья Мананы — совсем взрослые мужики. Из спецприемника привезли Манану. Я впервые ее увидела. Грузная маленькая женщина с мягкими чертами лица, теплыми карими глазами, кудрявая и полностью седая. Ей было очевидно неловко, что все собрались из-за нее, но она старалась сидеть очень прямо и говорить очень четко. Судье было жарко в мантии. Она недолго разбиралась с делом — оно было совсем простым. Вынесла решение. Депортацию отменить.

Но Манану не отпустили из зала суда. Потому что суд был в четверг, а кто же работает в пятницу? Пятница — это почти выходные. Ее вернули в спецприемник, пообещав отпустить в понедельник. Перед этим конвой разрешил нам сфотографироваться на ступеньках суда. Ира сказала: давайте сфотографируемся, чтобы запомнить этот день навсегда. Так мы и стоим на этой фотографии — Манана, Ира и я. Манана улыбается, и видно, что стоять ей тяжело.

Ее увезли обратно в клетку — до понедельника. Сокамерницы говорят, она смеялась и немного танцевала, обещала носить им передачи. А в субботу она умерла — просто не проснулась. Женщины стучали в дверь и кричали, пока не пришли тюремщики.

Семье сказали не сразу — только через несколько часов, когда оформили все полагающиеся бумаги. И сыновья Мананы в то утро искали по Москве запрещенное грузинское вино — отпраздновать возвращение мамы. Когда Ника позвонил мне, я подумала, что сломался телефон. Трубка булькала и выла.

Мы встретились у спецприемника. Первый снег падал в темноту. Консул Грузии Зураб Патарадзе стоял вместе с сыновьями Мананы. Их не пускали внутрь. Я начала кричать на консула — зачем вы приехали теперь? Когда она мертвая? Он обнял меня — я вырвалась — и сказал: теперь уже не нужно кричать. Сказал: давайте я довезу вас до дома, это плохая зима.

Манану увезли в Грузию — уже мертвую. Ее отпевали в Троицком кафедральном соборе в Тбилиси — самом большом храме Грузии. На похороны беженки пришли депутаты парламента и министры, пришли депортированные из России грузины и просто прохожие. У гроба стояли два ее сына. Они больше не вернулись в Россию.

Ира Бергалиева, которая рассказала мне про Манану и защищала Манану, умерла четыре года спустя, в коридоре Подольского суда. Она пришла туда защищать людей, которым грозило выселение. Она не успела никого защитить. Она просто упала. Люди вызвали скорую, но пульса не было. У нее тоже было больное сердце, но она об этом не говорила. Я считала ее всесильной. Она красила губы самой яркой помадой и смеялась лучше всех на земле. Полицейские, судьи, чиновники, которые имели с ней дело, считали, что за ней стоит мафия — потому что она никого не боялась и всех защищала. Ее настоящая беззащитность не укладывалась в их маленьких головах.

Иру похоронили на Перепечинском кладбище. Там одна глина и нет травы. На ее похоронах были люди, которых она успела спасти.

Я до сих пор помню номер ее телефона — 89169262706 — и иногда очень хочу ее набрать. Я много раз звонила ей, когда было совсем темно за окном, и плохой снег, и нет сил, и тянет в груди. Она говорила — ничего не бойся, ничего никогда не бойся, потому что человек может все. И я не боялась, никогда не боялась. Больше нет Иры, Мананы, Анны. Теперь, если страшно, я просто бегу вперед.

От рассвета до рассвета

27 мая 2009 года

Отделение внутренних дел, куда я попала на практику в качестве стажера-криминалиста, занимает типовое трехэтажное здание в отдаленном районе Москвы, это практически область.

На первом: дежурная часть, сюда приходят звонки, комната ГНР — группы немедленного реагирования, кабинеты для допросов. На втором — самая закрытая часть отделения — оперативники, архив, криминалисты. На третьем — кабинеты дознавателей.

В девять утра — развод. Оперативный дежурный проверяет внешний вид и наличие оружия. На разводе присутствует начальник отделения — фигура здесь, кажется, декоративная. Потом удаляется к себе в кабинет и больше не показывается.

А сонные пэпээсники уезжают на точки. Меня с ними не отпускают: «У них своя специфика работы». Именно ППС собирает дань с приезжих, вымогает взятки, рубит липовые протоколы. Стажеров с собой берут, только если уверены в их полной благонадежности.

Дежурка — центр любого ОВД. Большая комната с прозрачным зарешеченным стеклом в полстены, еще есть небольшая кухня (холодильник, стол, микроволновка), маленькая комната с двумя диванами — там дежурные отсыпаются по очереди, и оружейная. В дежурке непрерывно звонят телефоны, висит сигаретный дым и стоит обычный утренний ор. Надрывается Саша[13] — он сегодня дежурный по отделению. С утра, до первого пива, его бесит все. Сашу втайне считают неудачником. Он когда-то служил в спецназе ГРУ, а потом оказался в милиции. А еще Саша — фанат «Властелина колец». Любит рассуждать об обязательной победе добра над злом. Что, впрочем, не мешает ему спокойно смотреть, как избивают пленных. «Пленными», кстати, здесь зовут всех задержанных.

Поступают вызовы, дежурные вызывают по громкой связи тех, кому «на выезд»: дознавателей, оперативников, иногда — криминалистов.

Выезжающие уточняют:

— Светлое злодейство?

— Темное.

— Висяк, значит.

Светлые преступления — это когда потерпевший видел преступника. Темное — когда нет.

Себя милиционеры называют сотрудниками. Сотрудник для сотрудника сделает все: прикроет от пули, выгородит перед начальством, подпишет липовый протокол, устроит сына в университет. Мир вне отделения делится на «злодеев» — подозреваемых в совершении преступлений, и «терпил» — потерпевших. И те и другие к сотрудникам относятся враждебно. Сотрудники платят им тем же.

Между выездами менты коротают время за просмотром бесконечных сериалов о доблестной российской милиции. В рейтинге отделения лидирует первая часть «Улиц разбитых фонарей» и «Глухарь» — как наиболее соответствующие действительности. В любви сотрудников к сериалам «про ментов» есть какая-то нездоровая сублимация — сериалы убеждают, что милиция действительно очень нужна людям. Более того — сериальные герои постоянно нарушают закон, что (по кинематографической логике) и неизбежно, и правильно.

С моим руководителем практики — криминалистом Егором — мы смотрим уже четвертую серию «Ментов». Там есть очень похожий на него герой — пришел в милицию, чтобы откосить от армии, проникся, увлекся, стал профи, разочаровался, но уйти не может, потому что не отпускают «ребята».

Криминалистов, которые прикрывают все преступления сотрудников и помогают сажать «злодеев», подтасовывая улики, отпускать очень не любят.

— Ты не думай, что я боюсь. Я ребят не боюсь. Но я им очень-очень нужен.

Звонят из дежурки:

— Терпила прибыл. Сходите, отснимите его тачку.

— Мы кино смотрим. Пусть ждет.

— Он уже два часа ждет. Бесится.

— Пусть и бесится! — взрывается Егор, вставая. Нужному человеку необходимо время от времени демонстрировать характер.

Идем фотографировать машину, которую терпила пригнал к отделению. Машина измазана говном — тщательно, по самую крышу.

Потерпевший, молодой парень в хорошем костюме, явно шокирован. Плачется сотрудникам:

— Да, у нас часто такое происходит! Школа рядом, выродки эти идут учиться и развлекаются. Но всегда — «Жигули», там, «Лады». Но у меня же — ДОРОГАЯ машина!

— Ваша страховка предусматривает случай загрязнения автомобиля фекальными массами? — опер Женя любит постебаться.

— Мне деньги не нужны. Наказать их хочу. Найдите их, а? В школу позвоните…

— Я те честно скажу, — опер с легкостью переходит на ты. — Искать не будем. И в школу звонить не будем. Доказать сложно, а максимум, что им впаяют, — штраф и учет. Ты машину отмой и поставь у ворот школы. И сам последи за ней. Увидишь кто — накорми его этим говном.

Вызов. Первый труп сегодня. Труп не криминальный, поэтому криминалисту присутствовать как бы необязательно. Но опера настаивают, чтобы я поехала. С двумя оперативниками едет незнакомый мужчина в черном костюме.

— Сотрудник?

— Внештатный, ага.

Молодой человек оказывается похоронным агентом. Многолетняя практика: дежурный неофициально сообщает о каждом трупе в агентство, и наряд берет с собой агента. За каждый такой выезд дежурный получает 3,5 тысячи рублей.

В дверях разминулись с врачами скорой. Квартира достаточно обустроенная. Женщина, 40 лет, прикрытая одеялом, лежит на диване.

Ее сын — двадцатилетний парень в окружении растерянных друзей. Все здорово пьяные — когда мать умирала, они пили пиво на кухне. Спокойно рассказывает:

— Слышу: зовет. Думал: обосралась. Она под себя ходила уже несколько дней. А она говорит: блевать хочу. Я тазик принес, вот стоит. А потом она захрипела и умерла.

Ровно 40 дней назад парень схоронил отца. И отец, и мать здорово пили.

— Ну-ка, помоги перевернуть ее.

Опер бесцеремонно осматривает тело. Руки и ноги свешиваются с дивана. Небрежно набрасывает одеяло сверху.

Приятельница сына выбегает из комнаты.

Фиксируем: следов насильственной смерти нет.

Заносим приметы умершей в протокол.

— Свет плохой. Стажер, посмотри, какого цвета волосы у нее.

Подхожу. Вглядываюсь.

— Каштановые, крашеные.

— Глаза?

— Серо-голубые. Зрачок расширен почти до границ радужки.

— А подмышки бритые у нее?

— Нет такой графы в протоколе.

Опера переглядываются, смеются.

— А ты ничего, не киснешь. Молодцом.

Не успеваем вернуться — новый вызов.

Оперативник искусно матерится в телефон.

— Велосипед детский? Какой, блядь, велосипед! Вы охуели там?

Потом слушает молча. Вешает трубку.

— Поехали. Терпила — жена сотрудника.

Жена сотрудника ждет нас у подъезда.

— Велик украли у сына. Четыре года, подарок на день рождения! В подъезде стоял. Соседки говорят, алкаш из соседнего подъезда.

Заросшая грязью квартира. Почти неходячий седой старик. Детский велосипед тут же.

— Зачем тебе велик, дед?

— А?

— Велик тебе зачем? Кататься? На продажу? Крале в подарок?

— Не знаю. Увидел — взял.

В соседней комнате оперативник обшаривает шкафчики. Ищет деньги нам на пиво. Не нашел, матерится.

Долго спускаем деда вниз. Он, кажется, не понимает, куда его ведут, и начинает кричать. Один из оперов достаточно чувствительно тыкает его кулаком в живот. Замолкает.

С трудом заталкиваем его в машину. По приезде в отделение конвоируем в обезьянник.

Ближе к семи вечера тянемся в магазин. Покупаем поесть и выпить: пиво, водка, коньяк. Девушки-дознаватели берут вино. На проходной бутылки отчетливо звякают в пакетах. Но мент, дежурящий на проходной, просил принести пару пива. Рассчитавшись, спокойно проходим.

У дознавателей уже нарезан салатик. Разливаем вино по кружкам. «Только быстренько, — предупреждают девочки. — Такая запара!»

Отделение сдает отчеты. Норматив у дознавателей — 40 уголовных дел, переданных в суд за месяц. Иначе лишат премии.

По словам девушек, из семи сотрудников отдела дознания реально работают трое. Вот эти трое и сидят в отделении уже четвертую ночь, уходя домой лишь помыться и переодеться. На окне — почти опустевшая коробка «Редбулла».

— Обсудим мартовское дело, пока все в сборе?

«Мартовское дело» — головная боль всего отделения. 8 Марта двое мужчин пошли поздравить девушку с праздником. Девушку не поделили. Ссора переросла в драку. Итог: ножевое ранение.

Раненый утверждал, что соперник накинулся на него с ножом. Соперник утверждал, что нож он достал, чтобы напугать драчуна и остановить драку. Но тот стал вырывать нож — и в итоге сам на него и напоролся.

Милицию вызвали в квартиру только 9-го. К тому моменту любвеобильная девушка уже успела вымыть и пол, и столы, и стены. Нож не нашли. Свидетелей драки не было — девушка, испугавшись, выбежала из комнаты. Характер раны — колотый, то есть подходящий под оба варианта событий. Казалось бы, чистый висяк.

Но у раненого объявились деятельные родственники. И дело, заскрипев, пошло. Сотрудники нашли подходящий нож, сфальсифицировали отпечатки пальцев. «Зарядили» свидетеля. Протокол осмотра места происшествия переписывался пять раз. Одновременно оперативники проводили «работу» с задержанным. Тот вину на себя не брал.

«Мартовское дело» на профессиональном сленге сотрудников называется «нулевым», то есть полностью высосанным из пальца. Но и остальные дела для передачи в суд требуют некой «корректировки». При мне криминалист подписывает пачку чистых пока протоколов осмотра места происшествия.

— А теперь — бухнем нормально!

Оксана, крашеная блондинка, обвешанная золотом, в очередной раз рассказывает, что и полгода не пройдет, как станет налоговиком: «Моего дядю — вы знаете — повысили до замглавы по Москве. Он обещал помочь». Все внимательно, не перебивая, слушают. Стать налоговиком — мечта почти каждого милиционера.

Забегает оперативник с вытаращенными глазами: «Шухер! Шкловский!» Шкловский — это начальник отдела дознания.

Отработанным движением дознаватели прячут стаканчики за ножки стульев. Бутылку опер сует под куртку. Все торопливо закуривают и начинают травить анекдоты.

Шкловский, невысокий плотный мужчина, заходит:

— Развлекаемся?

Стоит посередине комнаты и нехорошо улыбается. Все, кроме Оксаны, идут на выход.

За дверью слышен крик:

— Ты валишь нормативы! Вглухую! Я уволю тебя раньше, чем ты уйдешь на свое блатное местечко!

Через пару минут Оксана выбегает в слезах. За ней выходит довольный Шкловский:

— Что смотришь, стажер? Жалко ее?

— Жалко.

— А не жалей. Вкалывает она, видите ли, без сна и отдыха! Месяц, блядь, жопой крутила! Туда же — в налоговики!

Еще злой Шкловский отправляет меня и опера Женю на допрос пушера — распространителя наркотиков. Быть конвойными на допросе — очень неприятно, и Шкловский это знает.

Недалеко от допросной тусит компашка — двое парней и девушки. Пьют пиво и коктейли, слушают музыку с мобильных телефонов.

— Понятые наши постоянные, — поясняет опер Женя.

Постоянные понятые — это те, кто попался на каких-то мелочах. Есть еще добровольцы-фанатики, но их немного.

Сменяем прежних конвойных, занимаем места перед дверью. Там уже идет допрос.

Пушер — парень лет тридцати с осоловелыми глазами. Руки закованы в наручники, и «злодей» пытается растереть запястья. Звенят. Пальцы длинные и тонкие — в свежих ссадинах. Рядом сидит дознаватель — маленькая брюнеточка с баночкой «Редбулла» и немолодой усталый адвокат. Адвокат бесплатный, приглашен по заявке отделения.

— Давление на меня оказывали. Моральное, — тихо говорит «злодей». — Оперативники сами показания написали. Сказали: подпишешь — отпустим под подписку о невыезде.

— Грубое нарушение, — комментирует адвокат.

— Да чего вы его защищаете, — улыбается дознаватель. — Ясно же уже все: за подписку о невыезде невиновный ничего не подпишет.

— У вас не подпишешь, — зеркально улыбается адвокат.

— Ну, я б не подписала, например. — И обращаясь к задержанному: — Оперативники что хочешь тебе могут говорить. Все суд решает. Да и потом, с чего ты взял, что это были оперативники. Ты их фамилии знаешь?

— А в декабре оперативников с Центрального посадили, кстати. Обманом выманивали показания, — задумчиво говорит адвокат.

— А в январе Маркелова[14] убили, — парирует дознаватель. — Работаем или пиздим?

— Я не могу говорить, — вдруг выдыхает «злодей».

— Отказываемся, значит?

— Нет. Дайте воды.

Пол-литровую бутылку «Бонаквы» выпивает залпом. Просит еще.

— Ты сколько не пил? — спрашивает адвокат.

Оказывается, «злодей» не пил, не ел, не ходил в туалет с тех пор, как его привезли в отделение, — с двух часов дня. Сейчас десять.

— Вы охуели? — интересуется адвокат спокойно. — А если у него лопнет что-нибудь?

Конвоируем «злодея» в туалет. Набираем еще воды в бутылку. У меня в кармане — печенье, даю ему на обратной дороге. Жадно съедает, облизывает ладони. Женя шокирован:

— Стажер, ты ебнулась?

Вызываем понятых на очную ставку. Дознаватель ругается — оба показания понятых списаны слово в слово. Переправляет.

Понятые прячут глаза и на вопросы отвечают долго. Показания не сходятся.

Адвокат оживляется:

— Ты видел, как совершалась контрольная закупка? Глазами своими видел?

— Нет, — тихо говорит понятой. — Не видел.

— Он не видел!

— Чего-чего? — переспрашивает дознаватель и смотрит в упор на своего постоянного понятого.

Тот мямлит что-то невразумительное.

— Он не видел. Он сказал, что не видел.

— Да видел он все. Устали мы просто все уже. (Зачитывает показания, сделанные как под копирку.) Подтверждаешь?

— Подтверждаю.

Конвоируем «злодея» обратно в обезьянник.

В дежурке подгоняют отчетность за день — отсылать в округ, дописываются протоколы.

— Сань, дай мне понятых, — просит второй дежурный — Дима.

Из записной книжки имена-фамилии-адреса людей переписываются в бланки досмотра места происшествия. На суде эти мертвые души подтвердят версию следствия.

— А родственники у этого нарика есть?

— Мать, вроде.

— Допросили уже его? Тогда позвони.

Звонит. «Ваш сын у нас. Задержан. Можете подойти, только быстро — его уже увозят скоро».

Тут же начинает оформлять бумагу: «В связи с отсутствием родственников в Москве обеспечить задержанного сменой белья и одеждой по сезону не представляется возможным».

— Давайте перезвоним матери, — предлагаю. — Скажем, какое белье, одежда.

Опера смеются.

— Это стандартная бумага, стажер, — говорит старлей Дима. Заполняется на всех. Вполголоса говорит: «Не думай об этом, не задумывайся даже. Съедешь».

Через четверть часа прибегает мать. Конвоируем в комнату для свиданий с родными. Через пять минут приходит «Шахерезада» — дежурная ГУВД по Москве, ведающая перевозками «пленных». Высокая, черноволосая, изумительной красоты девушка в ватнике скуривает сигареты, жалуется на запару: квартальные отчеты, все как с ума посходили «злодеев» ловить. Увозит пленного.

Собираемся ужинать. Готовим стол — нарезаем колбасу, разбавляем коньяк колой.

Праздники на носу, и менты красочно рассказывают о своих подработках. На низовой должности не прокормишься даже на взятках. Оперативник Вася, который между сутками работает в цветочном магазине флористом, рассказывает, что самые красивые «большие» букеты составляются из мусора — цветов, которые никто по отдельности не купит. Основной вид подработки — охранник. Почти каждый мечтает сменить работу насовсем. Голубая, недосягаемая мечта — налоговая или таможня.

Дима, который в милиции уже семь лет, делится самыми теплыми воспоминаниями:

— Помню, на одной стройке таджики работали. И пиздили сумочки у женщин. Регулярно. За ночь — одна-две терпилы приходят. А мы все этих узкоглазых прищучить не могли. Начальник плешь ест. Ну, в один прекрасный день после суток переоделись в гражданку, позвали друзей, взяли дубинки — и отметелили их по-черному. Они, как тараканы, потом по стройке расползались. Все, ни одного преступления в районе стройки.

Менты одобрительно ржут. Дима продолжает:

— Но это не то. Вот два года назад стояли на мосту в оцеплении. Обходит нас какой-то полковник из округа. Ну то-се: как мы плохо выглядим, какие мы бараны. Ноябрь, снег валит, но река еще не замерзла. И в этот момент с моста сиганула девушка. Я опомниться не успел — а уже бегу под мост и на ходу одежду с себя сдираю. Этот мудак орет вслед что-то. А я с разбегу — в воду. Думал, сердце остановится. Гребу изо всех сил, а ее головы уже над поверхностью не видно. Нырял, глаза холод обжигает, почти ничего не видно. Нашел ее все-таки. Она уже не дышала. Выволок за волосы. На асфальт положил — и рядом рухнул. Меня и ее — в больницу. Говорят, что выжила, но я не знаю — она ко мне не зашла ни разу в палату, стеснялась, наверное. А мне объявили строгач — за то, что кобуру на землю бросил и не слушался приказов старшего по званию. Премию сняли.

Молчим.

— Это самое-самое лучшее мое воспоминание, — говорит Дима.

Опера, хихикая, достают пакетик с травкой. Меня посылают к криминалисту — выпрашивать фольгу. Из пустой бутылки делают бульбулятор.

— Не боитесь?

— Да ладно, все люди.

С окружными дежурками есть договоренность — предупреждать о выезде проверяющих.

Что-то говорят принимающие вызовы телефоны. Не слышим. Наконец самый трезвый из нас подползает к телефону — и начинает ржать в трубку. Мы тут же подхватываем.

— Вы что там, опять обкурились, бляди? — орет трубка. — Вызов принимайте!

Честно пытаемся записать название улицы. Не получается.

На вызов никто не едет.

Мы с Димой тащимся в холл, к официальному стенду. Письмо министра Нургалиева[15] к сотрудникам милиции кажется невероятно, фантастически, непоправимо смешным. Ржем до колик.

Через пару часов непрерывного веселья укладываемся спать в дежурке на диванах. Самый трезвый из оперативников остается дежурить на телефоне. Будят нас почти сразу же.

У окошечка дежурки стоит роскошная блондинка в деловом костюме. Только что на нее в подъезде напали и отобрали сумочку. Она спокойна как удав.

— Сумочка — это ерунда, извините за выражение. Но там мой загранпаспорт. Мне улетать через два дня. Могу ли я получить новый паспорт завтра?

— Ну если только Пронину[16] на мобильный позвоните.

— Владимиру Васильевичу? У него совещание в десять заканчивается, так?

Терпила оказывается менеджером «дочки» «Газпрома»[17].

На «Порше-Кайене» она подвозит нас к месту преступления. На подъездах к дому оперативники морщатся.

— Эээ… Дамочка. Вы бы это… Квартиру бы сменили.

— Почему?

— Тут в соседнем подъезде чурки держат точку. Ну, наркоту толкают. Нарикам деньги нужны. Они на жильцов нападают. Вы не первая такая. Смените квартиру.

— Indeed, придется. Спасибо за совет.

Она не спрашивает, почему бы просто не прикрыть точку.

Возвращаемся в семь.

На полу обезьянника — парень с окровавленной головой и безумными вытаращенными глазами. Две недели назад он получил за грабеж два года условно. А сегодня напился и вдребезги раскурочил арматуриной стекла на девяти машинах. На десятой его взяли. Начал отмахиваться — отметелили.

— Зачем тебе это? — вдруг спрашивает Дима, присев у клетки. — Звейчик, зачем ты это сделал?

— Похуй.

— У тебя же невеста есть. Ты ведь в тюрьму пойдешь, Звейчик. Ты сдохнешь там.

— Похуй.

Дима бежит в дежурку за ключами и судорожно начинает отпирать клетку — с явным намерением Звейчику добавить. Дежурный его притормаживает:

— Нам сдавать его еще. Его и так вряд ли возьмут… А он тебе что, родственник? Че ты кипишь? Чистая хулиганка, молодец, Звейчик, красотуля, давай дальше раскрываемость повышать!

Звейчик пьяно улыбается.

За окном — светло.