Мы были первыми

9

Дядя Егор обрадовался, когда увидел на нас с Колькой красные галстуки.

— Значит, большевистской сменой стали? — загудел он своим басищем на всю улицу. — Молодцы, поздравляю! — и пожал шершавой ладонью руку сперва Кольке, потом мне.

Кадык у него запрыгал то вверх, то вниз.

— Хорошую жизнь никто нам на блюдечке не поднесет, Коля, за нее надо бороться с малых лет. А отец как, не перечит?

— Промолчал, — ответил Колька.

— И то ладно. Уж больно он у тебя крут.

— На него когда как наедет, — по-отцовски усмехнулся Колька.

— Тут дело не в наезде. Он видит, что у сына на груди кусочек красного знамени, под которым сам сражался за свободу, вспомнил, поди, былые годы, вот и промолчал. Боец он стойкий был, да не до конца понял свое место в жизни. Я, мол, себе свободу завоевал — теперь, как хочу, так и живу. А не видит, что кулачье трудовой народ угнетает. Эх, большевика, большевика нам грамотного надо! Он бы твоему отцу открыл глаза-то.

— Костя говорил, что будет в уездном комитете добиваться еще двух учителей для нас. А новые учителя — они все большевики, — сказал Колька.

— Вот и мы их ждем. Куда путь держите? — поинтересовался дядя Егор.

— К Петьке идем, — ответил Колька.

— А мне в кузницу надо. Жнитво на носу, жнейку налаживаем.

Он пошел своей дорогой, мы — своей. Когда проходили по Ерофееву проулку, со двора из-за плетня нас окликнула Настя. Мы подошли к плетню. Настя боязливо огляделась по сторонам, быстро зашептала:

— Коля, я тебя что попрошу, ты сделаешь?

— Хоть в воду, хоть в огонь прыгну! — с готовностью отозвался Колька. Настя опять оглянулась: нет ли кого и, волнуясь, сказала:

— Передай Косте, чтобы он нынче, как смеркнется, пришел к той ветлине, где первый раз мы с ним повстречались.

— Ладно, передам.

— Да чтобы никто не прознал об этом.

— Понимаю, не маленький.

Настя быстро отошла от плетня, мы тоже.

— Айда в нардом, Костя там должен быть, — шепнул мне Колька.

Мы тут же отправились выполнять поручение. Когда Колька отворил скрипучую входную дверь, к его ногам упала сложенная вчетверо записка. Колька поднял ее, развернул.

— Глянь-ка, записка.

— Что в ней написано? — спрашиваю.

— Не разберешь… Как свинья хвостом виляла, — говорит Колька, потом начал по слогам читать:

— Это они Косте грозят.

В это время Костя громко из пионерской комнаты:

— Кто там?!

— Это я с Петькой, — тоже громко отозвался Колька.

— Входите смелее, чего вы там шепчетесь?

— Записку показать ему? — спрашивает Колька.

— Не надо, — говорю я.

Мы вошли в пионерскую комнату. Костя сидел за столом. Он рисовал плакат. Потом положил кисточку, быстро встал и поднял руку над головой:

— Будьте готовы!

— Всегда готовы! — дружно ответили мы, тоже вскинув руку. Пионеры теперь только так здоровались между собой.

Колька забыл, что у него в правой руке записка. Разжал кулак, она и упала на пол.

— Что это? — спросил Костя, поднимая с пола записку.

Мы переглянулись. Деваться было некуда, Колька сказал:

— Толстопузики тебе грозят.

Костя молча прочитал записку.

— Волков бояться — в лес не ходить.

Порвал ее на мелкие клочки и бросил в голландку.

— Ну, как жизнь? — весело обратился он к нам. — По делу пришли или просто так?

— По сурьезному делу, — сдвинул Колька брови.

— Даже по серьезному! Тогда выкладывайте скорее.

— Настя сказала, чтобы ты нынче в сумерках пришел к ветлине, где первый раз повстречал ее.

Костя так весь и просиял.

— Спасибо, ребята. Обязательно приду.

— Только, чтобы ни одна живая душа не прознала об этом, — наказал Колька, даже пальцем погрозил.

Костя улыбнулся.

— Это Настя так просила?

— Да.

— Будет исполнено. Вы-то, надеюсь, умеете язык за зубами держать.

— Умеем, об нас не сумлевайся, сам гляди не оплошай, — еще раз наказал Колька, и мы ушли, чтобы не мешать Косте рисовать.

На улице Колька сказал мне:

— Надо дяде Егору про записку сказать. Тут дело не шутейное. Большевика-лавочника убили, теперь Костю стращать начинают.

— Идем, — говорю, — скажем.

В кузнице дяди Егора не оказалось, дома тоже не было. Он с тремя мужиками, с которыми сложился косить, лобогрейку около завозни налаживал.

Колька отозвал его в сторону, за стенку.

— Что за беда стряслась? — загудел дядя Егор.

— Тише ты баси, — нахмурился Колька, — толстопузики записку Косте подбросили, голову грозят свернуть ему!..

— Так, так!.. А Костюшка-то знает про это? — засипел дядя Егор. Он мог только громко разговаривать, а шепотом у него не получалось.

— Знает.

— Ну и как?

— Говорит: «Волков бояться — в лес не ходить».

Дядя Егор обрадовался.

— Значит, не испугался? Стало быть, небоязливый. Рабочий класс робкого не пришлет. Только вот что, ребята, вы уже не маленькие, понимаете, чем туг дело пахнет. Глядите в оба, прислушивайтесь к разговорам… Ежели заметите что неладное, немедля дайте знать мне. А я ужо с Митей покалякаю. Пусть он с ребятами Костюшку под свою опеку возьмет. Поняли?

— А то как же.

— Вот и хорошо. А теперь ступайте.

Когда мы отошли от завозни, Колька говорит мне:

— Ужо будем с тобой Костю охранять.

— Как охранять? — не понял я.

— Обыкновенно. Я с одной стороны ветел, ты — с другой. Настя-то ведь от Фомки хоронится. По осени он жениться собирался на ней, а она теперь раздумала идти за него. Ей Костя по душе. Фомка теперь и бесится. Каждый вечер подсылает кого-нибудь из попенковой банды следить за ней: не встречается ли она с Костей. Только смотри, чтобы ни Костя, ни Настя не заметили тебя, а то подумают: мы подглядываем за ними. Костя осерчать может. Наше дело, чтобы им не помешал никто. А коли опасность нагрянет, упредить их или Митьку с мадьярами на помощь позвать. Уразумел?

— Чего же тут не понять? Когда выйдем на охрану?

— Как солнышко сядет, чтобы там быть.

На этом и порешили.

Перед закатом солнца я незаметно прокрался в Семеновы ветлы. Облюбовал себе на крохотной полянке местечко под кустом, неподалеку от той ветлины, где Настя будет Костю дожидаться, и сел там. Тропинка рядом. Кто пойдет по ней — сразу увижу. Кроме тропинки, через эту заросль нигде не пролезешь: густая очень. Не успело солнышко спуститься за гору, а Костя уже тут как тут, будто из-под земли вырос. Он прошел к ветлине и стал там ждать. Начало смеркаться, а Насти все нет. Стемнелось, а она все не идет. Косте, наверно, сделалось не по себе. Он принялся ходить по тропинке то туда, то сюда.

Взошел горбатый месяц, стало немножко светлее. Вдруг со стороны огородов зашуршали ветлы. Костя от ветлины метнулся в ту сторону, и в двух шагах от меня встретился с Настей. Они остановились друг против дружки.

— Настенька! Наконец-то!.. — обрадовался Костя.

— Заждался?

— Думал: не придешь.

— Отец только сейчас вышел из дома с мужиками покалякать.

— А разве он тебя на улицу не пускает?

— Нет, — тихо ответила Настя.

— Почему?

Настя молчала.

— Ты плачешь?! — удивился Костя. — Скажи, что случилось? — Он за плечи притянул ее к себе.

Она уткнулась ему в грудь лицом. Чуть слышно, с запинкой, сказала:

— У нас в-ворота дегтем в-вымазали… Срам на все село… Вот батюшка и разгневался на меня.

— Какая мерзость!.. Кто мог это сделать?

— Фомка, кто же, окромя него?

— Негодяй! И как ты могла проводить с ним время?

— А куда денешься? У нас так заведено: не пойдешь гулять с парнем — он изобьет тебя. И замуж тоже: за кого просватают, с тем и живи. Мне еще подружки завидуют: жених богатый, будешь жить с ним, как барыня! Он ведь сам себе хозяин. Отец-то у него хворый, не нынче-завтра помрет. А про то, что он постылый мне, им и горя мало. Ой, что же мы стоим с тобой? — спохватилась она. — В ногах правды нет. Присядем вот туточки на травку.

Они сошли с тропинки и сели под кусточком напротив меня.

— Я поговорю с твоим отцом. Наши с тобой отношения чистые. Он поймет это, — заговорил Костя, — главное, чтобы ты любила меня.

— Да если бы ты не люб был мне, нешто я пошла бы к тебе тайком на свидание?! — воскликнула Настя. — Но как же мы жить-то с тобой станем? У тебя ни кола, ни двора, и у меня всего приданого, что на мне.

— Настенька! Для меня самое дорогое приданое — твое сердце! — с жаром сказал Костя. — Наше с тобой богатство — мы сами. Нам еще рано создавать семью. Мне едва минуло восемнадцать лет, а тебе нет и семнадцати. Нам сперва надо учиться. Вот создам я на селе крепкую комсомольскую организацию, подготовлю себе надежную замену, и мы поедем с тобой в город на учебу. Я стану инженером, а ты — певицей!

— Господи! Как послушаю твои речи — у меня, словно крылья отрастут. Дышать станет вольготнее, на душе посветлеет!.. А может это — все сказки? Поди, только одни красивые слова?

— За эти «сказки», Настя, революционеры на каторгах гибли, в тюрьмах томились. Рабочие и крестьяне в гражданскую войну реки крови пролили, тысячи своих голов сложили. Дорогой ценой досталась нам наша родная Советская власть. А мы эту народную власть должны теперь укреплять, строить новую жизнь!

Тебе непременно надо вступить в комсомол, непременно! — воскликнул Костя.

Настя испуганно посмотрела на него.

А Костя все так же с жаром продолжал убеждать ее:

— Новую жизнь, Настенька, тебе никто на расписанном блюдечке не поднесет!.. За свое счастье надо бороться, надо своими руками, своей волей, своим умом создавать его!..

— Говорят: девушкам-комсомолкам курить надо будет. Это правда? — робко спросила Настя.

— Че-пу-ха! Я — мужчина, и то не курю.

— А еще говорят; косы надо будет непременно обрезать.

— Тоже ерунду говорят, чтобы только девушек запугать. Зачем обрезать такие замечательные волосы?

Костя взял в руку распущенный конец Настиной косы и ласково погладил его.

— Нравится? — игриво спросила она.

— Очень! — тут Костя поднес конец косы к своим губам и нежно поцеловал его.

Настя тихонько засмеялась. Потом приблизила свое лицо к лицу Кости. Губы их очутились совсем рядом…

Только теперь я спохватился, что не охраняю их, а вроде бы подсматриваю за ними. Это не дело.

Тихонечко-растихонечко, чтобы ни одна веточка подо мной не хрустнула, ни один листочек не шелохнулся, отполз в сторонку. Потом встал, все так же без шума отошел подальше. На маленькой плешинке опять уселся под ветлиной. Теперь мне стало и не видно и не слышно Костю с Настей. Зато сразу сделалось скучно.

«Зря, — думаю, — Колька затеял всю эту канитель. Никто их не думает искать. Кому больно надо?»

Кособокий месяц уже высоко вскарабкался на небушко и был теперь не багряный, а серебряный.

Меня начало клонить ко сну, я стал клевать носом. Но тут слышу чьи-то шаги. Я притаился за деревом.

Боязливо озираясь, на плешинку вышли попенок с хилым Федькой. Остановились.

— Нет их тута, — зашептал Федька.

— Поищем лучше. Фомка сказал: ежели найдете их, гривенник получите, — тоже шепотом ответил попенок, — а гривенник на дороге не валяется. Мы на него в лавке фунт пряников или конфет купим.

— Может, она дома посыпохивает, а мы тут лазим, — твердит свое Федька и все по сторонам башкой крутит.

— Фомка девку одну подсылал к ним. Говорит: до коров дома крутилась, а как завечерело — куда-то улизнула.

— Может, они в другом месте…

— Фомка во все стороны наших ребят разослал. Только скорее всего тут они. Потому как близко ей: вышла на зады, по подсолнечникам прокралась и в ветлы. Ну, айда еще чуточку походим, вроде бы бездомовного теленочка ищем.

— Боязно, — признался Федька, — такая темь!.. Как бы на лешего не нарваться…

«Ну, — думаю, — если про лешего заговорили — самое время наступило их напугать». И так жалобно застонал, что у самого волосы дыбом встали.

— Слыхал? — попятился трусливый Федька.

— Чего? — насторожился и попенок.

— С-стонет кто-то!.. О-опять…

— П-п-померещилось т-тебе, — начал тоже заикаться попенок.

Тут я завизжал страшным голосом, как кошка, когда ей дверью хвост больно прищемят.

— Свят, свят, — забормотал попенок.

— Чур меня, чур, — взмолился Федька. Они, насмерть перепуганные, задали невиданного стрекача.

Но попенок запутался в траве, упал.

В руках у меня была хворостина тонкая, гибкая. Я выскочил из-за дерева и давай его стегать по хребтине, что есть силы.

— Карау-у-ул, спаси-и-ите-е-е! — завопил он истошным голосом.

А я щелкаю зубами, рычу:

— Р-р-р-ы, га-а-ам!..

Он вскочил на ноги и как полоумный понесся к селу. Я пульнул ему вдогонку ком земли.

Ко мне подбежали Костя с Настей. Они держались за руки.

— Что здесь случилось, кто кричал? — спрашивает меня Костя, и Насте: — Да не бойся ты…

— Попенок с дружком вас разыскивали, а я их шуганул, — говорю ему.

— Но ты как здесь оказался?

Я не знал, что ему сказать. Тут появился Колька на выручку мне, говорит:

— Узнали, что Фомка послал их, вот мы и пошли за ними.

— И ты здесь?! — удивился Костя.

— Видишь, а спрашиваешь.

— Я говорила тебе, что Фомка выслеживает нас, — шепнула Настя.

— Вот это телохранители у меня! — покачал головой Костя. — Только вам давно пора домой, ребятки.

— Я тоже побегу, — говорит ему Настя, — батюшка не застанет меня дома, опять осерчает.

— До свидания, Настя! Спокойной ночи. А главное — ничего не бойся.

— Прощай, — сказала Настя и скрылась в кустах.

— Пошли, — скомандовал нам Костя.

— Надо незаметно разойтись, — говорит Колька.

— Пусть будет по-твоему, конспиратор, — улыбнулся Костя. — Исчезаю! Он сразу будто сквозь землю провалился. Мы с Колькой по высоким подсолнухам вышли к проулку, а на притихшей безлюдной улице разошлись всяк в свою сторону.