Мы были первыми

8

В ночное выехала целая кавалерия — человек тридцать. Колька сказал:

— Еще никогда вместе так много не собиралось.

Тут был и пухлощекий попенок на своем буланом жеребчике, и его дружок, плешивый Афонька — Фомкин брат, такой же, как Фомка, пучеглазый, тоже на жеребце, и сынок Тараса Нилыча Федька — хилый парнишка.

Под Колькой был мерин-гнедок, лошадь добрячая. И только теперь я увидел, какая плохая у нас лошаденка: старая, пузатая, хвостик жиденький, да и тот зачем-то набок своротился.

Правду мама сказала: «Плохо быть бедными».

Под богатеями жеребцы плясали, грызли, удила, а мой мерин стоя спит.

— Все в сборе? — спросил Костя.

— Все-е-е! — грянули мы в ответ.

— Тогда поехали! — скомандовал Костя.

Кони застучали копытами. Собаки нас провожали дружным разноголосым брехом, а люди удивленно смотрели вслед: что за конница нагрянула? Мы выехали из села. Сразу перед нами раскинулась бесконечная степь. Потом мы свернули с дороги и прямиком поехали к березняку. На пути нам повстречался глубокий обрывистый овраг, шириной сажени две.

— Объезд далеко? — спросил Костя.

— С версту повыше, там овраг кончается, — ответил Колька.

Но тут Афонька подъехал на своем вороном жеребце на самый край оврага. Конь захрапел и стал боязливо пятиться.

— Не возьмет, — вздохнул Афонька и повернул обратно.

— А, может, кто перемахнет? — начал подзадоривать попенок ребят. Потом с насмешкой крикнул мне: «Эй, ты, детдомовский! Ну-ка на своей кривохвостой перелети на ту сторону!»

Его дружки засмеялись. У меня от обиды сердце защемило. Захотелось треснуть кулаком попенка по пухлой морде.

Но тут я увидел, как побледнел Колька. Глаза у него сощурились, ноздри раздулись. Он тронул Гнедка к самому обрыву. Гнедок посмотрел на дно оврага, понюхал, потом нетерпеливо стал бить передним копытом по земле. Колька ласково потрепал его по шее.

— Что ты хочешь делать? — забеспокоился Костя.

Стиснув зубы, Колька отъехал сажен на пятьдесят и повернул коня к оврагу.

— Коль, не надо, — жалобным голосом попросил Васька и начал дрожать, как осиновый лист.

— Не говори под руку, — толкнул его в бок одноглазый Степка, — помешать можешь.

Колька еще раз погладил коня. Тот, закусив удила, нетерпеливо переступал ногами.

— Вперед, Гнедко! — выкрикнул Колька и стегнул его поводом.

Гнедко, вытягиваясь в струнку, словно полетел к оврагу. Мы затаили дыхание. Овраг все ближе, ближе…

Васька закрыл лицо ладонями, а Гнедко в этот момент — раз! — и ласточкой перескочил на тот бок.

— Молодец! — выкрикнул Костя.

Колька глубоко вздохнул, улыбнулся и опять похлопал верного Гнедка по шее.

— Наш Буденный скорее себе голову свернет, чем толстопузикам поддастся, — с гордостью сказал Степка. Глаз его радостно сверкал. Мы все тронулись в объезд.

Когда подъехали к березняку, солнышко уже закатилось. Начало смеркаться. Мы спутали каждый свою лошадь, потом стали собирать сухие дрова. На опушке развели костер. Постелили на траву кто чапан, кто попону, с шумом расселись вокруг огонька.

— Картошки с собой захватили? — спросил сразу всех Костя.

— Вестимо, — ответил рассудительный Степка, — нешто в ночное можно без картошки.

— Вот как жару много наберется, тогда картошку посадим, а сейчас давай про этих, как их?.. Про пивонеров рассказывай, — торопил Колька.

Костя посмотрел на него, улыбнулся. — Не пивонеров, а пи-о-не-ров. Ну, что же, давайте поговорим о пионерах.

Он подкинул несколько палочек в костер.

— Вы все слыхали, что до революции в нашей стране хозяевами были царь, помещики да фабриканты, а крестьяне, рабочие гнули на них спины от зари до зари.

— А потом дали буржуям по загривку и стали жить хорошо! — выкрикнул Колька. — Это мы знаем тоже.

— Правильно, Коля, но случилось это не сразу и не так легко, — продолжал Костя, — крестьян и рабочих надо было сперва организовать, а затем поднять на борьбу с царизмом. Сделали это Ленин и его верные друзья — революционеры-большевики. Царь их ссылал на каторгу, гноил в тюрьмах, расстреливал, но они продолжали бороться за народное счастье и победили!

Теперь Колька смотрел Косте прямо в рот, ловил каждое его слово.

— Но вы, ребята, знаете, что все люди стареют, потом умирают. Кто же придет на смену умершим большевикам? Откуда наша партия будет брать пополнение?

Мы только переглянулись и не знали, что ему ответить.

Костя разъяснил нам.

— Владимир Ильич Ленин создал Коммунистический Союз Молодежи, сокращенно — комсомол. Мы, комсомольцы, и есть помощники партии. Подрастем, наберемся ума-разума, а потом сами станем большевиками.

— А здорово он придумал! Так большевики никогда не переведутся, — опять не утерпел Колька.

— Ленин, Коля, был великий и мудрый человек. Но когда все, теперешние комсомольцы, мы станем большевиками, тогда откуда наша партия будет брать пополнение? — хитро прищурился Костя.

— Мы вырастем и сделаемся комсомольцами, — быстро ответил Колька.

— Молодчина! — хлопнул его по плечу Костя. — Но чтобы ребята не ждали до семнадцати-восемнадцати лет, Владимир Ильич создал детскую Коммунистическую организацию, которую и называют пионерия. Пионер — значит первый, самый молодой, юный большевик. Пионер — верный помощник комсомола и большевистской партии. Каждый пионер носит на шее красный галстук, частицу нашего знамени.

Тут Костя вынул из нагрудного кармана гимнастерки маленький красный сверточек.

— Вот это и есть пионерский галстук. У него три конца: большой — партия, поменьше — комсомол, маленький конец — пионеры. Галстук повязывают на шею вот так. Тогда все три конца: партия, комсомол, пионерия соединяются в крепкий, нерушимый союз — узел.

— А у нас в селе тоже будут пионеры? — допрашивался Колька.

— Обязательно! — ответил Костя и начал объяснять нам, кого принимают в пионеры, каким должен быть пионер.

— А пионеры богу молятся? — это Васька спросил.

Костя засмеялся.

— Пионеры в бога не веруют.

— Эге, вот это ничего себе! — удивился Афонька. — Тогда никто не пойдет в твои пионеры.

— Ты не пойдешь — и не надо, а за других не ручайся, — покосился на него Колька.

— А ты пойдешь? — не унимался Афонька.

Колька немного подумал, потом твердо сказал:

— Пойду!

— Как же ты, такой задира, будешь без драки жить? Ведь сказали тебе: «Пионер — всем ребятам пример». Значит, и драться им нельзя, — с усмешкой сказал попенок.

Колька растерянно посмотрел на Костю.

— Неужто совсем нельзя?

— За правое дело, Коля, драться можно и нужно! На пионерских сборах мы будем об этом и о многом другом говорить подробно.

— А когда ты станешь в пионеры принимать? — не унимался Колька.

— Завтра вы поговорите со своими родителями, а послезавтра все, кто хочет вступить в пионеры, приходите в 12 часов дня в клуб. Там, в красном уголке, будет прием в пионеры.

— А коли отец с матерью не дозволят, тогда как? — уставился Степка на Костю.

— Постарайтесь убедить их, но если они будут упорствовать, то за дело Ленина можно бороться без воли родителей. А теперь давайте разучим пионерскую песню. Называется она «Юный барабанщик». Я буду петь, а вы постарайтесь запомнить слова и мотив песни.

Он запел:

У Кольки оказался хороший слух, он сразу подхватил мотив, зато я слова хорошо запоминал.

А когда Костя пропел четвертый куплет:

Васька расплакался.

— Ты что? — спросил его Костя. Васька, всхлипывая, ответил:

— Жалко его…

Попенок засмеялся.

— Э-э, от песни раскис!.. Плакса, три копейки вакса!

Костя строго посмотрел на него.

— Тут смеяться нечего. Мне тоже жалко его, юного барабанщика. Но послушай, Вася, конец песни.

— Понимаешь, Вася, мальчик погиб за рабоче-крестьянское счастье, зато песня живет, и люди всегда будут помнить о нем.

Песня всем очень полюбилась, особенно Кольке. Он все время напевал ее, то и дело спрашивал меня:

— А дальше какие слова?

Потом мы стали резвиться: прыгали через костер, играли в чехарду. Под конец наелись печеной картошки и улеглись спать. Стало тихо. Только слышно, как трещал костер, фыркали лошади да кричала перепелка: «Спать пора! Спать пора!».

Над нами усыпанное звездами небо. Под нами душистая мягкая трава. Рядом притих черный лес. А далеко за холмами на полночь с заката на восход прокрадывалась заря.

На другой день под вечер Колька собрал нас в землянке, которую мы смастерили в канаве на гумне. Землянка эта называлась «штаб буденовской армии», над ней все время развевался красный флажок.

Кольке не терпелось узнать: все ли ребята завтра вступят в пионеры. Ребята молчали, сопели, глядели в разные стороны.

Колька нахмурился.

— Вы что, подавились?

Тогда Степка, почесывая себе коленку, виновато пробубнил:

— Мамака сказала мне: «Ежели в антихристы запишешься — домой не приходи».

— А мой тятяка говорит: «Я тебе такого пиванера пропишу, ни сесть, ни лечь нельзя будет», — заговорил другой парнишка.

Васька вздохнул:

— Лелека грозилась мне голову оторвать и собакам выбросить.

— «Мамака, тятяка, лелека», — передразнил их Колька. — Царь революционеров на каторгу ссылал, в тюрьмы сажал, убивал, а они все одно боролись против него, а вы хворостинки испугались. Меня тоже ведь за это по головке не погладят.

— А чего тебе дома сказали? — упорно допытывался Степка.

— Ничего.

— Вот видишь! — злорадно усмехнулся Степка. — Тебе-то хорошо…

— Я без спроса вступлю, — тихо пояснил Колька.

Ребята переглянулись. Степка удивленно вытаращил свой единственный глаз. Мы все понимали, что это значит, понимал и Колька.

Чтобы как-нибудь ободрить его, говорю:

— Я тоже без спроса вступлю.

Колька с радостью взглянул на меня. Но я-то хорошо знал, что мне за это дома ничего не будет, а вот ему…

Как вспомню его грозного отца — у меня сразу мурашки по спине забегают. Степка, решив хоть немножко оправдаться, сказал:

— Ты, Коль, считай, что мы тоже пионеры, только без галстуков, а когда вырастем большими, сразу вступим в комсомольцы. Тогда отец с матерью, небось, побоятся пороть нас.

И вот мы в красном уголке клуба. Нас всего-навсего пятеро. Четыре мальчишки и одна девчонка Таня. Тихая, глаза синие. Мама, наверно, вот такая была девчонкой. Только у мамы нос вострый, а эта курносенькая.

В селе детдомовских ребят много, а вступали в пионеры только мы трое: я, Андрюшка и еще один Славка — отчаянный.

Его здесь прозвали живорез, хотя он сроду никого не резал, только складной ножик всегда с собой носил. Один раз толстопузики хотели его поколотить, а он выхватил свой ножик да за ними. Они врассыпную от него. С тех пор боятся Славку, как огня, и прозвали живорезом.

Жил Славка там, где и Андрюшка, в Оторвановке, поэтому я редко с ним встречался.

Мы думали: Костя огорчится, что нас так мало вступает в пионеры. Но он не тужил, весело улыбался, говорил нам:

— Не горюйте, ребята! Вас мало, зато вы — самые смелые, решительные! Вы будете стойкими юными ленинцами. Пройдут многие годы, вы станете комсомольцами, потом — большевиками. Когда вас пригласят на пионерский сбор и попросят рассказать, как создавалась в селе пионерская организация, вы с гордостью скажете им: «Мы были первыми!».

Отныне красный уголок будет называться «пионерской комнатой». Здесь мы будем проводить пионерские сборы, здесь будет храниться пионерское знамя и здесь под красным знаменем, перед портретом Владимира Ильича вы дадите пионерскую клятву верности делу партии. Здесь я повяжу вам на шею красный галстук — цвета рабоче-крестьянской крови, пропитой за свободу.

Мы выстроились в одну линию перед большим портретом Ленина на стене.

Костя открыл на столе картонную коробку, достал из нее отутюженный огненный галстук. Мы замерли. Мне казалось, что сейчас произойдет такое, чего уже никогда больше не будет. Я стану другим.

Костя подошел к Кольке и повязал ему на шею красный галстук. Другой повязал мне, и так всем по очереди. Потом он встал под портретом Ленина, приставил к левой ноге древко алого знамени с золоченой бахромой по краям, скомандовал: «Смирно!» и начал произносить слова пионерской клятвы, мы все хором повторяли их:

— Я, юный пионер СССР, перед лицом своих товарищей…

Когда мы повторяли: «…клянусь быть верным…», у меня от волнения все похолодело, даже слезы на глазах навернулись.

— Пионеры! За дело Ленина будьте готовы! — призвал нас Костя, держа правую руку ребром ладони над головой.

Мы тоже вскинули руки и дружно грянули:

— Всегда готовы!

И опять у меня мурашки по спине пробежали.

А в зале было много ребят. Они смотрели на нас во все глаза, завидовали нам.

— Вольно, — скомандовал Костя, — вот теперь вы пионеры. Этот торжественный момент останется у вас в памяти на всю жизнь. Скоро я поеду в уком комсомола и привезу вам горн, барабан. Буду там добиваться, чтобы к началу нового учебного года к нам в село прислали еще двух учителей. Тогда дети все до одного будут охвачены учебой. У каждого класса станет свой учитель. Заведующим школой будет другой. Тогда ваше пионерское звено вырастет в большой пионерский отряд. А теперь давайте веселиться.

Он взял гармонь и заиграл «Юного барабанщика». Мы начали подпевать. Когда песня кончилась, Костя с ходу мастерски запереборил веселую плясовую. Славка, показывая в улыбке щербатину, начал лихо отплясывать. Он был большой мастак по этой части. Когда беспризорничал, на базарах да под окнами домов песни распевал, ногами крендели выписывал: на пропитание себе так зарабатывал. Глядя на него, Таня тоже пустилась в пляс. Руки в боки да так хорошо выбивает — загляденье. Тут уж Славка разошелся вовсю! То вприсядку подскакивает, словно мячик, то волчком начал кружиться. А мы все в ладоши подхлопываем.

Когда досыта навеселились, пошли по домам; Андрюшка со Славкой — к себе в Оторвановку, Таня — вдоль речки на свой конец, а мы с Колькой — на свою сторону. С нами были Степка, Васька и еще несколько ребят.

Колька шел с высоко поднятой головой и только изредка кой-когда косил глаза на концы своего галстука. Он был в белой ситцевой рубашке, и галстук от этого казался еще краснее.

У моста нас встретил попенок со своей оравой. Они начали галдеть нам вслед, обзывать, улюлюкать, свистеть!..

— Э-э, нехристи, безбожники!..

— Красные сопли висят!

— Ироды, христопродавцы!..

Но близко подходить боялись, как бы им взбучку мы не дали.

— Отбуздыкаем их! — говорит Степка Кольке.

— Мне теперь дуриком связываться с ними нельзя. Я буду драться только за правое дело. А ты, ежели хочешь, валяй.

— Мне-то что!.. Они ведь над тобой смеются.

— Собака лает — ветер относит, — спокойно ответил Колька.

— Ну, как хочешь, — недовольно проворчал Степка, кося глазом, — тогда мы домой пойдем.

Он с ребятами пошел в одну сторону, а Колька, Васька и я — в другую.

Попенок о чем-то пошептался со своими дружками и побежал во все лопатки вдоль реки.

— Куда это они припустились так шибко? — спросил я Кольку.

— А я почем знаю.

Мы прошли еще немного. Вдруг Колька остолбенел и хлопнул себя сердито ладонью по лбу:

— Эх, я — дурацкая стать!.. А Таня-то?!. За мной! Он повернул обратно и, что было мочи, припустился вдогонку за попенком.

Мы с Васькой побежали за ним.

Огляделся по сторонам, но Степки с ребятами уже не видно было. Колька вихрем несся по тропинке, только ветки ветел шелестели. Увидел: на полянке Таня прижалась спиной к ветлине, глаза у нее большие, испуганные. Ладонями она прикрывала на груди красный галстук, за который хотели вцепиться ребята. Они дергали ее за косы, выли, скалили зубы, бесновались:

— Снимай свою тряпицу, а то дух из тебя вон!

— Ишь, бойкая выискалась!

— Мы тебя проучим, покажем, где раки зимуют!

Их было шестеро. Колька на бегу снял свой галстук и сунул в карман.

— Бей толстопузиков!

Не раздумывая, кинулся в самую гущу.

Они, как увидели, что нас только трое, не разбежались, а дружно набросились на Кольку.

Мне боязно было ввязываться в драку: ведь их целая гурьба, но я поборол свой страх. Чтобы кто не схватил меня за галстук, я тоже снял его, сунул за пазуху (кармана у штанов не было), полез в драку. Меня сразу сбили с ног. Плешивый Афонька, по кличке Чухча, — значит, свинья, — больно стукнул меня по зубам. Но я тут же вскочил и со злостью так начал молотить по башкам кулаками — только держись!

А Васька-бояка оробел: стоит в стороне, дрожит да приговаривает: — Так их, так!.. По морде, по сусалам!.. Еще, еще!!!

Зато Колька бился за троих. Я еще не видел, чтобы кто-нибудь так ловко мог драться. Он вертелся вьюнком, кулаки его мелькали, как молния. То один, то другой толстопузик летел на землю от его сильных ударов, а Кольку никак не могли сбить с ног.

Вот ему удалось треснуть попенка прямо по веснушчатому носу. У того ручьем побежала кровь. Попенок, нагнувшись, вытянул шею и пошел в сторону, шмыгая расквашенным носом.

А в это время я так трахнул Афоньку по выпученному глазу, что он вскрикнул, зажал сразу обеими руками глазницу. Заскулил, закрутился, как червивый баран, потом побежал прочь по узенькой стежке.

Тут уж и остальные пустились наутек.

Теперь Васька расхрабрился: стукнул одного вдогонку кулаком.

Мы не стали преследовать наших заклятых врагов, пускай удирают.

— Я ка-а-ак звездану Мусу гололобого по бритой башке — он так кубарем и покатился! — хвастался Васька.

Колька даже не взглянул на него. Он тяжело дышал. Ноздри у него раздувались, будто кузнечные мехи. Черные глаза блестели, как яркие звездочки. Вынув из кармана галстук, тряхнул его, потом накинул себе на шею.

— Поправь воротник, — повернулся он ко мне спиной и завязал на груди вечный нерушимый узел.

Таня все так же стояла под ветлиной: прижимая руки к груди, таращила на нас глаза.

Колька отдал ей пионерский салют:

— Всегда готов!

Потом улыбнулся, спросил:

— Испугалась?

— Да-а-а, их вон сколько накинулись…

— Не бойся. Если опять полезут — скажи мне. Мы отобьем у них охоту наших пионеров обижать. Ступай.

Таня облегченно вздохнула, поправила свой галстук и засеменила по извилистой тропинке.

Мы тоже пошли домой. Губы у меня распухли, из десен сочилась кровь. У Кольки тоже лицо было в ссадинах.

А вот как еще встретят его дома с пионерским галстуком? Я решил пойти вместе с ним.

«Может, — думаю, — при мне не так сильно будут его бить».

Только отворил Колька калитку, а дядя Никита — вот он!

— Это что за тряпицу повесил? — спросил насмешливо.

Отец хотел дотронуться до галстука — Колька неожиданно резко ударил его по руке и прямо-таки с визгом закричал:

— Не тронь рабоче-крестьянскую кровь!

Дядя Никита усмехнулся, двинул густыми бровями:

— Ежели рабоче-крестьянская, стало быть, моя кровь тоже там есть.

— Тогда зачем же ты пионерский галстук тряпицей называешь? — тихо спросил Коля, глядя в землю.

— А что означает этот самый… пионер-то?

Колька посмотрел на отца снизу вверх.

— Пионер — значит юный ленинец, маленький большевик.

— Во-он что!.. А много вас таких большевиков сыскалось?

— Пятеро.

— И только? Жидковато.

— Ребята родителей боятся, — пояснил Колька.

Дядя Никита опять усмехнулся.

— А ты, значит, не боишься?

Колька насупился, молчит.

— Что рыло-то все в царапинах? Опять дрался? — нахмурился отец.

— Они нашу пионерку били, мы заступились, — чуть слышно оправдывался Колька.

— Они и вам бока наломали?

Тут уж я не вытерпел.

— Не они нам, а мы им! Хоть их было шестеро против нас двоих.

Дядя Никита взглянул на меня своими грозными глазами, но ничего не сказал.

— Станет ли теперь мать большевика обедом-то кормить? — с усмешкой молвил он и пошел по своим делам.

Колька сразу повеселел. Мать у него добрая. Он с порога заявил ей:

— Мама, я теперь пионер. Богу молиться не буду!

— Отец узнает — задаст перцу.

— Он уже знает. Давай-ка, мама, скорее обедать. Есть до смерти хочу!

Мать начала собирать ему на стол.