Мы были первыми

4

Прошла целая неделя. За это время Прошка не сказал мне ни слова. Он опять стал молчаливый.

В воскресенье Груня ушла в церковь, и мы остались одни.

Я, свесив голову с печки, смотрел, как кошка подкарауливает мышь. Прошка, убрав скотину, вошел в избу. Разделся, потоптался у порога, потом тихо спросил меня:

— Хочешь, я тебе жужжалку сделаю?

Я очень обрадовался.

— Конечно, хочу! Сделай, пожалуйста.

— Подай мне щепку.

Я взял сухую щепку, слез с печки. Прошка сел на лавку и принялся ножом стругать щепку, а я стоял рядом и смотрел.

— Достань за трубой в ящике шило и клубочек ниток суровых.

Быстро подаю ему шило с нитками.

Он осторожно, чтобы щепка не треснула, проколол в ней шилом две дырки. Потом оторвал от клубка нитку, длиной с аршин, продел в дырки концы, связал их. После этого передвинул щепочку на средину, а нитку нацепил на указательные пальцы, помахал перед собой, чтобы нитка закрутилась в одну сторону, и потихоньку стал натягивать ее. Щепка быстро закружилась то в одну сторону, то в другую и запела: ж-ж-ж… ж-ж-ж…

— Я, дай я попробую! — закричал от нетерпения.

— Так, ведь, тебе и сделал, — улыбнулся он.

Я быстро надел нитку на пальцы, замахал в одну сторону, а потом плавно начал растягивать. Жужжалка запела. Тут вошла румяная с мороза Груня.

— Мама, гляди, мне тятя жужжалку сделал! — крикнул я. Потом я видел, как она за голландкой украдкой смахивала слезу. С этого дня жизнь у нас пошла веселее. Отец мастерил мне игрушки, учил плести разные корзинки, лукошки, которые у него здорово получались. И только иногда он вздыхал:

— Кабы не та беда, славно бы мы с тобой зажили, Петруша!

— Мы и так славно живем! — говорю ему.

Он, опять вздыхая, молча гладил меня по голове. А когда на дворе поднималась метель, отец не находил себе места.

— Воет, опять воет!.. Как из прорвы дует, сатана!..

— Не замай ее. Метет, на то и зима, — говорила мать.

— Тебе не замай, а у меня она душу наизнанку выворачивает, окаянная!

Я старался его как-нибудь развеселить: рассказывал ему про свою беспризорную жизнь, играл с ним в щелчки.

Потом буря утихала, отец успокаивался, и мы опять по вечерам начинали плести кузовочки, шаболы-поварешки, которыми достают вареные яйца, пельмени, галушки.

Как-то раз в сильный мороз, когда я был один дома, к нам пришел дядя Ваня.

Борода и усы у него так заиндевели, что я сперва не угадал его. Зато он сразу узнал меня.

— Здорово, Петя-петушок, золотой гребешок! Вот ты где себе насест устроил. Знатно! Там тебя никакой мороз не проймет. А где же хозяева?

— Ушли в село по своим делам.

— А ты домовничаешь? Ну, что же, оно к лучшему. Покалякаем с тобой по душам, без помех, — все это он сказал, стоя у порога, а я сидел на печке. — А что же ты не приглашаешь меня сесть, али не рад, что я пришел?

— Рад, дядя Ваня! Садись вон на лавку.

— Благодарствую.

Он сел на лавку. Снял шапку, рукавицы, положил их рядом. Потом начал сосульки с усов сдирать.

— Звенят треклятые, как бубенцы на борзой тройке, — добродушно сказал он. — Ну, Петя-петушок, перво-наперво передаю тебе низкий поклон от Андрейки. В таком разе, Петя, полагается говорить «спасибо», — подсказал мне.

— Спасибо, дядя Ваня!

— Мы с ним ума не приложим: куда ты запропастился?! В школе, говорят, тебя нет, на селе не видно. Не иначе, думаю, в другую деревню увезли. А намедни в сельсовете председатель надоумил меня: «Сходи, говорит, на отруб к Прошке Хлебнову, у них парнишка из приюта живет, может, он». Ан, ты и есть! Ну, как поживаешь?

— Живем помаленьку.

— А в школу почему не ходишь?

Я молчал.

— Та-ак… Значит, сор из избы выносить не хочешь? Дело твое. Только, Петя, нам с тобой в прятки играть не пристало. Мне говори все без утайки. Я к тебе с добром пришел. Ежели тебе тут не по душе, али обижают тебя — скажи, в другой дом возьмут. У меня сосед-столяр — золотые руки! Живет в достатке. Не пьет, не курит и душой добрый. Баба у него — тоже сердечный человек. Он летом на отходе работал, а когда вернулся — ребят-то в коммуне всех уж разобрали. Ой, как он тужил! Может, пойдешь к нему?

— Нет, дядя Ваня, никуда я отсюда не пойду. Тятя с мамой хорошие, меня не обижают. А в школу не хожу, потому что беда у нас маленькая случилась. Теперь на лето в школу пойду.

— Ну, и ладно. На том и порешим. В энто воскресенье, ежели погода не испортится, Андрюшу к тебе на провед пришлю. Мы с ним в Оторвановке живем, далеконько до вас. У нас в Глушице улицы, словно бурей, разметало в разные стороны: одна там, другая здесь. Вашу избушку на зады отбросило, а наша Оторвановка и вовсе за версту от села очутилась. А знаешь, что я подумал, Петушок? — весело подморгнул он мне.

— Что? — засмеялся я.

— Скажи своему тяте, чтобы он тебе раздобыл букварь, тетрадку с карандашом. Андрюшок станет по праздникам ходить к тебе да буквы показывать. Ежели будешь стараться, весь букварь за зиму пройдешь, то на лето тебя сразу во вторые посадят.

— Ой, дядя Ваня, вот здорово ты придумал!..

— Еще бы! С моей головой только державой править.

Он посидел еще немного, поговорил, потом собрался уходить.

— Ну, бывай здоров, Петушок.

— До свидания, дядя Ваня. Приходи еще к нам!

— Непременно приду твою науку проверять.

Он нахлобучил шапку, надел рукавицы и ушел.

На другой день мама принесла мне из кооперации новенький букварь, тетрадок в клетку и в косую линейку, карандаш, ручку с пером, резинку.

Не дожидаясь, когда придет Андрюшка, я начал разглядывать букварь. На первой страничке нарисована картинка: девочка стоит в лесу и кричит «а-у!». Значит, первая буква «а», вторая «у» — догадываюсь быстро.

Рядом эти буквы стоят задом наперед: «у-а».

— Мама! Я читать умею. Слушай: а-у, у-а.

— Сам научился? — всплеснула она руками.

— Сам.

— Теперь садись, пиши эти буквы. Может, самоучкой букварь осилишь. Ты, видать, смышленый у нас.

Я взял карандаш и начал с букваря срисовывать в тетрадку сперва строчку письменную букву «а», потом «у». Получилось очень похоже.

Пришел со двора отец.

— Проша, посмотри, как хорошо наш сынок пишет!

Он подошел к столу.

— Молодец! Точь-в-точь буквы выходят. Названье-то их знаешь?

— Знаю, Эта «а», эта «у», вместе «ау», наоборот «уа».

— Ну, ну, давай, старайся. Может, одолеешь грамоту.

И я начал стараться. Каждый день узнавал новую букву. Нарисован жук, а рядом буква — значит «ж». Нарисована кошка, стало быть, буква под ней «к». Я писал их в тетрадь, писал слова с новыми буквами.

С арифметикой дело у меня пошло еще быстрее. Считать я умел хоть до тысячи. Отнимать, прибавлять в уме мог. Цифр оказалось всего девять штук, десятый нуль. Писать цифры было много легче, чем буквы, и получались они у меня красиво, чисто.

В воскресенье на улице был сильный мороз с ветром. Андрюшка так и не пришел ко мне. Я учился сам. С утра до вечера сидел за букварем: читал, писал, рисовал, считал, решал.

Когда Андрюшка пришел к нам, я уже больше половины букваря знал наизусть.

На Андрюшке были новенькие валенки, шубка, шапка и рукавички. Но я не стал ему вслух завидовать, чтобы маму с тятей не обидеть.

Он разделся и сказал мне:

— Полезем на печку, я немножко погреюсь.

Когда мы забрались на печь, он взял букварь, важно сказал:

— Сейчас я начну тебя обучать грамоте. Вот смотри: девчонка пошла за грибами, заплуталась в лесу и начала орать…

— Да это я уже знаю: а-у, у-а… И это все знаю. Вот я где остановился.

Андрюшка глаза вытаращил.

— Да ты сам семерых научишь! Как же ты сумел?

— Смотрю на картинку и догадываюсь, какая первая буква.

— А мне плохо грамота дается, — вздохнул Андрюшка, — ладно тятя дома меня все муштрует, а то бы пропал совсем.

— В школе бьют вас?

— Кое-кому влетает линейкой по башке.

— А тебе?

Андрюшка почесал в затылке, вздохнул.

— И мне влетает.

— Ты отцу говорил?

— Говорил.

— А он чего?

— Говорит: они — старорежимные учителя, а советских еще не успели наделать. И еще говорит: учись хорошенько да не балуйся, тогда учительница тебя пальцем не тронет. Вот ежели бы ты в школу ходил, учительница бы тебя не тронула. Она любит, кто хорошо учится.

— Много их, учителей-то?

— Двое. Старик со старухой. Она учит первых — третьих, он — вторых — четвертых. А задачки решать умеешь? — вяло спросил Андрюшка. Его начало клонить ко сну.

— Умею. Вот смотри: два крестик три две черточки пять.

— Про крестик говорят «прибавить», а две черточки означает — получилось.

— Понятно! Три прибавить четыре получилось семь, — радостно выкрикнул я.

— Во-во… А ежели одна черточка — говорят отнять. Две точки — разделить, а косой крестик — умножить. Вот эту штуку на тетрадной корке называют таблица умножения. Дважды два — четыре. Дважды три — шесть. Ее всю надо знать назубок. Третий класс, эх, и гоняют по этой табличке, им аж жарко делается. Кто не знает табличку, того без обеда оставляют. Мне за эту проклятую табличку не миновать каждый день без обеда в школе торчать. Зачем только придумали это ученье? — зевнул Андрюшка и начал клевать носом.

— Ну-ка, я попробую выучить эту самую таблицу умножения.

— Валяй, а я посплю маленько, — ответил Андрюшка, укладываясь поудобнее, — на печке больно спать хорошо.

— Ты тоже на печке спишь? — спрашиваю его.

— Нет, я на кровати. На печке у нас хворая старуха лежит. Мне и погреться негде.

Он тут же засопел, а я взялся учить таблицу. И ничего в ней страшного нет. Пока Андрюшка спал, я успел выучить два столбика на два и на три.

Андрюшка бы, наверно, долго проспал, но мама сказала мне:

— Петя, разбуди дружка-то, скоро смеркаться начнет, а ему далеко идти.

Я насилу растормошил его. Он собрался и ушел домой.

Всю таблицу я выучил за неделю, а букварь через месяц от корки до корки знал назубок.

Мама не могла на меня нарадоваться.

— Это что за умный парнишка растет! — хвалилась она своей куме, которая пришла к нам. — Другие ребятишки в школе за целый год с грехом пополам букварь одолевают, а он сам за месяц всю азбуку выучил и таблицу вызубрил. Не иначе — ученый будет. Да вот беда, заняться ему теперь нечем, а до весны еще далеко.

— Ты сходи к учителю, потолкуй с ним: так, мол, и так. Глядишь, он даст тебе какую ни на есть книжонку, парнишка и будет читать, коли охоч до учения, — посоветовала смекалистая кума.

— И то правда, — обрадовалась мама, — схожу. Уж больно сынок любит книжку, да все нам с отцом вслух читает.

Вечером она принесла мне от учителя книжку «Новая деревня» для второго класса. Я сразу же уткнулся в нее. Сперва прочитал рассказ про себя, потом вслух отцу с матерью, а после начал писать.

Андрюшка опять пришел к нам. Послушал, как я читаю, и говорит мне:

— Ты теперь больше меня знаешь. Учить тебя нечего. Лучше я маленько посплю.

Он тут же залез на печку и завалился спать. Мама говорит мне:

— Пока он спит, ты надень его валенки, шубу с шапкой, мы сходим с тобой к учительнице; тут через лед недалеко. Она намедни велела мне привести тебя.

Я быстро оделся, забрал книжку, исписанные тетрадки, и мы отправились.

Школа стояла на площади по ту сторону речки. В одной половине были два класса с длинными партами, стоячими черными досками, в другой половине жили учителя.

К нам вышла учительница, высокая, тонкая, с седыми волосами и строгими глазами.

Мама низко поклонилась ей, робко сказала:

— Мы к вашей милости…

— Помню, помню, — громко перебила ее учительница. — Сейчас я проверю вашего сына. Как тебя звать, мальчик? — строго посмотрела она на меня.

— Петькой, — буркнул я.

— Не Петькой, а Петей, — поправила меня учительница. Затем взяла у меня из рук книгу, открыла на средине, куда я еще не добрался, сказала:

— Читай вслух.

Я хоть не очень быстро, но без запинки начал читать.

— А теперь расскажи, о чем ты прочитал, — приказала мне учительница, а сама начала листать мою тетрадь.

— Изумительный почерк, — бормотала она чуть слышно, пока я рассказывал прочитанное.

— Александр Дмитриевич, иди сюда! — громко позвала учительница.

Вошел толстый лысый старик в очках, с седыми усами, в черном жилете на белой рубашке.

Мама и ему низко поклонилась. Он тоже мотнул головой.

— Посмотри, какая бесподобная каллиграфия у этого мальчика, причем, ни единой орфографической ошибки. Но самое поразительное, что он самостоятельно научился читать и писать. Это просто какой-то феномен!

— Так, так, — сказал учитель, перелистывая тетрадь.

— Он и рихметику знает, — не утерпела, похвалилась мама.

— А что же ты знаешь по арифметике? — спросил меня учитель.

— Табличку знаю, складывать, вычитать, умножать и делить умею.

Учитель тут же начал спрашивать меня таблицу умножения. Я отвечал без запинки. Потом он стал задавать мне устно примеры на все четыре действия. Сперва легкие, потом все труднее и труднее. Решил и примеры.

— Н-да-с, — пошевелил седыми усами учитель, — весьма способный… И что же это, голубушка, вы такого одаренного мальчика от школы оторвали?! — сердито покосился учитель на маму. — Ведь из него может второй Ломоносов получиться!

Мама часто заморгала своими большими синими глазами. По ее худеньким щекам покатились слезы.

— Сам-то поехал, было, на базар за одежонкой ему, да…

Я дернул ее за полу. Пусть учителя не знают, что отец пропил деньги.

Мама замолчала, вытирая кончиком платка слезы. Учитель видал, как я дернул ее за полу шубенки.

— Н-да-с, — задумчиво сказал он, — тут, разумеется, и возраст его играет большую роль. Ведь ему уже пора учиться в четвертом классе. Но способности у него тоже большие, весьма большие! Если ты и дальше будешь дома так же прилежно заниматься, то будущей осенью мы тебя посадим сразу в третий, а может быть, даже в четвертый класс, — сказал он мне. — А вы, голубушка, будьте добры за лето обеспечить его одеждой, обувью! — повысил учитель голос на маму. — Куда это годится?! Берете ребенка на воспитание, а сами не можете его в школу снарядить.

Учительница дала мне грамматику, задачник. Рассказала, как надо самому заниматься.

Когда мы вернулись домой, Андрюшка все еще спал. Пришлось мне будить его.

Одеваясь, он громко сопел со сна, потом спокойно сказал:

— Сейчас меня вздуют.

— Кто?

— Сельские ребятишки. Они не любят нас. Как увидят, кричат: «Бей приютских!» — и давай бока мять. Сюда шел — на меня попенок со своей оравой набросились. Ладно дяденька один заступился. Тогда они вдогонку мне начали горланить: «Эй, приютник гололобый, не ходи нашей дорогой! Ходи барской да татарской!» Хоть мы теперь и не живем в барской усадьбе, и бритые головы у нас давно уж обросли, а они все одно: «гололобый», «барской»… Ежели никто не заступится, то теперь они меня, как пить дать, отбуздыкают.

Отец пошел провожать его. Больше Андрюшка к нам не приходил.