Мы были первыми

10

Как-то вскоре после этого случая я шел домой из коммуны: Петра Петровича бегал проведать, с ребятами повидаться.

Черноусый начальник не соврал: строительство в барской усадьбе началось еще с весны. А недавно приехали Петр Петрович с Анной Ивановной и новыми помощниками: воспитателем, завхозом, поваром и столяром, который будет учить ребят ремеслу.

Вместо нар в бараке поставили железные кровати с матрацами, подушками, одеялами и даже простынями.

Соорудили баню-прачечную, столовую-клуб, две классных комнаты, кухню и столярную мастерскую со всякой всячиной.

Петр Петрович козырем ходит и без конца носом шмыгает от радости.

— Коммуния наша теперь заживет на широкую ногу, — говорит дед Потап и важно расправляет бороду, будто он сам распорядился все это сделать, а не черноусый начальник.

Фруктов и ягод у него в этом году — деревья ломятся! Говорит:

— Возами станем возить на продажу, благо лошадь свою заимели. И жить теперь будут в коммуне не пятьдесят, а целых сто человек!

Из прошлогодних ребят в коммуну вернулись только 28 человек, 19 ребят полюбовно навовсе взяли крестьяне, двое весной сбежали опять беспризорничать.

Андрюшка сказал мне:

— Я от тяти с маманей никуда не пойду. Вырасту большой — под старость буду их кормить, поить.

Зато от Славки тихий старичок сам отказался.

— Сладу с ним никакого нет, — жаловался Петру Петровичу. — Моченьки у нас со старухой не хватает… Это не дите, а наказание господнее. Что ни день, то новую беду учинит! И журили его и добром увещали — все как от стенки горох!

Петр Петрович не тужил, говорит:

— Скоро в коммуну привезут еще семьдесят ребят и беглецов верну тоже. И тогда состоится торжественное открытие коммуны.

Только я один не знал, что мне делать дальше? И в коммуну охота — ведь там будет так весело, интересно! И тятю с мамой жалко бросать: Груня прямо с ума сойдет без меня!

Да и в школу ходить далеко: в коммуне будут только первый, второй классы, а меня посадили в четвертый.

Иду, сам все думаю: как же мне теперь поступить?

Петр Петрович сказал:

— Решай сам.

А легко ли решить самому этакое важное дело?

День подходил к концу. Солнышко уже висело над Длинной горой. Чтобы сократить дорогу я пошел тропинкой вдоль кулацких садов. Вижу: навстречу мне идет отец. Он меня не заметил, потому что шел, голову повесив. Я хотел побежать ему навстречу, но тут из своего сада отца окликнул Тарас Нилыч.

— Проня, зайди-ка на часок, дельце есть к тебе.

Отец молча свернул в Тараса Нилычев проулок, пошел к дверце, которая была у самого дома.

Сад у Тараса Нилыча большой, весь огорожен штакетником. Может, я бы прошел мимо, но тут слышу: в саду Кузька-конокрад весело поет:

— Уж не хочет ли Тарас Нилыч отца водкой угостить? — испугался я.

С того дня, как отец пьяным с базара приехал, он капли больше в рот не брал. Летом вьюги не бывает, и мама не боялась, что он пьяный напьется. Только с тех пор, как я стал пионером, мы заметили: он опять начал грустить, часто вздыхать.

Надо поглядеть, чего у них там в саду делается. Ежели пьянствуют, побегу скажу маме. Она уведет отца отсюда.

Со стороны огородов под штакетником была небольшая канавка, по которой весной вода стекала. Теперь эта канавка была заложена сучкастым пеньком. Я отодвинул его и пролез в сад. Вдоль всей ограды росли высокие стройные тополя вперемежку с акацией. За ними длинный ряд кустов смородины, потом крыжовник, а посредине стояли яблони, груши.

В саду было все чисто, под метелочку.

Возле большой раскидистой яблони стоял врытый в землю стол с двумя скамейками. На столе бутылки, миски с закуской. За столом друг против друга сидели Тарас Нилыч и Кузька. Не успел я угнездиться между двумя кустами смородины, как к столу подошел отец.

— Здорово, кум! — весело сказал ему Кузька.

— Какой я тебе кум, — хмуро огрызнулся отец.

— Одно дело крестили! — хлопнул его по плечу конокрад и весело засмеялся. А глаза так и колют отца.

— Помолчи, Кузьма, — приказал Тарас Нилыч. Повернулся к отцу. — Присаживайся, гостем будешь.

Отец сел рядом с Кузькой.

— Что это ты, Проша, такой сумрачный, хмурый ходишь? — ласково спросил Тарас Нилыч.

Отец шумно вздохнул.

— Эх, Тарас Нилыч, погубил ты меня!..

— Вот тебе на-а-а! — развел руками богатей. — Я его на ноги поставил, а он говорит: погубил! Ведь это народ думает, что я тебе лошадь-то в рассрочку продал, а я тебе ее — задарма отдал. На, живи! Пользуйся моей простотой!

— А дело-то потом пришлось какое сделать, — чуть слышно сказал отец. Голова низко опустилась на грудь.

— Дело-то забыть давно пора, — махнул рукой хозяин.

— Рад бы, да не забывается… Душу гложет, покоя не дает! — быстро заговорил отец. — Мальчишку взял из приюта, думал: в заботе о нем забудусь. И дозаботился!.. На базаре осенью напился, меня и обчистили ловкачи. Парнишка всю зиму на печке просидел разутый, раздетый.

— А вот это не гоже, — с укором сказал Тарас Нилыч. — Коли усыновил мальчонка, так надо воспитывать. Обуть не во что? Пришел бы ко мне. Я осенью свалял девке валенки, они ей малы оказались. А ему в самый раз бы пришлись. И шубенка с шапчонкой нашлись бы.

Кузька слушал их с усмешкой. Потом сердито сказал:

— Кабы знатье, что ты такой слюнтяй — один бы справился! Только и всего, что помог оттащить. А то стоял в стороне да трясся, как овечий хвост!

— Ты, Проша, попу на исповеди покайся, он грех-то с души снимет, — ласково посоветовал Тарас Нилыч.

Отец отмахнулся.

— Попу — пустое дело. Перед миром, перед всем честным народом надо покаяться!

Тарас Нилыч аж за бороденку схватился.

— Во-о-он ты что-о-о задума-а-ал?! Так ведь это голову на плаху положить!

Отец опять шумно вздохнул.

— Все одно… так тоже не житье…

— И чего вы панихиду завели? — перебил их Кузька. — Водку пить надо, а то прокиснет, — засмеялся он.

— И впрямь разговор невеселый затеяли, — согласился Тарас Нилыч, — наливай.

Кузька начал разливать водку по стаканам.

Отец схватил стакан и жадно выпил водку.

Тарас Нилыч с Кузькой переглянулись. Потом Кузька, обняв отца, запел своим скрипучим голосом:

И налил ему еще водки да все с шутками-прибаутками:

— Пьешь-не пьешь — все равно помрешь. Пей да похмеляйся — дольше проживешь!

Отец немного пожевал, потом встал.

— Куда ты? — испугался Тарас Нилыч.

— По малой нужде…

— А-а, иди вон туда за баню: тут чисто вокруг.

— Вижу, не слепой.

Как только отец отошел, Кузька навалился на стол, зашептал в лицо хозяина:

— Ведь он нас с тобой под монастырь может подвести.

— Ничего… Ты его ужо отведи домой через переход, — спокойно сказал Тарас Нилыч.

Кузька отшатнулся от него.

— Через переход! — строго повторил Тарас Нилыч.

Немного они посидели молча.

— Водки маловато, — сказал, наконец, Кузька.

— Еще принесем, ежели мало, — погладил бороденку Тарас Нилыч.

Когда за яблонями показался отец, Кузька весело заговорил:

— Расскажу я вам, братцы, как с попадьей на базар ездил.

Тарас Нилыч засмеялся тоненьким голоском.

— Ну-у?! Неужто и до матушки добрался?

Кузька осклабился.

— А вот послушайте.

Я не стал слушать их похабщину. Осторожно отполз в сторону, подлез под изгородь, положил на место пенек и — был таков!

Тороплюсь домой, а сам все думаю: «Какое же дело отец с Кузькой сделал? И что значит: «под монастырь подвести»?»

Солнышко спустилось за гребень Длинной горы. Начало темнеть.

Мамы дома не было, наверно, ушла корову встречать.

Снимаю с пробоя обманный замок, — он без ключа открывался, — захожу в сенцы. Там в углу моя постель. Лег на нее, стал ждать маму. Но за день я так намаялся, что незаметно уснул, да так крепко — никак не мог проснуться. Чуял: кто-то трясет меня, а веки никак не мог размежить.

— Петя, сынок, вставай, вставай скорее!.. — слышу мамин голос. Открываю глаза и не разберу: утро или вечер.

— Чего ты?

— Беда, беда у нас приключилась! — заголосила надо мной мама.

— Какая?

— Отец в речке утонул! Пьяный, наверно, шел через переход да и свалился в воду… О-ой, головушка моя горькая, осиротели мы с тобой!.. — запричитала она.

Сон с меня как рукой сняло. Быстро вскочил на ноги. Сразу вспомнил вчерашний разговор в саду. Только теперь понял: что значили слова Тараса Нилыча:

— Отведи через переход!

Меня начало знобить.

— Он не сам утонул. Это его Кузька-конокрад утопил… Тарас Нилыч велел ему… Сейчас пойду все расскажу дяде Егору. Их арестуют. Мама схватила меня за руку.

— Опомнись! Чего ты мелешь?!

— Не мелю!.. Я все слыхал вчера, как из коммуны шел. Тарас Нилыч заманил отца в сад, споил его… Он боялся, что отец их с Кузькой под монастырь подведет… Пусти!

— Да кто тебе поверит несмышленому? Скажут, во сне приснилось глупому…

— Поверят… Дядя Егор догадливый, он все поймет… Да пусти ты!.. — Но мама вцепилась в меня обеими руками.

— Не пущу!.. Только беды накликаешь…

Она начала целовать меня в лицо, голову.

— Милый, рассладкий ты мой, никуда не ходи, никому не говори!.. Никто не поверит тебе… Свидетелей нет у тебя, а нам с тобой несдобровать. Кузька-то — он ведь разбойник!.. Придет ночью, стукнет обухом по голове — и дело с концом, а то подожжет… пойдем по миру с сумой… Христом-богом прошу! На колени встану — не ходи…

Слезы у нее ручьем текли по лицу. Она глотала их, торопливо уговаривала меня:

— Отца все равно не воскресишь, а себя погубишь… Проживем одни… Я в работе тягучая, мужику не уступлю, а через годик-другой ты начнешь подсоблять… Не ходи… Убьет нас Кузька!..

Мне уже начало чудиться, как темной ночью Кузька крадется к нашей избе с топором в руках. Глаза его в темноте светятся, как у кошки, а рот с подстриженными усами смеется… Вижу, как он бьет маму обухом по голове!.. Мне стало страшно и жалко маму до слез.

— Не плачь… Никому я не скажу. А что ты меня вчера не разбудила?! Ведь я за тобой приходил.

— Нешто я знала, — оправдывалась мама, — ты так сладко спал, жалко мне было будить тебя. Сама-то я ночью всю деревню обегала, искала его, — слезы у нее все бегут и бегут. Она их вытирала кончиком платка.

— Где тятя-то?

— Сечас привезут его… — и опять залилась слезами.

Теперь я знал наверняка: от мамы никуда не уйду.

…На другой день мы похоронили отца. Никогда я так горько не плакал, как на его могиле.