Мы были первыми

7

В клубе все украсили так, что одно загляденье стало. И начал Костя вечерами с молодежью работу проводить. А потом куда-то уехал или ушел. А когда он вернулся, по селу разнеслась весть: вечером в клубе будут показывать кино.

Нам с Колькой про это Васька сказал. Он всегда первый все узнает.

— По пятаку с носа будут брать, — добавил он.

А что такое кино, хоть убей, никто не знал.

— Бесов будут тешить, — неуверенно пояснил Васька.

— Опять тетка сказала? — нахмурился Колька.

— Она, — признался Васька.

— Ты не слушай ее брехню, а то над тобой куры смеяться станут. — Дяди Егора дома не было, Костю тоже не нашли, а Колькин отец неохотно буркнул:

— Туманная картина, — и больше ничего не стал говорить.

Вечером в нардоме людей битком набилось.

Мне и Кольке дома дали по пятаку, а Васькина монашка пожадничала: денег ему не дала. Но у Андрюшки был гривенник, и он уплатил за Ваську.

— Тятя не будет меня ругать: он всех сирот жалеет.

Мы, ребятишки, сидели прямо на полу. Перед нами от потолка до пола висело белое полотно. Ребята на него все глаза промозолили, но ничего путного не видели.

— Ну, уж и кино, — скучным голосом сказал мне Андрюшка, — только пятак зря пропал. Он зевнул и стал высматривать место, где бы поудобнее улечься. Но в это время за перегородкой что-то жалобно завыло: у-вы-ы, у-вы-ы. Тут же около маленького окошечка вспыхнул ослепительный свет.

Все заахали, загалдели.

— Батюшки-светы, чудо-то какое!..

— Глянь, пузырек светит! Да ярко как!..

— Вот это лампа: ни дыму, ни копоти!..

— Вон где кино-то, а мы, дураки, тут сели, — с досадой говорит мне Колька.

— Ти-и-ше-е! — гаркнул дядя Егор так, что керосиновая лампа рядом с ним заморгала. Он стоял у перегородки. — Это — алекстричество! Скоро наступит время, и такая вот лампочка Ильича загорится в избе у каждого мужика.

Люди недоверчиво загудели.

А дядя Егор одно свое гремит басищем на весь нардом:

— Да, товарищи! Такое время не за горами. Алекстричество будет не только светить нам, но и станет работать вместо лошади.

Теперь уже все засмеялись.

Но дядя Егор не обиделся, он еще хотел что-то сказать, а лампочка в это время — чик — погасла!

— Как же она потухла? Ведь никто не дул на нее? — удивился Васька.

— Сказано тебе: алекстричество, — ответил Колька.

— А, может, и впрямь нечистая сила в пузырьке сидит? — просипел мне в ухо Васька. Он дрожал мелкой дрожью, озирался кругом.

Я ему ничего не мог ответить. Ох, и надоел он со своей нечистой силой.

В этот момент из окошечка перегородки выскочил яркий пучок света и отпечатался на полотне рамкой с полукруглыми углами.

Тут же на полотне появилась тень чьей-то взлохмаченной головы, а кто-то кулаком по ней — тук! Поднялся смех. Тень пропала. Луч пропал тоже. Керосиновую лампу потушили. В зале стало темно и тихо.

Только за перегородкой по-прежнему выла машина: у-вы-ы, у-вы-ы… да кто-то кого-то подгонял там: «Быстрее, быстрее давай! Вот теперь хорошо. Так все время крути, не сбавляй!»

Что-то застрекотало. Снова из окошечка выпрыгнул луч, но теперь уже на полотне было такое, что все замерли: лес, речка и небо с облаками. Откуда ни возьмись — коза! Стоит и щиплет травку. Ее все видят и все кричали:

— Смотри, смотри — коза!

— Вот диво! Ха-ха-ха!..

Коза будто услыхала шум: перестала жевать траву, уставилась на нас.

— Бе-ке-ке! — проблеял Колька. Все засмеялись. Коза, словно обиделась, что ее дразнят, тут же пропала.

Далеко, далеко за речкой показался поезд. Он густо дымил, пыхтел и пер прямо на нас. Вот он катит все ближе, ближе… Громадный, страшный… Ребята на полу и многие взрослые на скамейках завозились. Вдруг всем показалось, что чудовище с полотна сейчас махнет на людей.

— М-а-мынька!.. — завопил Васька и метнулся от полотна в сторону. Другие ребята тоже кинулись, кто куда. Вскочили на ноги и взрослые. Получилась давка, крик. Другие, кто не робкие, смеялись.

Фомка улюлюкал.

— Механик, останови! — во весь бас рявкнул дядя Егор.

Тут же на полотне все пропало, а около окошечка вспыхнула лампочка.

— Народ ни кино не знает, ни паровоза сроду не видали, а тут прямо на них такое страшилище прет! — гремел он на весь клуб. — Костя, разъясни людям, что к чему…

Из-за перегородки вышел Костя. Он виновато улыбнулся.

— Извините, Егор Никанорович. Я не думал, что публика настолько уж отсталая. — Потом обратился ко всем: — Товарищи! У всех у вас дома есть фотокарточки. Кинолента — те же фотокарточки, только не на бумаге, а на пленке, которую просвечивают электрической лампочкой. Киномеханик, дайте, пожалуйста, только один кадр на экран.

Лампочка погасла, а на полотне появился похожий на дядю Егора красноармеец с котелком и ложкой в руке у широко разинутого рта. Он не двигался. Все засмеялись. Костя объяснял:

— Вот видите: это — самая настоящая фотография. Но их, таких карточек, очень много, одна за другой сменяются. Когда киномеханик начинает крутить ручку киноаппарата, лента движется, карточки быстро мелькают, и нам кажется, что человек шевелится.

Киноаппарат затрещал, и красноармеец начал жадно есть ложкой из котелка. Опять все засмеялись.

— Понятно? — спросил Костя.

— Поня-а-атно-о-о! — грянули в ответ.

— Давай крути дальше, хватит тебе темный народ просветлять, — горланил Фомка на весь клуб. Он-то уж, наверно, не испугался паровоза. Такие ухари ничего не боятся, им все нипочем!

Митька бы тоже не оробел, но его почему-то не было в клубе.

— В картине будут стрелять, будут снаряды и гранаты рваться, но вы не пужайтесь: никого не убьет и не ранит — все это только живые карточки, — добавил дядя Егор.

И картина пошла дальше. На полотне появилась длинная деревенская улица. Вдруг на том конце улицы показался конный отряд и помчался опять на нас. Все сидели спокойно. Колька во все глаза смотрел на конников, а Васька и на этот раз затрясся. Когда первый кавалерист, казалось, сиганул прямо в зал, Васька быстро зажмурился и пригнулся к полу. А конники один за другим взвились к потолку и были таковы. Улица опустела, только у ближнего дома собака тявкала.

Васька открыл глаза, спросил Кольку:

— Где верховые-то?

— На подло́вку ускакали, — скороговоркой ответил тот, не отрывая глаза от полотна. Там уже беляки торопились пушку скорее навести.

Васька взглянул на потолок, тяжело вздохнул:

— До чего страшно!

— Ну, иди домой, — говорю ему.

— Больно охота поглядеть, — ответил он.

Все кино было про войну. Красные воевали с белыми и победили их! Когда кино кончилось, дядя Егор сказал всему народу:

— Вот так, товарищи, бились мы за Советскую власть! И все, как один, встанем грудью на защиту отечества, ежели буржуи нападут на нас!

Когда мы пошли домой, Колька сказал:

— Видал, как гибли красные за трудовой народ? А нам и повоевать не доведется. Хоть бы попенок подвернулся под горячую руку!

После кино у него чесались кулаки, но попенок со своими дружками не подвернулся нам.

На другой день все только и говорили про кино. Его называли: кто «туманная картина», кто «волшебные карточки». Кому как в голову взбредет. А монашка распускала слух, что это не к добру, что антихристы на наши головы накликают конец света…

Когда мы под вечер повстречали Костю, он, весело улыбаясь, спросил нас:

— Ну, пионерия, понравилось вам вчера кино?

— А чего это: пи… пинаерия? — не понял Колька.

— Вы и про пионеров не слыхали? — удивился Костя. — Ну и ну-у-у… Тогда, братцы, разговор у нас с вами будет серьезный. Вы в ночное ездите? — ни к селу, ни к городу спросил он.

— А то как же! Нешто без ночного можно? — рассудительно ответил Колька. — Где ж тогда лошади хорошей травы вволю наедятся?

— Тогда собирайте побольше ребят, я с вами тоже поеду. В ночном и поговорим о пионерах. Идет?

— Только надо поторопиться, а то скоро все на покос с ночевкой выедут. Тогда ночное не понадобится, — пояснил Колька.

— Давайте завтра.

— Завтра, так завтра, — согласился Колька.

— У кого лошади нет, тому можно в ночное? — робко спросил Васька и тут же покраснел весь.

— На нашей лошади поедешь, — авторитетно, как хозяин, сказал Колька.

— Все — договорились! — дружески хлопнул его по плечу Костя. — А теперь идемте купаться. Жарища сегодня адская!..

Мы через огороды отправились к омуту за Семеновыми ветлами. В Семеновых ветлах на узкой тропке нам повстречалась молоденькая девушка — писаная красавица. Черные волосы заплетены в длинную косу. Глаза большие и тоже черные. Про такие глаза говорят: взглянет — рублем подарит.

Она шла и пела песню, но как только увидела нас, сразу умолкла.

— Здравствуйте, Настенька! — радостно улыбнулся ей Костя.

Она остановилась, опустила глаза.

— Откуда ты меня знаешь?

— По песне угадал, — засмеялся Костя, а сам глаз с нее не сводит.

Настя взглянула на него и тут же опять потупилась.

— У нас все девушки поют.

— А так хорошо только вы одна, — не унимался Костя. — Ребята, вы идите, я вас сейчас догоню.

Мы пошли дальше. Он нас так и не догнал и к омуту пришел не скоро. О чем он говорил с Настей Ерофеевой, мы не знали, только после этого она, на диво всем, стала ходить в клуб на спевку. За ней потянулись другие девушки. Хор у Кости получился, что надо! Песни они пели такие, каких в селе сроду никто не слыхал: новые, советские.