Мы были первыми

5

Ох, и злилась зима под конец. Уже больно неохота ей было уходить. Целую неделю выла в трубе, свистала под окном, стучала сенной дверью.

Отец прямо измучился весь, похудел. Он то начнет ходить по избе, то на дверь уставится, будто ждет кого. А когда вьюга чересчур жалобно застонет, он схватится за голову руками и упадет на кровать вниз лицом.

Ночью ветер сразу утих. На другой день ярко засветило солнышко. Потом с крыши весело зазвенела капель, дружно начал таять снег, зажурчали ручейки.

Через неделю бугор перед нашей избой уже просох, по нему важно прохаживался исхудавший за зиму грач.

Мне надоело сидеть дома. На дворе было так хорошо! Ласково грело солнышко, весело чирикали птички, от земли шел теплый пар.

Отца с матерью дома не было, и я решил немножко побегать по бугорку. Выскочил разутый, раздетый, без шапки на улицу и ну бегать по бугру! Прыгал, вертелся волчком, приседал, становился на руки… Смеялся, кричал, пел!..

— Весна-красна!.. Хо-хо-о-о-о!.. Птички-певички! Ха-ха-а-а-а!..

В избу вернулся, когда совсем уморился. Потом мне что-то стало зябко. Я залез на печку. К вечеру у меня разболелась голова.

— Петя, айда ужинать, — зовет мама.

— Не хочу.

— Как это не хочешь? — удивился отец. — Ну-ка, слезай скорее, мать тыкву напарила, ты любишь ее.

— У меня голова болит.

— С чего бы это? Уж не угорел ли ты? — забеспокоилась мама.

— Нет, я разутый на улицу бегал.

— Батюшки-светы, да ведь ты простудился!..

Она приложила свою ладонь к моему лбу.

— Голова-то горит вся, как в огне!.. То-то у меня под вечер сердце все ныло. Чуяло беду. Проша, сходи к Варваре-знахарке, может, питья какого даст. Как бы не расхворался наш Петенька. Господи, спаси и помилуй его.

Но господь не помиловал меня, я тяжело заболел.

Ночью у меня начался жар. Я метался, стонал, просил пить, а что дальше было — ничего не помню…

Три дня я был в бреду. Мама день и ночь не отходила от меня. Плакала, молилась. Знахаркино питье не помогало, и тятя поехал верхом в волость к фельдшеру. Было половодье. Овраги и реки вышли из берегов, но тятя все-таки привез мне лекарства. Как он доехал, никто не знает. Это мне все потом мама рассказала. Сам я только на четвертый день пришел в себя. Жар спал, но я очень ослаб, еще целую неделю не вставал.

— Ну, и напугал ты нас с матерью, — вздыхал тятя и гладил меня шершавой ладонью по лицу. — Завтра я уеду в поле с ночевкой, сев начинается. А ты поправляйся скорее.

Когда я слез с печки и посмотрел в окно, на улице уже зеленела травка, на деревьях распустились листочки.

— Миленький, похудел-то как, — качала головой мама. На глазах у нее навернулись слезы, — теперь ешь больше. Отец наказывал тебя сливками поить, яйцами да молоком кормить.

Сперва я ел мало, неохотно, но день ото дня мне становилось все лучше, я стал выходить во двор, начал уписывать все, что мама подавала на стол. И вскоре совсем поправился.

На улице стояла теплынь, вокруг все цвело. Я опять взялся за учебу. В избе только писал да задачки решал, а читал и правила учил на воле.

Как-то раз мама сказала мне:

— Сынок, сходи за гумно, там наш теленочек привязан. Посмотри, не запутался ли.

Гумна были от нас недалеко, по ту сторону озера.

Я отложил книжку и побежал. За гумнами на лугу паслось много телят на приколе. Наш черный теленок щипал зеленую травку. Он узнал меня, протяжно заревел. Я погладил его и отправился обратно. Когда шел через чье-то гумно, на меня из риги налетел пухлощекий попенок с двумя дружками.

— Бей приютских! — истошно завопил он.

Давать тягу было поздно. Они окружили меня со всех сторон, видать — подкарауливали.

Драться я и один на один не больно мастер, а тут сразу три лба накинулись. Вмиг смяли меня. Но, слышу, раздался другой клич:

— Бей толстопузиков!

Моих обидчиков, как ветром, сдуло. Когда я поднялся на ноги, у них только пятки сверкали, а за ними гнался всего лишь один парнишка. Потом он бросил преследование, подбежал ко мне: такой крепкий, скуластый, с черными, как угольки, глазами и смоляными прядями, которые выбились из-под картуза.

После бега ноздри у него широко раздувались.

— Ты чей? — строго спросил он меня, нахмурив брови. Голос у него был грубый.

— Хлебнов.

— Из приюта?

— Да.

— Это у тебя голова здорово варит?

— А ты откуда знаешь?

— Нам в школе учительница говорила. Хочет тебя сразу в четвертые посадить. Я тоже в четвертые перешел. Вместе в школу будем бегать. Звать-то тебя как?

— Петькой.

— А меня Колька, по прозвищу Буденный, потому что я за трудовой народ стою. Ты тоже трудовой народ, вот и заступился за тебя. А они, — Колька махнул в сторону убежавших ребят, — буржуи-толстопузики. Там и Махно, и Шкуро, и Врангель, и Мамонтов, но я их всех громлю! — хвастливо закончил он.

Я первый раз слышал и про Буденного и про Шкуро с Врангелем, потому с завистью спросил:

— Откуда ты про Буденного знаешь?

— Мой отец в его армии служил, но больше нам все дядя Егор-большевик про войну рассказывает, он тоже конармеец. Будешь со мной водиться, и ты про Буденного послушаешь.

Колька мне сразу понравился, захотелось с ним подружиться.

— Ты где живешь? — спрашиваю его.

— А вот как из этого огорода на улицу выйдешь, так сразу сворачивай вправо, у второго проулка стоит наш дом под жестью. Спросишь Казаковых. А толстопузиков не бойся. Ежели тронут тебя, пощады им от нас не будет! Так и скажи попенку.

От села к гумнам по тропинке шел парнишка с ведром. Колька пронзительно свистнул. Парнишка увидел нас, свернул в нашу сторону.

— Васька-монашонок, мой товарищ. Тоже круглый сирота. Живет у своей тетки-монашки. Ох, и дрянь она, эта монашка! Велит ему с попенком водиться, а он от меня ни на шаг.

Васька был худее, чем я после болезни. Лицо у него сплошь усыпано веснушками. Нос горбатый, а волосы, как в огне горят. Они у него давно не стрижены.

— Куда идешь? — спросил Колька.

— Теленку помои несу, лёлёка послала, — ответил Васька сиплым, будто простуженным голосом, и покосился на меня.

— Это Петька, наш новый товарищ, — говорит ему Колька, — если толстопузики нападут на него, ты заступайся, — наказал строго.

— Ладно, заступлюсь, — пообещал Васька.

Но заступник из него, видать, плохой. Самого ветром качает.

— Пойдем вместе, — сказал ему Колька, — я иду теленка своего посмотреть.

Они пошли на луг, а я направился домой.

С этих пор я почти каждый день бегал к Кольке. Товарищей у него было много, но мы с Васькой ходили за ним словно тени.

Как-то раз, когда мы втроем собирались на рыбалку, к Казаковым пришел богач Тарас Нилыч.

Я думал: кулаки все пузатые, мордастые, с бородой-лопатой и бычьим горлом, но Тарас Нилыч оказался тощим, с реденькой бородкой и тихим ласковым голосом. Одет он был тоже просто: на голове поношенный картуз, на ногах стоптанные сапоги. Только рубашка и штаны на нем были домотканые.

Колькин отец сидел на чурбаке под навесом, хомут чинил.

— Бог в помощь, Никита Силантьевич, — ласково сказал Тарас Нилыч и тронул рукой картуз.

— Спасибо, — тряхнул мохнатой головой дядя Никита. — Милости прошу, присаживайся.

Он был широкоплечий, с черной курчавой бородой и густыми бровями. Голос у него грубый. Он выглядел суровым, я его боялся.

Тарас Нилыч сел против дяди Никиты.

— Погодка-то стоит — благодать, — протяжно сказал он.

— Погода — надо бы лучше, да некуда, — согласился хозяин, — хлеба хорошо тянутся вверх, и трава по пояс выдула. Сенокос-то когда думаешь начинать?

— Как все, после троицы, — ответил гость. Потом кашлянул в кулак, спросил: — Ты знаешь, пошто я к тебе пришел?

— Скажи, сделай милость.

— Парнишка твой пакостит.

Колька, привязывая крючок на леску, покосился под навес, а мы с Васькой переглянулись.

— Взял да капусту у меня подергал. Бабы трудились, сажали, а он все до последнего корешка решил.

Дядя Никита нахмурил густые брови.

— Колька, поди сюда! — строго позвал сына.

Тот отложил удочку, подошел к отцу.

— Ты у Тараса Нилыча капусту дергал?

— Дергал.

— Зачем?

— А он зачем?! — запальчиво начал было Колька.

— Цыц, сукин сын! — рявкнул отец. Вскочил на ноги, снял с бороньего зуба поперешник и ну пороть сына.

Колька даже ни разу не крикнул. Он очень терпеливый, Тарас Нилыч вступился за него.

— Полно тебе, Никита Силантьевич! Пошто так мальчонку истязаешь? Нешто, он виноват?

Дядя Никита отпустил Колькину руку.

— А кто же виноват?

— Егорка виной всему, он их наущает. Ты покалякай с ним, а то совсем испортит тебе парнишку… Нынче капусту подергал, а завтра гляди кого-нибудь ножом в бок пырнет!

Колька подошел к нам. На глазах у него выступили слезы.

— Больно? — посочувствовал ему Васька.

— Щекотно, — огрызнулся Колька и ушел в избу.

А Тарас Нилыч все наговаривал дяде Никите.

— И зачем Егорка среди людей смуту сеет? Все мы православные, под одной властью находимся и должны жить в мире да согласии. А он Митьку с дружками на Фомку с товарищами натравляет, твоего парнишку — на сынишку отца Никодима… Вражда идет на селе и между парнями и между отроками. Потолкуй с ним, пока не поздно. А то большой беды можешь нажить. Ну, прощай. Дела ждут.

Он ушел. Дядя Никита, надев картуз, тоже хлопнул калиткой.

— Должно, к дяде Егору пошел. Наверно, ругаться будут, а может, драться сцепятся, — шепнул мне Васька, — айда посмотрим.

Он побежал к задней калитке, я за ним.

Мы миновали несколько огородов и очутились у невысокого плетня.

— Садись и гляди, — шепнул Васька.

Дядя Егор жил не богаче нас. Саманная избенка под соломенной крышей, плетнем огорожен двор. Я еще ни разу не видел дядю Егора. Сейчас он на дворе обтесывал топором жердь и вполголоса напевал басом:

— Эх, и басище у него! — восторженно прошептал мне в ухо Васька.

Продолжал мурлыкать себе под нос дядя Егор. Прищурив один глаз, проверил: ровно ли обтесал.

Он высоченного роста, длиннющие усы прокопчены табачным дымом. Примерил жердь, хороша ли будет наклеска к рыдвану.

— Коротковата малость, — почесал он в затылке и опять запел:

Тут во двор вошел мрачный дядя Никита.

— Ну, вылитый цыган, — хихикнул Васька.

— Слушай, Егор, ты мне парнишку не порть! — сразу начал дядя Никита.

— А чем я его порчу? — удивился дядя Егор.

— Рассказываешь ему всякие сказки, а он, черт знает, что бедокурит!

— Ска-азки? Это какие же сказки я ему рассказываю?! — загремел басом дядя Егор. — Может, те, как с тобой две недели по деникинским тылам скитались, или как у казаков из-под носа раненого командира эскадрона увезли? А может, то сказкой назовешь, когда мы в разведке в замке пана в засаду к полякам попали?

— Но ты послушай, чего он вытворяет! — начал горячиться дядя Никита. — У монашки намедни трубу заткнул. Затопила баба утром печку и чуть было дымом не задохнулась! У Тараса Нилыча всю капусту подергал. Это как?!

Они стояли друг против друга: один высокий, костлявый, другой — низкий, кряжистый.

— Сейчас тузиться начнут, — дрожал от волнения Васька.

— А ты знаешь, что эта ведьма-монашка совсем замучила сироту?! Знаешь, что этот мироед Тарас работника в кровь избил?! — басил дядя Егор пуще прежнего. — Трубу затыкать или капусту дергать — это озорство, согласен. Но парнишка сделал это в отместку. Он больше не знает, как помочь обиженным. А родной отец вместо того, чтобы разъяснить ему все, готов шкуру с него спустить! Эх ты, конармеец… Поглядел бы сейчас командир полка, каким стал его лихой разведчик Никита Казаков, со стыда бы сгорел! — махнул рукой дядя Егор.

— Это почему же? — насупился дядя Никита.

— Потому, что ты в кулаки метишь!

— Я своим трудом хозяйство наживаю.

— Пока своим, но через годик-другой уж неуправно одному-то станет, придется работника нанимать. А разве мы для этого свергали царское самодержавие? Для этого рубали беляков, чтобы самим потом угнетать трудовой народ?!

— Чего ты ерепенишься? Никто не собирается угнетать трудовой народ, — пробубнил дядя Никита, опустив глаза.

— Ты не собираешься, другие угнетают! В деревне идет классовая борьба, а конармеец Никита Казаков зубами вцепился в свое хозяйство!.. Дальше своего носа ничего не видит. «Моя хата с краю».

— Ну, опять завел про свое… — покачал головой дядя Никита, затем повернулся и зашагал со двора.

Тут к нам подошел Колька.

— Вы чего притаились? А я вас везде ищу. Ладно, шабренка сказала: «Они в ту сторону побежали».

— Отец твой приходил, — сообщил Васька.

— Чего он?

— Про тебя говорил, а дядя Егор его так шуганул, он еле ноги со двора унес.

— Врешь ты все. Сейчас сам у дяди Егора спрошу, — сказал Колька и толкнул плетеную из хвороста заднюю калиточку. Мы с Васькой пошли за ним.

— Здорово, дядя Егор, — тряхнул кудлатой головой Колька.

— Здорово. Легок на помине. А вы что, воды в рот набрали? — напустился на нас дядя Егор.

Тогда и мы с Васькой поздоровались.

— Зачем отец приходил? — допытывался Колька.

— За надой. Понятно? Мал ты еще у старших отчет требовать. А учиться у старших тебе надо. Давай вот сядем с тобой в холодок да потолкуем.

Дядя Егор сел на зеленую травку и привалился спиной к плетню. Мы угнездились рядышком с ним. Он достал из кармана кисет, свернул цигарку. Насекой добыл из кремня на трут искру, раздул ее и прикурил.

Изо рта и ноздрей у него повалил дым. Нос у дяди Егора большой, глаза большие и кадык тоже большой.

— Вот ты подергал у Тараса-мироеда капусту, — зарокотал дядя Егор, глядя на Кольку.

— Далась вам эта капуста, — пробурчал тот, глядя в землю.

— А ты слушай, да на ус наматывай, — сдвинул себе на затылок старую солдатскую фуражку дядя Егор. — Капуста, ведь, Коля, ни в чем не виновата. Виноват Тарас; его надо с корнем выдергивать. Но он не один такой эксплуататор, их много, кулаков-то. Значит, в одиночку с ними бороться нельзя. Надо против них идти организованно, сообща. Так нас, большевиков, учит Советская власть.

— В Глушицу ведь не дошла Советская власть, — говорю ему слова отца.

— Это как не дошла?! — вытаращил на меня глаза дядя Егор. Кадык у него сердито подпрыгнул вверх. — Девятый год у нас Советская власть.

— А зачем же Тарас Нилыч хозяйничает в селе? Души у бедноты покупает? — не унимался я. Васька испуганно толкнул меня в бок. Удивленно посмотрел Колька.

— Вон ты про что, — почесал щетинистую щеку дядя Егор, посмотрел на меня пристально и только теперь спросил:

— Да ты чей? Тебя как зовут-то?

— Петькой его кличут, Хлебновых он, из приюта, — вместо меня ответил Васька.

А Колька добавил:

— Он к учению способен. За зиму сам всю грамоту одолел. Его теперь сразу в четвертые посадят.

— Во-он как!.. Ну, молодчина. Учись, и вы, ребята, учитесь. Нам теперь, ох, как грамотные люди нужны! А кулачье, Петя, хозяйничает потому, что у нас на селе Советская власть еще не окрепла. Души, положим, Тарас не покупает, а жилы у батраков выматывает. Но скоро отольются волку овечьи слезы. Царя, буржуазию свергли, а с кулаками и вовсе справимся. Вот только рабочий класс подмогу нам пришлет.

— Солдат пригонят? — обрадовался Колька.

Дядя Егор улыбнулся.

— Нет, Коля, солдаты нам не нужны. Нам нужен большевик-организатор.

— Ты ведь сам большевик, — удивился Колька.

— Верно, большевик, — подтвердил дядя Егор, — умом и сердцем я все понимаю, но высказать правильно не могу, язык у меня корявый. А тут нужны такие слова, чтобы людей за душу брали, чтобы огонь в сердцах зажигали. Нужен агитатор, руководитель народной массы! Понял? Да и маловато нас, большевиков-то: председатель сельсовета да я.

— А чего же не шлют руководителя? — допытывался Колька.

Дядя Егор затянулся напоследок несколько раз подряд, загасил о землю окурок, сказал со вздохом:

— Присылали, а кулачье убило его.

— Чего же их не заарестуют? — встрепенулся Колька.

— Не пойманный — не вор. Они хитро сделали. Поехал он за товаром для кооперации, а когда возвращался обратно, поднялся буран. Лошадь с возом пришла, а его нет. «Напился-де пьяный, свалился где-нибудь да замерз». А ежели я доподлинно знаю, что он в рот не брал спиртного. Тогда как? Весной ходил я на розыск. У Сухой балки нашел его варежку. Вот и выходит: убили да в балку сбросили. Зимой труп под снегом не видать, а весной полой водой унесло его. Попробуй, найди.

Дядя Егор встал во весь свой высоченный рост, забасил сверху вниз.

— Ну, ребята, поговорили и хватит. Мне ведь надо рыдванку доделывать. Сенокос скоро.

Мы не стали ему мешать, ушли.