Мы были первыми

12

В ту же ночь преступника Фомку с двумя сообщниками поймали, посадили в каталажку и приставили стражу.

На другой день Костя умер. Фельдшер ничего не мог поделать. Перед смертью Костя пришел в себя. Он торопливо дышал и все спрашивал одно и то же:

— Коля жив?.. Коля жив?..

Потом побледнел, вытянулся, чуть слышно прошептал:

— Настень… — и не закончил.

На третий день дядя Егор повел меня с собой в сельсовет.

Там за большим столом, покрытым кумачом, сидели люди. Я знал только одного председателя сельсовета.

Дядя Егор подбадривал меня:

— Не бойся, Петя. Тут все люди свои. Это вот следователь, — указал он на мужчину в пенсне с гладко причесанными волосами, а это вот новый учитель-большевик, Семен Григорьевич, и его жена, Елена Васильевна, тоже учительница и тоже большевичка. По Костиной просьбе прислали их к нам, — голос у него задрожал, кадык часто запрыгал, он кашлянул. — Расскажи нам без утайки все, что знаешь по делу злодейского убийства твоих верных друзей.

И я поведал им всю эту историю от начала до конца. Они слушали, не проронив ни слова. Следователь все писал, писал…

— А еще я знаю вот что…

И тут передал им то, что слыхал в саду у Тараса Нилыча.

— Я же все время говорил: большевика кулаки убили! — загремел басом дядя Егор. — А теперь точно стало известно, кто это сделал.

Только тут я понял все! Понял и опешил. Большевика убил Кузька, а Прошка был с ним. «Только и всего, что помог оттащить. А то стоял в стороне да трясся, как овечий хвост!» — сверлили мне уши Кузькины слова, сказанные им в саду. Вот почему отец постоянно так страдал, мучился в пургу, так боялся ножа. Пурга и нож напоминали ему то страшное дело в метельную ночь.

Костю с Колей хоронили на четвертый день. Таких похорон в селе никогда не бывало: ни попа с кадилом, ни креста, ни колокольного погребального перезвона.

Впереди шел Митя. Перед собой он нес красное знамя с большой черной лентой. Следом за ним два его преданных друга несли памятник: суживающийся граненый дубовый столб с жестяной пятиконечной звездой на шпиле.

Потом восемь молодых ребят-мадьяр несли рядом два гроба, покрытых красным материалом с черной полосой по краям.

За гробами шли мы, пионеры. У каждого алый галстук на шее и черная повязка на левом рукаве, ее мы не должны снимать целый месяц.

За нами шли большевики, а уж потом народ со всего села. И мал и стар вышли провожать в последний путь Костю с Колей.

Было до того тихо, что становилось жутко. Только слышалось медленное шарканье — от этого было еще тоскливее.

Слева от меня тихо плакала в платочек Таня, справа всхлипывал Андрюшка и тер кулаками опухшие от слез глаза.

Меня тоже душили слезы, ныло и щемило в груди, разрывалось на куски сердце от великого горя.

Но я знал: если мои слезы прорвутся наружу, то я опять заплачу так, как плакал в Сухой балке: с криком и проклятьем.

А Коля не любил плакс. Чтобы как-нибудь перебороть свои слезы, я нечаянно вслух запел любимую Колину песню. И не запел, а только сквозь сжатые зубы громко произносил слова:

— Мы шли… под грохот… канонады!..

Таня с ужасом уставила на меня свои заплаканные глаза.

Андрюшка испуганно ткнул меня в бок.

Но тут за спиной я услышал голос Елены Васильевны:

К ней присоединились Семен Григорьевич, Петр Петрович и другие взрослые коммунары.

Тогда Таня, Андрюшка, Славка тоже запели:

Песню подхватили все Колины друзья. Но пели мы не бодро, не как марш, а протяжно и скорбно.

С песней о юном барабанщике мы вошли на кладбище.

Как-то само собой получилось, что мы, четверо пионеров и четверо большевиков, оказались по одну сторону могилы, а весь народ — по другую.

В стороне от всех встали человек десять охотников с ружьями, которых дядя Егор созвал.

Семен Григорьевич поднялся на бугорок свежевырытой земли, оглядел народ. Он был высокий и подтянутый. На нем военная гимнастерка с ремнем через плечо, синие галифе под хромовые сапоги. Глаза у него серые, строгие.

Он поправил длинные волосы и сказал:

— Товарищи! Всего несколько дней назад я встретил в уездном городе веселого, жизнерадостного комсомольца Константина Павлова. И вот он злодейски убит. Вместе с ним погиб первый пионер села, Коля Казаков. Кое-кто пытается изобразить дело так, будто эти юноши стали жертвой пьяных хулиганов. Но мы знаем, кто направлял руку убийц, и им не уйти от ответственности за все свои злодеяния! Только знайте, что в этом преступлении есть доля вашей вины. Как вы могли допустить такое?! Враги не посмели бы их пальцем тронуть, если бы в таком большом селе было не пять пионеров, а сто! Не два коммуниста, а двадцать! Комсомольцев же у вас нет ни одного.

Не знаю, что бы он стал еще говорить, но тут Настя Ерофеева, тряхнув головой, на весь люд громко заявила:

— Я вступаю в комсомол! — и перешла на нашу сторону.

Народ загудел. От этого гула хмурый Митя встрепенулся, торопливо выкрикнул:

— Я, я тоже вступаю в комсомол! — и тоже перешел на другую сторону могилы, а за ним молча, без всяких слов, перешли и встали рядом его верные друзья-мадьяры.

Дядя Никита стоял над гробом сына. Пальцы у него то сжимались в кулак, то опять разжимались. Он не плакал. Он почернел от горя. Глаза у него ввалились, да в одночасье прядь белых волос на голове появилась.

— Бороться, так бороться по-буденовски, до полной победы! — вымолвил он. Посмотрел страшно на всех и перешел к нам. Если бы ему дать в это время вострую шашку в руки, он бы и Фомку и всех кулаков на селе в мелкую капусту изрубил.

Следом за ним из толпы вышли дядя Ваня, еще четверо бывших красногвардейцев.

Неожиданно все услыхали Васькин крик.

— Пусти!.. Не боюсь я тебя!.. Никого не боюсь! Кольку-то убили… Все из-за вас проклятых!..

Тетка цепко держала его за худенькую руку и что-то сердито шипела на него. Он вырвался от нее, подбежал ко мне, весь дрожа от волнения.

Семен Григорьевич сказал всем:

— Кто усыновил ребят из детского дома, не должны им запрещать вступать в пионеры.

Ребята-коммунары будто только этого и ждали — сразу хлынули к нам со всех сторон. Вместе с ними были одноглазый Степка и много других сельских ребят.

— Спите вечным сном, дорогие наши товарищи Константин и Николай! Дело, за которое вы погибли, продолжат ваши друзья!

Гробы накрыли крышками, заколотили гвоздями. Потом на веревках стали медленно спускать гробы в могилу.

И заплакали, запричитали бабы. Обезумевшая Колина мать порывалась кинуться в могилу за сыном. Ее под руки отвели в сторону. Она взахлеб по-дикому выкрикивала только:

— Ыий!.. Ыий!.. Ыий!..

Запела Елена Васильевна.

Все, кто знал похоронный марш, подхватили его.

Грянул ружейный залп.

Мы бросили в могилу по горсточке земли. Четверо мужиков быстро начали засыпать могилу лопатами.

печально звучали голоса.

Раздался второй залп.

На могиле вырос холмик и поставили памятник с надписью.

Гулко ахнул последний, третий, залп.

Народ врассыпную повалил с могилок. Остались те, кто решил записаться в пионеры, вступить в комсомол и стать большевиками.

Семен Григорьевич построил нас в колонну по четыре, скомандовал:

— Шаго-о-ом марш!

Мы строем двинулись к селу. Теперь Митя держал красное знамя высоко над головой. Нас было много, нам уступали дорогу. Когда мы вошли в село, Елена Васильевна бодро запела:

И разом все грянули:

гудел басом дядя Егор так, что земля под ногами дрожала.

звенел на весь белый свет Настин голос.

И мне казалось, что Костя с Колей идут в наших рядах и поют вместе с нами.