М Ы Р О Д И Л И СЬ И Ж И Л И Н А У Р А Л Е – Р Е К Е ...

постоянно, с болью в сердце, думал о любимой реке и старых приятелях -

рыбаках, с которыми не раз и горевал, и радовался. Часто поглядывал на

будару, проверял, иногда смолил, заливал водой, опасаясь, как бы не

«повело сухостью».

Уставший от воспоминаний, прадед иногда отправлялся на Урал,

чтобы еще раз полюбоваться любимой рекой-кормилицей, посмотреть на

зауральную даль, поговорить со старыми соседями о жизни и делах.

Душой старый казак по-прежнему оставался здесь, на Красном яру, рядом

с Яиком Горынычем.Не прикипел сердцем к новому месту в городе. Казак

не считал переезд в центр ошибкой: все было сделано правильно, ради

будущего семьи. Но многое в Форштадте оставалось ему чужим Рядом

жили, в основном, бойкие торговцы – лавочники и спокойные казаки –

бахчевники. Они не интересовали «истинного» уральца-рыбака. Жить и

работать уверенно, с любовью к делу , как раньше, не получалось.

Прадед внешне еще не казался стариком , но без поддержки сына в

любом деле ему уже было трудно: быстро уставал и тяжело дышал, даже

выполняя простую работу. На багренье поехал, но лишь для того, чтобы

посмотреть на веселых баграчеев, порадоваться их удаче и вспомнить свое

радостное прошлое. С весенней плавней пришлось расстаться: непривычно

одному, без помощника, управлять бударой и следить за сетями...Но летом

все же отправился в луга, на сенокос: « Надо обязательно запасти корм для

лошадей и коров». Изредка, ради денег, ездил за купеческими товарами в

Самару и Бузулук.

Новый дом и благополучное хозяйство уже не так радовали казака,

как раньше, в первые годы. «Наступив сапогом на любимую мозоль», как

он изъяснялся, на казачью душу и гордость, отправился к атаману

войскового отдела с просьбой: «Нам, родителям-старикам, плохо живется

без помощника – сына...Без Семена совсем пропадаем. Нельзя ли сделать

ему послабление, службу в полку немножко уменьшить?»

В ответ услышал обещание все узнать и через две-три недели

сообщить о решении наказного атамана Н. Шипова.

Просьбу казака-отца, как ни странно, удовлетворили: Семен,

прослуживший в полку около полутора лет, возвратился домой.

Похудевший, почерневший, он смотрел на людей внимательно,

насмешливо и даже неприветливо жестко, как будто догадываясь об их

тайных мыслях и желаниях.. О службе в чужом и далеком Ташкенте сын

45

рассказывал мало и неохотно: “Что говорить?. .Летом духота и жара, зимой

– непонятно что и как. Местных почти не видел. Ходить в город не хотел.

Жили в крепости».

....Через два-три месяца после возвращения Семена домой отец

заговорил о его женитьбе: « Ты отбыл в полку свое...Теперь пора семью

заводить, а нам на внуков посмотреть...Дому нужна молодая, здоровая

хозяйка. Мать уже не справляется с делами. Да и мне тяжело с извозом и

сенокосом. Даже забыл, когда по-настоящему ездил на багренье и плавни.

Так что бери дела в свои руки». Сын возразил: он же не может быть

хозяином, отец – не беспомощный старик. Но, наверное, еще до его

приезда родители решили, как будут дальше жить и какую работу

исполнять.

Семен не спешил жениться. Решил сначала более серьезно, чем

раньше, посмотреть на городскую жизнь, самостоятельно съездить в степь

и луга, побывать в российских городах: «.Нельзя смотреть на жизнь и

людей всегда прикрытыми глазами».

Через год встретил красивую, веселую, жизнерадостную, строгую

девушку-казачку Александру (Шуру, Шурочку). Она пришлась Семену по

душе и сердцу. И он, видимо, понравился уралке своим спокойным,

рассудительным и деловым характером. Да и лицом, и статью ангел-

хранитель казака не обидел.

Родители благословили молодых небольшой семейной иконой

старинного письма. В церковь не ходили. Известный в городе старец,

хорошо знающий законы и правила «истинной веры», выполнил все

нужное. На свадьбу Иван пригласил (как положено) родственников и

старых приятелей с Красного яра, молодожены – друзей и подруг. Свадьба

прошла, как положено: шумно, весело, с песнями и воспоминаниями.

Семейная жизнь сына начиналась, как у многих, привычно, с хорошо

известных дел и забот. Молодым отдали верхний этаж. Родители старались

не мешать им. Лишь иногда давали разумные (как они полагали) советы и

рассказывали о своих желаниях и планах, которые они не сумели

выполнить: «Младшим – урок.».”

Мечта родителей исполнилась: они держали в своих руках внука.

Внешне он походил на деда: темные глаза и волосы, строгий взгляд,

тонкие губы и ямочки на пухлых щеках. Старики не скрывали своей

радости: появился наследник, продолжатель фамилии. По их желанию,

внука назвали Поликарпом (Пиля – для родных и близких).

Глядя на младенца, лежащего в люльке, дед думал о будущем, когда

он вместе с внуком поплывет на бударе по Уралу, поедет в луга косить

траву и собирать ежевику и терн ( местное – «торн»), в степь – смотреть на

птиц и выливать сусликов. Он обязательно познакомит малыша с

казачьими песнями, военными правилами и законами местной жизни.

46

Но не дождался дед того счастливого времени, о котором мечтал:

через полгода после рождения внука он неожиданно скончался. Заснул

ночью и не проснулся. Он не знал, что родились внучка Елена (Еля) и

целый «отряд» внуков: Иван, Илларион (Ларя), Степан, Александр и

Василий.

В Уральске появилась еще одна большая казачья семья, живущая

настоящим., думающая и заботящаяся о будущем. Подрастали работники,

способные постоянно трудиться и спокойно жить, не испытывая душевных

тревог и не зная унизительной бедности.

8

После смерти отца Семен стал хозяином в доме. Мать как-то тихо,

незаметно отошла от семейных забот. Но ни одного серьезного решения

сын не принимал без ее одобрения и согласия: мать, по-прежнему, была

«главой домашнего совета», хорошо знающим сложные повороты жизни.

Голос невестки (снохи) в первые месяцы замужества звучал робко и

неуверенно, но через два-три года заметно изменился. Окреп. Свекровь,

женщина опытная, знающая секреты семейной жизни, уставшая от

бесконечных дел, видела, что невестке хочется быть настоящей, т. е.

единственной хозяйкой в доме, и спокойно уступила ей это главное место.

Бабушка вместе с внучкой и старшими внуками жила в нижнем этаже

дома. Она теперь редко выходила во двор: не хватало сил подниматься по

крутым ступеням да и говорить о «суетном» уже не хотелось: « Чем могу

помочь сыну? Только советом...А нужен ли он доброму казаку?.. Не

следует обижать Семушку».

Сын, с уважением и любовью относившийся к матери, не раз говорил

жене: «Спрашивай, что надо... Не забывай бельишко постирать да еду, чай

и воду приносить».

Старая женщина постоянно находилась в своем маленьком, замкнутом

мире: учила внуков уму-разуму, молитвам и «старинной» грамоте.

Рассказывала сказки и предания, иногда, по просьбе малышей («ввели во

грех»), вполголоса напевала знакомые с детства песни («Прослужил казак

три года», «Урал наш быстротечный...», «На краю Руси обширной» и др.):

она никогда не забывала, что ее ребятишки обязательно станут добрыми

казаками... Но, пожалуй, большее, постоянное внимание бабушка уделяла

внучке: «Вырастит хорошая помощница матери».

Старая уралка чувствовала, как убывают силы, как трудно дышать и

ходить. Она спокойно ждала тот день, когда встретит мужа, своего

единственного, вместе с которым – в любви и согласии – прожила многие

годы.

....Сын похоронил мать на новом кладбище рядом с отцом.

47

Став самостоятельным хозяином, мой будущий дед Семен быстро

понял, что жить «по – старинному» нельзя. В отличие от своего отца, он не

испытывал восторженной любви к Уралу и преданности традиционным

«речным ловам». Конечно, казак постоянно бывал на плавнях и багренье,

но редко возвращался домой с «большой» рыбой или с «хорошими»

деньгами. Обычно получалось, как в песне: «Багренье ты мое –

коровоженье одно». Во дворе, в укромном, закрытом от дождя и солнца

месте по-прежнему хранились старая будара и рыболовные снасти, в

сундуке – традиционные одежда и обувь. Но Семен видел, что старый

промысел на Урале становится бедным и «несерьезным», что его большая

семья не сможет прожить на прибыль от багренья и плавней.

Самолюбивый дед, характером похожий на своего отца, не мог

допустить, чтобы его дети жили бедно («хуже других»), а жена боялась

завтрашнего дня. Казак обязан был сделать так, чтобы все в доме

чувствовали себя уверенно и жили обеспеченно и спокойно. Нужно было

искать другое занятие, кроме сенокоса и рыболовства. Дед понимал, что

разводить скот в степи или заниматься торговлей в городе он не сможет:

чтобы начать что-то серьезное, надо иметь большие деньги, которых у него

никогда не было и не будет. Следовало искать другое, нужное семье

прибыльное дело.

9

Уральских казаков XIX века можно было разделить (условно) на

несколько основных трудовых групп: на рыбаков, скотоводов,

земледельцев и др.. Первые жили рядом с Уралом или морем, хорошо

знали соседние озера и реки. Рыболовство для них было главной и

любимой профессией. и единственным источником материального

благополучия. Вторые владели косяками лошадей, стадами рогатого скота

и овец. Нищие степняки-пастухи постоянно, днем и ночью, сопровождали

и охраняли их, получая за свою работу небольшие деньги и продукты.

Казаки Илецкого отдела успешно занимались сельским хозяйством,

выращивали зерновые (пшеница, рожь и др.). В отдельные годы они

получали такой богатый урожай, что зерном не только обеспечивали

население Уральской области, но и продавали его в Россию и Европу. В

сложном положении оказались городские казаки . Их нельзя было назвать

ни рыбаками, ни скотоводами, ни земледельцами. Лишь некоторые

занимались торговлей. Но «истинные» уральцы не любили это дело и

рассматривали его как низкое и «мужицкое».

Мой дед не сразу нашел для себя настоящее место в жизни. После

смерти родителей он занимался многим: был рыбаком (на Камыш-

Самарских озерах, Каспийском море и пр.); трудился в лугах и степи (в его

распоряжении – косилка и грабли); ездил в Самару и Бузулук за товарами

48

для местных купцов. Работая постоянно, без роздыха, дед, однако, не мог

сказать, что у него появились «серьезные» деньги, необходимые семье и

хозяйству.

Жизнь заставила казака изменить давним семейным правилам: внук и

сын рыбака превратился в бахчевника. Конечно, не сразу: пройдет лет

пять-шесть, прежде чем дед разгадает секреты своего нового «хитрого

занятия»: поиски, оценка и разбивка земельного участка, время посева,

отбор семян, сортов арбузов и дынь, уход за растениями (прополка, полив)

и пр. Познакомился дед с плугом и бороной, когда-то купленными его

отцом после успешной весенней плавни...Зачем? – не мог объяснить даже

себе. Но его сыну они пригодились для работы.

Как любой казак, дед имел право весной распахать своим плугом 20

десятин земли. Он познакомился с разными районами войсковой

территории, научился находить удобные, богатые черноземом небольшие

участки – рядом с речкой или озером. И обязательно не слишком далеко от

города: придется часто ездить домой.

Привычная, спокойная жизнь семьи стремительно менялась. С

весенней плавней пришлось расстаться.Стояли прохладные дни, но дед

вместе со старшими сыновьями уже выезжал из города, оставляя дома

жену с младшими (теплым летом в поле будет жить вся семья). На краю

выбранного участка поставил небольшой домик («лачужку») из плетней,

построил загоны для коровы и птицы (приведет и привезет позднее) и

небольшую «конюшню» для лошадей. Закончив «неглавные» работы,

молодой бахчевник приступил к основному делу – к работе на земле.

Неделю казак трудился, не жалея ни себя, ни старших сынов: сначала

пахали, затем боронили только что “поднятый” участок . Несколько дней

терпеливо ждали, когда свежая пашня прогреется: известно, что

брошенные в холод семена не взойдут. Дальше – тяжелая, однообразная

работа. Каждый день с утра до вечера. Так жили все лето. Бабушка жалела

старших своих детей (она приезжала с младшими, когда уже стояла теплая

погода), но дед объяснял им: «Легко ничего не дается. Хочешь есть калачи,

– не лежи на печи».

Иногда он уезжал на один-два дня в город: «Кое-что надо посмотреть

и проверить.. Не побывали ли в доме лихие ребятишки». Во время

сенокоса оставлял семью и бахчу (для казаков – «бахчи», но никак не

«бахча») и на полторы-две недели отправлялся в луга: «Надо заранее

припасти сено для скота на зиму». Когда старшие сыновья подросли, дед

стал брать их с собой как помощников. Для них там всегда находилась

работа. В первые годы легкая: наловить рыбы в соседнем озере, принести

воды, приготовить обед, набрать ежевики и терна. Дед рассматривал такие

дела как детские забавы. Нужная дому работа была совсем

другой:собирать граблями скошенную траву в валки, подвозить волокушей

49

сено к «большому месту», присматриваться к работе старших, когда они

вершат круглые стога и длинные скирды, водить лошадей на водопой и

пр. Дед, по существу, давал своим детям, – как бы сказали теперь – «уроки

практической педагогики», объяснял: «...почем казачье лихо». Закончив

работу в лугах, юные работники возвращался на бахчу. И вновь

бесконечное, неинтересное дело. Несколько легче и веселее было в

воскресенье и праздничные дни, когда дед разрешал старшим сыновьям

заниматься своими делами. Они уходили подальше от бахчи. Искали

птичьи гнезда, ловили рыбу на озере, «выливали» сусликов из нор и пр. Но

привычные, знакомые забавы и игры уже не приносили ребятам настоящей

радости.

За младшими братьями присматривала их сестра Еля. Мальчишки

постоянно старались убежать в поле, что-то там находили, тащили в рот и

старались проглотить. Бабушка каждый день занималась прополкой

участка, ухаживала за коровами и курами. В первый год «бахчевной»

жизни она не знала, как в поле можно хранить молоко. Отдавала соседке:

та скупала у многих хозяек и пропускала его через сепаратор (на

следующее лето дед купил жене такой же аппарат).

В постоянных трудах и нелегких заботах как-то незаметно быстро

проходило лето. Домой возвращались, когда наступали первые легкие

морозы или уже летали «белые мухи»...

10

Характер деда – не мягкий. Порою жесткий, требовательный к детям.

Постоянно занятый работой, казак (как и его покойный отец) не знал, что

такое отдых. Часто повторял в присутствии мальчишек: « Хозяйство вести

– не подолом трясти» и «Нигде легкого нет – чай пьешь, и то сопреваешь».

Честолюбивый,

как

большинство

уральцев,

вспыльчивый

и

прямолинейный в спорах с земляками, холодный в общении

иногородними, – таким он запомнился своим сыновьям.

Дед (как его отец в свое время) всегда настаивал на том, чтобы дети

вовремя выполняли все его требования: «Слово старшего в сердце храни»

Мальчишки подрастали, и более серьезными становились «приказы».

Обязательные не только для старших, но и для младших детей. Дочь

интересовала отца меньше: ею занималась мать .

На плечах подростков – забота о домашней живности, особенно о

лошадях. Ребята быстро научились управлять рабочими, которых быстро и

умело запрягали в подводу, и строевым «конем под седлом»: своевременно

кормили и поили, летом обязательно купали на Чагане, поддерживали

чистоту и порядок в конюшне и базах.

50

Как уже говорилось, в «системе воспитания» детей, сложившейся в

семье, главное место занимала повседневная работа и обязательное

выполнение обещанного: «...если сказал – да, значит, должен сделать...» и

«станешь лениться, – будешь с сумой волочиться..».

Основы

казачьей

«мудрости»

познавались

и

усваивались

мальчишками в различных делах («в будущем пригодится») как в

хозяйстве, так и – позже – в полку. Дед часто напоминал им, что казаки

народ «самостоятельный», особенный. Учеба детей его не волновала, и ей

почти не уделялось внимания.

Но все же мальчишки три месяца ходили в «школу» известного в

городе старца Феодосия, две зимы бегали в войсковое училище. На этом их

школьные дела закончились: «Казаку грамота, конечно, не помеха, но и не

поддержка». Настоящая жизнь, – по мнению деда, – не чтение книг, а

нужное дому и семье конкретное дело. С его словами ребята охотно

соглашались. Лишь третий брат Илларион (Ларя) с радостью ходил в

училище: он мечтал «сидеть в конторе» и заниматься «чистым делом».

Старший сын Поликарп (Пиля) увлеченно и добросовестно ухаживал

за лошадьми – дома, на войсковом ипподроме, в конюшнях местных

богачей. Казаки охотно знакомили его с секретами лихой джигитовки. В

1905-м году Пиля попал на летние сборы в районе Камыш-Самарских озер.

Там юноша сблизился с казахами-пастухами, сторожившими конские

косяки известных богачей Овчинниковых, познакомился с жизнью и

обычаями степняков, стал понимать их язык. Домой возвратился

влюбленным в военную службу, с желанием обязательно побывать в

настоящем казачьем полку – в России.

Пиле, кажется, становилось скучно и неуютно не только в

родительском доме, но и в городе. Молодой казак мечтал о военной

карьере. Свое желание позже он выполнил, но не совсем так, как хотелось:

побывал в разных краях большой империи, но высоких чинов не заслужил.

По мнению его сослуживцев-офицеров из дворян, Поликарпу «не хватало

воспитания, грамотности и знаний».

У второго старшего сына – характер моего деда: Иван –

добросовестный, умелый работник. Он охотно выполнял все нужное дому

и хозяйству: ставил новые плетни на заднем дворе, ухаживал за скотом,

косил траву в лугах и степи, проверял багры, пешни и одежду накануне

багренья, заботился о дровах и кизяках и пр. Дед заметил в своем сыне и

такое, что нельзя было сразу оценить и рассмотреть : Иван «чувствовал»

землю, любил работать на ней и в будущем обещал стать добросовестным

и рассудительным хозяином как в бахчевых, так и в домашних, семейных

делах.

На Ивана внешне походил Степан. Но только внешне. Моложе на три

года, он тянулся за ним. Тихий, простоватый, робкий (как казалось),

51

добросовестно выполнявший порученное ему дело, Степан не любил

шумных мальчишеских игр. И было понятно, почему организатором

уличных ребячьих забав часто оказывался активный Иван, а не его

смирный брат. Товарищи ценили старшего за его твердый характер,

смелость и решительность в спорах и драках с «ямскими» и «чаганскими»,

приходившими в чужой район «без приглашения», и с иногородними,

которых не хотели видеть среди «своих». Невысокий, коренастый,

широкоплечий подросток с сильными руками, привыкшими к работе, мой

будущий отец, кажется, ничем не выделялся среди товарищей, но во время

драки (обычно «до первой крови») он становился настоящим бойцом:

подвижным, находчивым, неуступчивым и злым. Иногда, во время

дружеских споров, приветливый Иван мог неожиданно измениться, стать

«другим» – беспричинно вспыльчивым, грубым и упрямым. В такие

минуты ребята старались не разговаривать с ним. Но знали, что их

приятель скоро обязательно утихомирится.

В моем будущем отце рано проявились способности умного, с

хитринкой руководителя небольшого коллектива. Позже, в советское

время он будет создавать временные (только на лето) бригады и артели.

Для всех, кто работал с ним, Иван был деловым и компанейским

человеком, умевшим спорить и договариваться даже с незнакомыми

людьми, когда речь шла о серьезных и нужных делах.. Он прекрасно знал,

сколько стоит та или иная работа, в какое время следует вести переговоры

с хозяином, чтобы они были успешными. Иван был деловым,

рассудительным человеком, старающимся не поддаваться влиянию

«нежных» чувств во время переговоров о сроках выполнения и цене

будущего дела, поскольку отвечал не только за себя, но и за своих

товарищей, и ему были совсем не безразличн их мнение сейчас и

совместная работа в будущем.... Но это умение создавать артель и бригаду

придет к отцу не сразу.

Сыновья незаметно выросли.... Время «баловства» (как будто оно

когда-то было ?) закончилось. По мнению их отца, каждый обязан

заниматься таким делом, которое позволило бы ему спокойно жить и

содержать будущую семью.

С Поликарпом было понятно: он – «отрезанный ломоть», его

«понесло по свету», и вряд ли он скоро остановится и вернется домой. Да и

если появится, то неизвестно когда и зачем.Увидят ли родители своего

беспокойного сына, неизвестно.

Иван побывал на учебных сборах, «отбыл» положенный срок во

внутренних войсках и возвратился домой. К радости родителей, он первый

среди братьев стал постоянно работать в войсковой мастерской, где быстро

освоил нужную казакам профессию шорника. Без его «продукта» (узда,

подпруга, шлея и пр.) ни одна сотня не выступала в поход: уральцы хотели

52

иметь надежное и красивое снаряжение: «Ведь на плохую сбрую – и

плохой выезд».

Незаметно подходило время, когда нужно было готовить к службе

Иллариона со Степаном. Единственная дочь выросла без отцовских забот и

ласки. Она – уже не молоденькая девочка. Давно надо было приготовить

приданое для будущей невесты. Да все недосуг. «Так еще и останется дочь

в девках», – иногда беспокойно думал отец.

Временами жилось нелегко. Особенно тяжело – в засуху, за несколько

лет до большой войны: сначала – невыносимая жара, сухие ветры,

бескормица, смерть лошади, неурожай; потом – неожиданная, страшная

болезнь (холера) во всем Войске. На улицах города – толпы голодных,

больных. Каждое утро санитары увозили десятки трупов в морг.

Нашей семье повезло: все остались живы.. Хозяйка дома, надеясь на

милость Божию, молилась о спасении детей и мужа от голодной смерти и

неизвестной болезни («заразы»). Дед, как многие уральцы, больше верил в

себя, в свои рабочие руки и умение договариваться с разными людьми.

Несколько раз ездил в илецкие станицы и хутора. Хитростью (или

просьбами?) «нашел» и привез домой два мешка муки и зерна. Правда,

пришлось отдать и продать кое-что из хозяйства. Но не жалел: в семье

никто не болел холерой и не умер от голода.

Через два-три года страшные времена забылись. И дела в доме,

кажется, вновь наладились. Зимой дед с сыновьями побывал на багренье,

весной отправились на плавню. Довольные, радостные, возвратились

домой с хорошей «прибылью».

Но жизнь, как известно, – не только веселый казачий праздник на

Урале. В ней постоянно происходит что-то новое, порою непонятное и

печальное. Незаметно в большой семье создалось странное положение:

двухэтажный дом, раньше казавшийся просторным, вдруг превратился в

тесный для взрослых и детей. Каждому хотелось иметь свой отдельный

уголок – комнату и заниматься не только общими, семейными, но и

своими, личными делами. Сыновья порою выражали недовольство

сложной жизнью и заговорили о свободе. Но дед не спешил отпускать «на

волю» ни дочь, ни сыновей. Он давно привык к тому, что дети всегда

рядом с ним и готовы выполнять все его просьбы-приказы. Возможно, в

нем говорило ревнивое чувство главы традиционной казачьей семьи? Или

дед опасался, что сыновья не справятся с жизненными трудностями? Или

испытывал чувство страха при мысли о приближающейся старости и

горьком одиночестве?

12

Большая война отодвинула в сторону возникшие семейные

«недоразумения» и осложнила исполнение многих хозяйственных дел.

53

Теперь нужно было думать и заботиться не только о них, но и о многом

другом, жить и работать иначе, чем в мирные годы.

Церковь провела большие службы и торжественные шествия, власти –

военные парады на центральной улице. Газеты быстро опубликовали

патриотические статьи, обещавшие скорую победу над «вероломной»

Германией. Атаман С. Хабалов объявил мобилизацию казаков. Недавно

вернувшийся домой Поликарп оказался в полку, который после

формирования отправили в сторону Москвы. Казаков, наверное, ждал

фронт.

Иван, занятый в войсковой мастерской, т.е. как человек, работающий

на войну, был освобожден от службы в армии. В 1915–16 - м он несколько

раз выезжал на фронт, в Казань и Киев: отвозил в уральские полки готовую

продукцию. Иногда встречался со знакомыми земляками и тогда привозил

на родину письма и приветы казаков родным.

Степан и Илларион вместе с несколькими сотнями казаков попали в

запасной полк, расположенный в городе. «Видимо, для порядка. Война...

Мало ли что может случиться и здесь,» – говорил дед.

Он, кажется, знал все, что должен знать родитель о своих детях.

Внимательно наблюдал за старшими: его давно беспокоила их холостяцкая

жизнь, надеялся, что кто-то заговорит о женитьбе. Понимал, что военное

время – не самое удачное для такого «дела», но все же кто-то женится и

выходит замуж и сейчас. Возмущался: «Ну, ладно Поликарп. Он еще не

перебесился. А другие чего тянут? Пора. свою семью заводить...». Имелся

в виду, прежде всего, второй старший сын.

Дед, конечно, не умел колдовать и предсказывать, но получилось как

раз так, как он говорил. Иван неожиданно увлекся небольшой кареглазой,

краснощекой девушкой, спокойной и трудолюбивой кружевницей –

золотошвейкой. Все случилось (для него) совсем непонятно и странно –

еще до войны. Молодой казак зашел к своему товарищу по мастерской

Григорию Русакову, жившему недалеко от Красного яра. В отличие от

своего деда, внук не любил этот «дикий» район. Однажды ему, подростку,

случайно попавшему на Чекменную улицу, пришлось отбиваться от

местных: тем не понравился «форштадтский чужак». Но старый конфликт

уже давно забылся. Теперь прежние забияки – серьезные люди. И им уже

не до уличных скандалов и драк.

В доме приятеля Иван познакомился с его сестрой, тихой, скромной

Катей. И теперь его постоянно тянуло на дальнюю улицу, в тот дом, где

жила девушка. Приятелю свой приход молодой казак объяснял просто:

«Надо поговорить о работе».

Но мастерская и работа его совсем не интересовали...Иван хотел

видеть Катю. Смотреть, как она неторопливо расшивает золотой

канителью (нитью) дорогую ткань. Разговаривать с девушкой было трудно:

54

«Разве что скажешь о душевном?». Обычно говорил совсем ненужное –

про мастерскую, дом и братьев. Видел, что Катя встречала приятеля брата

всегда приветливо, с радостной улыбкой.

Весной 1915-го года Иван сказал родителям, что он познакомился с

молодой казачкой, иногда встречается с ней. Девушка понравилась ему, и

он, кажется, пришелся ей по сердцу.. Сын признался, что хочет жениться

на Кате. Родители выслушали его, не скрывая тревоги и радости. Кажется,

что-то беспокоило их, особенно главу дома.. Он как будто забыл ранее

сказанное и теперь говорил по - другому: «Все как-то не вовремя... Война

идет, а тут женитьба. Скоро на бахчи ехать. Работы много». И стал

неторопливо, подробно расспрашивать сына о семье и родителях, о

хозяйстве и доме девушки:.» Говоришь, казачка? Не приезжая?». Рассказ

Ивана успокоил отца. Согласие своих родителей будущий жених получил.

Впереди – сватовство.

В дом вблизи Красного яра отправились опытные, знающие правила

«тонкого дела» сваты.. Они принесли неутешительный ответ: отец Кати

Калистрат решил не отдавать дочь нашему «доброму молодцу». Причина

житейски простая: «Большая семья. Одни мужики. Дел будет невпроворот.

Все лето жить и работать в степи, бахчи полоть и караулить. Лучше в этот

дом не ходить.»

Охотник и рыбак, отец девушки несколько насмешливо смотрел на

местных бахчевников: «Какие это казаки?.. Один срам... Да они леща от

судака не различают... Щуку и сома с удовольствием едят... И грибами

заедают».

Иван оказался настойчивым женихом. По его просьбе, родители

трижды посылали сватов. И добился все-таки согласия будущего тестя. Да

и Кате нравился жених: спокойный (еще не знала, каким взрывным он

бывает), приветливый, деловой, заботливый.

Летом 1915-го сыграли свадьбу. Время, действительно, не самое

подходящее для семейного торжества. Поэтому начало семейной жизни

25-летнего сына родители отметили скромно, без особого шума. Но все же,

как положено, гости кричали традиционное «Горько ! Горько !, кто-то

попытался запеть «На краю Руси обширной...», но его никто не поддержал.

Стыдно было весело петь и откровенно радоваться, когда рядом уже

слышались причитания и вопли жен, потерявших на войне своих мужей, и

громкий плач детей, не понимавших, почему рыдают их мамы.

На сохранившемся старом фотоснимке (сделанном в местной студии

А. Сиво), запечатлена молодая, счастливая пара в праздничных нарядах:

мой будущий отец – в строгом черном костюме, мама – в традиционном

казачьем сарафане, украшенном золотым шитьем и поясом с пышной

бахромой, на ее плечах – роскошный цветной платок. Красивые,

счастливые молодые супруги, спокойно смотрящие в объектив

55

фотоаппарата, уверенные в своем светлом будущем. Еще не знающие,

каким беспокойным оно окажется.

В доме на Сызранской появилась первая сноха (невестка). Свекровь и

свекор встретили ее тепло. Молодым отвели светлую комнату на верхнем

этаже Младших братьев отправили вниз. Они обиделись на нежелательный

переезд, пытались «бунтовать», но Иван быстро их успокоил.

13

1915-й год был одним из последних (если не самым последним)

относительно спокойных (больше внешне спокойных) для семьи моего

деда. Нельзя, конечно, так говорить, когда старший сын на войне, а два

других – в запасном полку и каждый день готовились к отправке на фронт.

И все же тот год в родительском доме считался и «добрым», и сытым.

Ведь позже жизнь «закрутилась совсем иначе». Точнее – «покатилась под

откос». С каждым месяцем она становилась все более трудной и

непонятной, даже каким будет завтрашний день нельзя было предугадать.

Местная газета постоянно печатала списки погибших на фронте

казаков. Их количество постоянно увеличивалось. На улицах города

появились женщины в черном. В хуторах и станицах остались лишь

юноши, не достигшие служебного возраста, да отставные старики.

Молодых казаков сразу. же после призыва отправляли в полки.

1916-й заставил вспомнить голодные годы. В Уральске заговорили о

мучном кризисе. Его искусственно создали зажиточные илецкие казаки и

городские торговцы, хранившие в своих амбарах тысячи пудов зерна, но не

спешившие продавать его по старой цене.

Хозяйственное правление вынуждено было принять специальное

решение, ограничивавшее «таксы на предметы продовольствия», и ввело

карточки (талоны) на продажу хлеба. Но действия войскового руководства

не улучшили положение рядовых казаков и городских рабочих, ставших

первыми (и основными) жертвами наступившего кризиса. Улицы города

вновь, как накануне войны, заполнили толпы нищих и больных. Не только

«чужих» (беженцев из западных губерний), но и своих – жителей южных

хуторов и станиц. Некогда сытая и спокойная жизнь в Войске быстро

менялась. И не в лучшую сторону.

Возникли трудности и в нашем доме. Но дед надеялся на помощь

младших детей. Решил «серьезно приучить» их к нелегкой, «бахчевой»

работе и «новой» жизни. Привыкший постоянно трудиться, он не видел

ничего страшного в том, что 14-летний Александр станет заниматься

нужным и полезным делом. Да и Василию «хватит баклуши бить, ...уже не

маленький». Но десятилетний сын думал иначе: он хотел учиться и просил

родителей отдать его в войсковое училище. Отец не понимал его желания:

56

«Зачем тебе еще учиться?. Ведь умеешь читать-писать...Что еще надо?

Работать следует».

Помощь младших детей была явно недостаточной, чтобы удержать

прежнюю, обеспеченную жизнь: мальчишки могли выполнять (обычно

дома) лишь мелкие поручения родителей. Какая польза от неопытных, не

знающих ни одного серьезного дела детей в лугах или в степи? Конечно,

никакой. Они часто лишь «портили нужное», и тогда отцу приходилось все

исправлять.

Моя бабушка вместе с дочерью и снохой с ранней весны до поздней

осени, как и раньше, жили и работали на бахче. Лишь иногда к ним

приезжал Иван: строгий начальник мастерской подъесаул Павел Корин

неохотно отпускал «на волю» своих мобилизованных работников.

Дед все лето занимался извозом и редко бывал в лугах (на сенокосе) и

на бахче: Обычно он привозил женщинам хлеб, проверял участок и сразу

возвращался в город. Старался избавить семью от повседневных забот и

тревог. Не раз ездил в северные станицы и хутора «ради нужного

занятия». В прошлом году опытный уралец еще мог договориться со

старыми приятелями и привезти домой овес и пшеницу, муку и мясо. Но

жизнь с каждым месяцем становилась все труднее, и теперь илецкие казаки

отказывались продавать продукты, хотя дед предлагал им хорошие

«живые» деньги. Приходилось ездить за Урал и там вести долгие

разговоры с аксакалами, чтобы получить (купить или обменять)

необходимые семье продукты.

И в собственном доме жизнь незаметно становилась непривычной.

Для будущего деда – малопонятной. Иван в свободное от службы в

мастерской время по-прежнему аккуратно выполнял хозяйственные дела и

просьбы отца, но было заметно, что его больше заботит не столько родной

дом, сколько будущее своей семьи и собственная судьба. Сын надеялся

через год-два стать самостоятельным хозяином: «Не мальчик, чтоб

выслушивать советы да бегать на посылках. Пора заняться собственным

делом». Новые мысли и желания тревожили казака и невольно отдаляли

его от отца. Но открыто заявить о них и нарушить традиции старой

«истинной веры» и привычные семейные правила Иван еще не решался.

Степан и Илларион, служившие в запасном полку, лишь иногда

забегали в дом. Помочь отцу они не могли. И получилось так, что он один,

без поддержки детей тащил воз повседневных дел и семейных забот. Так

понимался и исполнялся долг главы дома. Но иначе не могло быть,

особенно в наступившее трудное, невеселое время.

14

57

Жизнь уже по-настоящему серьезно пугала. С каждым месяцем

становилась «совсем запутанной» (как говорил отец). Уральцы беспокойно

вслушивались в новости, доносившиеся из Петрограда и с фронтов. Все

устали от войны, от постоянной тревоги за родных и близких, от растущей

неурядицы в Войске. Раненым землякам, приезжавшим домой на одну-две

недели, даже Горынычи задавали одни и те же вопросы, на которые никто

не знал ответов: «Скоро ли кончится война? О чем думают наверху?

Неужто сначала всех перебьют, а лишь потом наступит замирение?».

Рядовые казаки плохо разбирались в политике, газетных статьях и

партийных

обещаниях.

Жили,

руководствуясь

традиционными

войсковыми правилами и российскими законами. Честно служили Царю и

Отечеству. И поэтому не сразу поверили в отречение Николая Второго,

хотя местные «Ведомости» 5-го марта опубликовали царский манифест, в

котором говорилось: «… признали Мы за благо отречься от Престола

Государства Российского и сложить с Себя Верховную власть».

Местная интеллигенция шумно и восторженно приветствовала

Февральскую революцию. Весной и летом в центре города прошли десятки

демонстраций и митингов. Мальчишки, особенно часто Василий, убегали

на Большую улицу и с любопытством разглядывали кричащие толпы

незнакомых людей.. Над ними реяли веселые красные флаги и большие

полотнища (их называли «плакаты») с красиво написанными непонятными

словами. Казаков среди демонстрантов ребята видели редко: «...Это все,

наверное, чужие. Они приехали к нам из России, чтобы дома не работать...,

– объяснял младший Саше. – Давай и мы пойдем с ними и станем

кричать.». Но более опытный и спокойный брат не поддержал его:

«Попробуй... Покричи. Достанется сразу. Не обрадуешься.».

Газеты писали о «торжестве свободы и демократии», о «новой»

России и ее «светлом будущем». Но рабочие не поняли и не приняли идею

обещанного «царства любви и справедливости» и объявили забастовку.

Рядовые казаки (и мой дед ) в эти шумное, “безалаберное” время жили

своими заботами и делами. «Передовым деятелям» они казались

политически вредными, ничтожными и эгоистичными людьми. Но мелочи

быта и повседневная работа порою требовали не менее сложных решений

и быстрых усилий, от которых могла зависеть жизнь в каждом доме. Ведь

и в «эпоху революционной бури» кто-о должен пахать и сеять, выращивать

хлеб и косить траву, кормить скот и ловить рыбу, воспитывать детей и

заботиться о стариках. И постоянно думать о том, как прожить в эти

непонятные дни и месяцы.

Поздней осенью 1917-го года с фронта стали возвращаться казаки.

Уставшие от войны, озлобленные, не верящие ни одному слову

митинговых ораторов, они надеялись на мир и согласие в Войске, мечтали

о встрече с любимыми и счастье в родных семьях. Обиженные холодной

58

встречей Горынычей («вы – не казаки, вы – предатели...») и равнодушием

местных властей фронтовики повели себя вызывающе скандально (драки,

стрельба, мародерство, погромы и пр.). Хозяйственное правление,

потерявшее авторитет среди казаков, с большим трудом смогло успокоить

недовольных земляков и восстановить порядок в городе.

Менялась жизнь и в нашем доме. Из запасного полка возвратились

Илларион и Степан. Поликарп где-то задержался и объявился в семье лишь

перед Рождеством 18-го года. Братья отвыкли друг от друга и от дома: они

стали полностью самостоятельными во взглядах на жизнь и в делах. Война

не лучшим образом повлияла на них. Особенно на старшего. Для отца

Поликарп, как и раньше, «давно отрезанный ломоть», не помощник: он и

сейчас как будто не жил дома: каждый день ходил на скандальные

собрания фронтовиков, возвращался мрачным, молчаливым, ничего не

рассказывал, думал о чем-то своем. Неожиданно для братьев стал

интересоваться политикой, даже иногда старался объяснять им

«нынешнюю непростую жизнь», но они слушали слова старшего

равнодушно: Ивана и Степана заботило совсем другое – свое личное,

домашнее.

Поликарп, в отличие от них, болезненно воспринимал рассказы о

скандальных событиях в городе и голоде в южных станицах. Иногда

вспоминал увиденное в далекой, холодной и неприветливой России.

Кажется, теперь он стал понимать причины яростного недовольства старой

жизнью, охватившего души солдат, рабочих и мужиков. Но, понимая,

оставался безразличным к их «злым» чувствам: российский мир оставался

для него не только чужим, но и враждебным.

Через два -три месяца пребывания в родном городе Поликарп сделал

свой окончательный выбор. Он, как большинство уральцев, не принял

Октябрьскую революцию: «... она не нужна Войску...» Казак не мог

спокойно смотреть на то, как иногородние захватывали власть в станицах,

ругали его земляков, требовали «какого -то равенства», делили общинную

землю. Решил (как тысячи уральцев), что следует с оружием в руках

защищать свою семью и землю, войсковые законы и традиции. Все другие

вопросы и их решения надо отложить на мирное будущее, когда родное

Войско вновь «подымется».

Думающий, казалось бы, только о «серьезном» и «политическом»,

старший сын. неожиданно для родителей заявил, что «надумал жениться».

Отец попытался удержать его от торопливого, легкомысленного шага: «Не

надо спешить. За тобой кто гонится?. Время нынче беспокойное, страшное.

Может, подождать?» Но разве может понять и принять разумный совет

нетерпеливый жених ? Итак, в родительском доме появилась вторая сноха

– тихая, задумчивая Елизавета (Лиза, Лизынька). Ивана (моего будущего

отца) в эти трудные для жизни месяцы беспокоили не революция с ее

59

шумными митингами и грозными речами незнакомых людей, не споры

среди фронтовиков и рабочих: он заботился о своей Катюше, жил в

ожидании своего первенца. Весной 1918-го года в доме раздался детский

крик: на свет появилась девочка, которую назвали Александрой (Шурой,

Шурочкой ) – в честь бабушки. Как оказалось, единственная в семье Ивана

девочка.

15

Судьба семьи моего деда , как многих других уральцев, оказалась

связанной с трагическими событиями в родном краю – гражданской

войной, разгромом Войска, победой революционного пролетариата,

массовым голодом и пр.

На широкой Туркестанской площади целый год митинговали рабочие

и солдаты местного гарнизона, выступавшие после переворота в

Петрограде с новыми, революционными требованиями и декларациями:

«Да здравствует Советская власть! Долой Хозяйственное правление! Земля

– крестьянам». В Уральске царила загадочная политическая «круговерть»:

постоянно проходили шумные заседания, совещания, собрания,

конференции и съезды различных партий. Ораторы (большевики и

меньшевики, эсеры и кадеты, анархисты и автономисты) в залах и на

улицах кричали о «свободном духе» и «новой» России, о «народных

интересах» и «социальной справедливости». Но ни один из них не мог

просто и доходчиво ответить людям на самые простые вопросы: почему в

богатом крае растут цены на продукты, особенно на муку и хлеб, кому в

казачьей столице нужны «чужие» люди, когда восстановится нормальная,

спокойная жизнь.

В марте в городе произошел революционный переворот и была

провозглашена Советская власть. Но она оказалась беспомощной, казакам

не понятной и не способной навести порядок в крае . Довольно скоро

власть изменилась, и общая обстановка, по мнению жителей Уральска,

наконец-то успокоилась. Созданное по решению съезда выборных

Войсковое правительство во главе с бывшим агрономом, илецким казаком

Гурьяном Фомичевым взяло власть в свои руки. Оно решило «не пускать»

Советы на общинную территорию и жестоко расправилось с местными

«врагами казачества» (среди которых оказалось и «природные» уральцы).

К лету (когда завершилась посевная) правительство сформировало

казачью армию. Ее общие цели нашли выражение в кратком призыве: «За

Веру, Родину, Яик и Свободу!». Уставшие от войны фронтовики

отказывались добровольно записываться в формируемые сотни, но под

давлением стариков-Горынычей вынуждены были выполнять решения

съезда выборных и подчиняться требованиям властей. Старшие братья (за

60

исключением Ивана, по-прежнему работавшего в мастерской) вновь взяли

в руки винтовки и пики и сели на коней.

Казачья армия под руководством полковника М. Мартынова в первые

месяцы войны успешно противостояла красным полкам Саратова и

Оренбурга и полностью освободила войсковые земли от Советов. Но

осенью ситуация во многих полках резко изменилась: сотни уральцев

покинули военные части и возвратились домой: «Надо дело исполнять,

убирать хлеб, готовиться к зиме».

Среди дезертиров оказались и мои будущие дядья. Родители радостно

встретили их. Сыновья через неделю съездили на бахчу и сразу же поняли,

что отец уже не может, как раньше, справляться с работой на земле.

Впрочем, он и сам понимал, что ему одному теперь тяжело «гнуть спину»,

но «без бахчей нам не прожить».

Позже Степан увидел, что отец накосил и скопнил слишком мало

сена. Трудно будет прокормить скот в зимние месяцы. Дети не считали

своего отца глубоким стариком. Но все же заметили, что силы у него

уходят, плохо видит (через несколько лет ослепнет), не понимает

окружающей жизни, нуждается в постоянной помощи. Правда, отец еще

пытался поддерживать порядок в хозяйстве, но работал уже не так быстро

и умело, как раньше.

Родители хотели сохранить привычную жизнь, когда каждый член

семьи хорошо знает свои обязанности и добросовестно, честно выполняет

их. Но давние семейные правила нередко нарушались, а просьбы-

требования отца забывались. Было заметно, что традиционная казачья

семья распадалась под влиянием новой, меняющейся жизни. Старшие

братья, вслед за Иваном, теперь тоже думали о своей будущей судьбе.

Родной дом стал казаться им тесным, неустроенным и неудобным для

личной («отдельной», как говорили казаки) жизни. Особенно

беспокойному, нетерпеливому Поликарпу.

Пробыв около месяца дома, рядом с Лизой, он решил возвратиться в

полк. За годы службы казак настолько привык к кочевой жизни и

постоянной опасности, что с трудом выдерживал спокойную тишину и

семейное благополучие в родном доме. Ни родители, ни жена не сумели

удержать Пилю рядом с собой. Он отправился на юг, к атаману В.

Толстову и пропал на долгие, беспокойные месяцы своей «неприкаянной»

жизни, как говорил его отец.

16

В то «сумасшедшее» время обстановка в городе и крае почти каждую

неделю (если не каждый день) менялась. В начале 1919 г. Войсковое

правительство, потерявшее реальную власть в общине и авторитет среди

61

рядовых казаков, вынуждено было покинуть Уральск. Советская власть

возвратилась вместе с войсками. Слухи об их невиданной жестокости

еще до появления в городе посеяли панику среди местных жителей, и

многие из них (не только известные Горынычи, но и зажиточные

иногородние) поспешно бежали из войсковой столицы вместе с

отступавшими казачьими сотнями.

Торопливо покинули Уральск два брата (вместе с конями и оружием),

хотя им ничто не угрожало: ведь Степан и Илларион уже давно не

служили в полку. Но страх перед большевиками оказался настолько

сильным, что иного “средства спасения” они не видели и не находили, а

«береженого и Бог бережет».

Единственным защитником и хранителем дома оставался Иван,

человек мирной, рабочей профессии, который вряд ли мог привлечь

внимание новых властей и их защитников. Надеяться на отца было

бесполезно: теряющий зрение, заметно ослабевший, не разбирающийся в

происходящем, он не мог защитить семью, как и младшие братья.

Накануне вынужденного своего ухода из города братья решили

припрятать часть семейного «богатства». Сложили шубы, праздничные

костюмы, сарафаны, сапоги, посуду и несколько колец в большой сундук,

окованный «золотым» железом, и поставили его в большую навозную кучу

на заднем дворе.

Это странное, на первый взгляд, решение спасло дом и хозяйство от

полного разграбления.

Казачьи войска, руководимые атаманом В. Толстовым, в мае взяли

город в кольцо и несколько раз предпринимали попытку освободить его от

«чужой» власти. Но преодолеть оборону защитников «красного» Уральска

не удалось. Казаки отступили на юг.

В июле в город вошли части Чапаева. Их появление было встречено

местными старожилами с чувством тщательно скрываемых страха и

ненависти. Казаки не ждали справедливости и добра от борцов за новую

власть. Красные чувствовали себя хозяевами в покоренном Уральске,

бесстрашными победителями – завоевателями враждебного города. Но, на

самом деле, они были временщиками, которым безразлично будущее

«вражеского»

населенного

пункта,

жестокими

карателями,

организовавшими настоящую охоту на казаков (было арестовано свыше

600 человек, среди них – более 20 офицеров) и расстрелы пленных (даже

добровольно перешедших на сторону красных). В руки комиссаров попала

большая добыча (около 800 тысяч пудов зерна и 50 тысяч пудов мяса).

Неожиданное богатство через несколько недель было отправлено в

Москву и Петроград.

Чапаевцы побывали в каждом приличном доме, провели там обыски и

аресты, нередко, «случайно» уносили как военные трофеи хозяйские вещи

62

и продукты. Пришли «освободители» и в наш дом, где их встретили

пожилой отец, женщины и дети-подростки (Иван спрятался).

«Победители» искали ценное, но у нас ничего не нашли. Недовольные,

обиженные пустой тратой своего времени, они прихватили с собой

несколько кур и увели рабочую лошадь.

Грабежи и насилие, беспорядочная стрельба и незаконные аресты

местных жителей стали основной приметой советского Уральска в первые

недели после его «освобождения». Город, по мнению очевидца,

превратился в настоящий военный лагерь, которым управляли «вольные

крестьянские полки», жгуче ненавидевшие казаков. В митинговых

выступлениях «неистовых ревнителей новой власти» слово «казак»

понималось прямолинейно просто: «перед тобой классовый враг, которого

надо обязательно уничтожить».

Свидетель событий в «освобожденном» Уральске, Дм. Фурманов

вспоминал: «...кругом пальба неумолчная, ненужная, разгульная, чуть-чуть

притихающая к ночи, одни “прочищают дуло”, другие “стреляют дичь”, у

третьих “сорвался случайно”».

Новые городские власти предъявили уральцам ряд жестких

требований. Главные – местные жители должны забыть слово «казак»,

отказаться от традиционной формы и сдать оружие (сабли, пики, винтовки,

пистолеты и пр.). Активные «строители справедливой жизни» уничтожили

учуг на Урале; закрыли церкви и соборы; частные магазины и городские

рынки, провели ряд «акций по экспроприации» скота и имущества;

выселили бывших эксплуататоров из особняков, отдав их рабочим,

активно поддерживающим новую власть. Несколько позднее в городе

появятся яркие приметы новой жизни: Советская (Большая Михайловская),

Коммунистическая (Крестовая), Комиссарская (Атаманская) улицы,

Красноармейская ( Туркестанская ) и Пугачевская ( Петропавловская)

площади. Процесс переименования улиц и переулков с годами превратится

в серьезную историко-идеологическую игру. В Уральске зазвучат новые

названия старых улиц: Дмитриевская (Хвалынская), Неусыповская

(Царицынская), Пролетарская (Канцелярская), Сакмарская (Чапаевская),

Суровская (Уфимская), Плясунковская ( Сызранская), Линдовская

(Штабная) и др.

Семья деда более года жила в состоянии постоянной тревоги. Никто

не знал, где находятся сыновья, когда они возвратятся (и возвратятся ли? )

домой. Лишь поздней весной 1920 г., когда воды рек и озер успокоились,

когда просохли степные лощины и яркое солнце засияло в чистом небе,

Степан и Илларион вернулись. Обходя посты красных, они незаметно

переправились на случайно найденной лодке через Чаган и ночью

оказались в городе, в районе Казенного сада.

63

После нескольких дней отдыха Илларион рассказал, что свое

«путешествие на юг» братья закончили в далеком, забытом людьми хуторе

Беленьком, в сотне (может, больше?) верст от Уральска. Беспомощные,

обмороженные, голодные, они случайно попали в теплую избу, где почти

сразу свалились в сильном жару: «Простыли, все время кашляли, хрипели,

голова болела... И какой-то тяжелой стала». Владелец хутора Касьян

побоялся оставлять в своем доме больных беглецов («вдруг красные

придут»), но через неделю, когда казаки пришли в себя («оклемались»),

согласился с их просьбой о помощи: братья «подарили» ему лошадь. Через

несколько месяцев пришлось отдать и вторую. Болели долго, почти

полгода. Решили не идти на юг, а возвращаться домой, но боялись

встретить в степи красных.. Ради куска хлеба и блюда “хлебова” работали

на хозяина хутора. Рубили, пилили, косили, строили, т. е. занимались

привычным для них делом до начала следующей весны.

Дед был явно недоволен «самовольством» сынов («вам бы только

разбазаривать дом»), хотя понимал, что другого выхода у них не могло

быть: «Да, испортился казак.. Испоганился...Раньше как? За друзей своих,

земляков то есть, все отдавал. А теперь? Не хочет просто помочь. О своей

шкуре и выгоде только и думает».

Служба братьев в казачьей армии и их бегство на юг остались

неизвестны новым властям, и поэтому они не преследовали своих бывших

«врагов» . Сами же уральцы предпочитали молчать, когда речь заходила о

гражданской войне. Они старались забыть то страшное время. Да и зачем

вспоминать безрадостное прошлое? Кто из детей и внуков мог бы понять

трагизм давней жизни с ее тяжелыми для души вопросами?

17

После «освобождения» Уральска некогда хорошо налаженное

хозяйство деда оказалось полностью разрушенным. Во дворе остался

пяток-другой кур и корова (но и ее скоро «уведут»). Лошадей не было, а

без них ничего серьезного и нужного не сделаешь.

Выходить и выезжать из города после его «освобождения» власти не

разрешали. Как и ходить по улицам в ночное время: везде дежурили

патрули, они требовали «предъявить документ» (но его имели лишь

некоторые жители). В домах по-прежнему проводились обыски, отдельных

горожан арестовывали. Жизнь стала окончательно запутанной,

непредсказуемой и – голодной.

В местной газете по-прежнему, как в дни обороны города печатались

грозные приказы ревкома. Новая власть не доверяла казакам. Даже тем, кто

добровольно сдался в плен и заявил о признании Советской власти на

войсковой земле. Им не разрешили возвращаться домой. Ревком отправлял

64

«добровольцев» в лагерь, находившийся в центре города. Большую группу

пленных казаков без следствия и суда, по «общему списку» расстреляли на

крутом берегу Урала, в Ханской роще, выполняя требование одной из

секретных директив ЦК партии (от 25 января 1919 г., за подписью Я.

Свердлова): «... произвести беспощадный массовый террор ко всем

казакам, принимавшим какое-либо прямое или косвенное участие в борьбе

с Советской властью.»

«Защитники революционных завоеваний» своей жестокостью

стремились посеять страх среди уральцев, но добились противоположного:

ненависть к «комиссарам в кожаных куртках» усилилась, и казаки,

кажется, окончательно потеряли веру в «добрые» и «справедливые»

обещания новой власти.

Семья деда, как и многие другие, лишилась всех источников

благополучной, обеспеченной жизни: красные защитники Уральска отняли

у горожан якобы ненужные им скот и птицу, продукты и корма. В доме

царила растерянность, рожденная чувством бессилия перед неизвестным

будущим. Каждый новый день начинался с поисков ответов на одни и те

же вопросы: от « Что в городе ? Все ли живы ?» до «Что будем есть ?

Можно ли выйти на улицу, чтоб поискать хлеба или рыбы ? Но где теперь

их найдешь?». Выручали смекалка и хитрость деда и поддержка

родственников и приятелей, которые сумели кое-что припрятать в своих

тайных погребах и дальних базах.

Непонятная обстановка в городе тяжело влияла на настроение и

поведение возвратившихся сынов. Каждый пытался найти, но не находил

свое дело.. Общая, серьезная работа, которая раньше объединяла всех в

дружную семью, не находилась. У старших братьев крепло желание

отделиться. Теснота, ставшая невыносимой после женитьбы Ивана и

Поликарпа, раздражала младших и невольно рождала тяжелые,

бессмысленные споры и ссоры между всеми. Никто не знал, что можно

ждать через день-два. Неопределенное будущее рождало чувство

беспокойства и страха в душах обитателей дома на Сызранской улице.

Кажется, только мои будущие родители вели себя спокойнее, чем другие

члены семьи: они жили заботами о своей маленькой дочке, думали о

прибавлении в их семье и не обращали внимания на шумные разговоры,

споры в доме.

...В начале 1921г. неожиданно объявился Поликарп. Его, тяжело

раненого, больного, вместе с группой пленных казаков, красный конвой

доставил с юга области в Уральск. Родственники узнали о Пиле случайно.

Старый знакомый Петр Астраханкин сказал деду, что его старший сын уже

давно днюет и ночует в лагере на Большой. Оказывается, смелый

«искатель приключений» вместе со своей сотней отступал к морю.

Видимо, решил бежать в чужие края вместе с атаманом. Уральцев

65

преследовали и красные, и степняки. Родная земля от Лбищенска до форта

Александровска превратилась в одно большое кладбище: тысячи казаков

погибли от пуль и снарядов, скончались от тифа и холеры, от голода и

морозов. Поликарпу повезло: сначала был легко ранен, затем заболел, но

смерть прошла стороной. Беспомощный, еще не до конца оправившийся

после холеры, он попал в плен. В городском лагере чекисты усиленно

допрашивали казака несколько недель. Но никаких «тайных сведений»

Поликарп не мог сообщить. Его решили отпустить: пленник вновь тяжело

заболел и будущих «строгих» (можно сказать: жестоких ) допросов не

выдержал бы. Впрочем, «лишний» труп чекистов совершенно не

беспокоил и не интересовал.

Слабый, больной старший сын прожил в родном доме около двух

месяцев. Он чувствовал себя по-настоящему счастливым и спокойным

лишь тогда, когда разговаривал с женой и смотрел на маленькую Катеньку,

родившуюся в его отсутствие. Родители и братья старались не беспокоить

Пилю ненужными разговорами-расспросами о пережитом на юге.

Его смерть стала первой тяжелой семейной потерей.. И мрачным

сигналом-предупреждением будущих испытаний и потрясений.

18

Беспокойство и страхи гражданской войны долгое время не оставляли

казачьи семьи. Жизнь в Уральске по-прежнему оставалась тревожной,

неустроенной. После трагических испытаний город заметно изменился. Не

в лучшую сторону: в его центре – свежие пустыри, груды разбитых

кирпичей и ржавого металла, разрушенные и пустые дома (местные

«капиталисты» бежали за границу или в большие российские города),

безлюдные улицы, заросшие грязной травой и покрытые серой пылью -

таким стал мой родной город. Никто не гнал коров в табун за Чаган (их

осталось мало в хозяйствах), мост через реку красные разрушили во время

войны, опасаясь наступления казаков.

Ночью на темных улицах по-прежнему гремели выстрелы и

слышались крики испуганных прохожих. Убийства и грабежи стали

постоянными спутниками местной жизни.. Власти пытались, но не могли

навести серьезный порядок в городе.

Спокойно и уверенно чувствовали себя лишь главные строители

нового общества

С вокзала в город и обратно медленно двигались тяжелые подводы с

грузом,

торопливо

пробегали

конные

пролетки

с

местными

руководителями. Горожан пугали грохочущие грузовые автомашины,

совсем недавно появившиеся на улицах города. За железными

чудовищами тянулись клубы дыма и столбы пыли. «Хозяевами» Уральска

66

были Исполком Горсовета и ревком. В них заседали комиссары из двух

столиц: они, кажется, больше занимались игрой в большую политику и

разбором принципиальных споров между Москвой и Оренбургом, чем

решением вопросов, имеющих практическое значение для жителей города

и края. Советская власть, кажется, надолго пришла в Уральск и станицы.

Но многие казаки по-прежнему не принимали ее, непонятную, чужую,

враждебную их вековым традициям, нравственным и религиозным

взглядам, но изменить что-либо в наступившей жизни, протестовать

против новых порядков не решались.

Весной двадцать второго года власти разрешили казакам брать землю

под бахчи и огороды, ездить в луга и степь, косить траву и заготавливать

корм для лошадей и коров, которые должны скоро вновь появиться в

городе.

И в нашем доме тоже происходили различные события: редко –

успешные и радостные, гораздо чаще – неудачные и горестные.

Илларион нашел «чистую» работу в небольшой конторе. Именно о

такой он мечтал с ранних лет. Видимо, войсковое училище сделало его

хорошим специалистом, способным заниматься бумажными и денежными

делами (бухгалтер, счетовод). Через пять-семь лет сын потомственного

казака превратится в опытного, знающего тонкости сложного дела

профессионала, к услугам которого станут обращаться руководители

многих городских учреждений.

Не спрашивая согласия родителей, Илларион неожиданно женился на

Евгении (Ене) Логиновой, казачке из богатой в прошлом семьи, владевшей

хутором в одной из южных станиц и большим домом в городе, на

Оренбургской улице. Новая невестка оказалась женщиной требовательной,

жесткой, самолюбивой. Муж не спорил женой, но спокойно подчинялся ее

советам-приказам. Через год у молодых супругов родился сын, названный

Павлом.

Почти одновременно с Илларионом женился и Степан. Тихий,

молчаливый, он не обращал внимания на городских девушек. Да и они,

кажется, не замечали его...И вдруг – женитьба и свадьба. Оказывается, во

время одной из поездок на юг мой будущий дядя остановился в

небольшом поселке, где случайно разговорился с белокурой девушкой:

нужно был узнать, где находится нужный ему дом. Позже ему не раз

приходилось бывать в этом, уже знакомом месте. Охотно встречался с

приветливой Александрой (Шурой) Крынкиной, которая, как оказалось,

понравилась ему. Через два месяца Степан признался девушке в своем

чувстве и сказал, что обязательно пришлет в ее дом сватов. Родители не

возражали против женитьбы сына, но сказали, что со свадьбой «нынче

надо по тише и попроще». Отправили в дальний поселок лишь одного

свата – старшего сына. Иван, как положено, от имени жениха сказал

67

нужные слова и выполнил все необходимое.... Согласие родителей

невесты после короткого разговора с ними было получено.

Итак, в небольшом доме на Сызранской появилась четвертая сноха,

тихая, спокойная, молчаливая, работящая Шурочка. И, как большинство

казачек, болезненно самолюбивая: она также старалась занять свое особое

место в семье. Позже выяснилось, что новая невестка – «церковная». В

нашем староверческом доме не привыкли к общению с чужими по вере

людьми. Однако пришедшие времена диктовали и новые взгляды и

поступки.

19

Семьи моих прадеда и деда родственники и приятели всегда

рассматривали как трудолюбивые, спокойные и благополучные. Они,

действительно, были такими несколько десятилетий. Но с начала 20-х

годов жизнь в нашем доме стала как-то незаметно меняться. Наверное, все

происходившее под высокой двухскатной крышей можно было понять и

объяснить: ведь теперь здесь жили немолодые родители, три семьи,

взрослая дочь, два неженатых сына, сноха – вдова с девочкой. Более 15

человек. И каждого волновали и заботили не только общие, семейные, но и

свои, особые, близкие сердцу дела.

Невестки не ссорились между собой, но каждая постоянно думала

только о личном. Мечтала о собственном доме, скрывая свое желание от

родственников. Большие и трудные хозяйственные работы порою

воспринимались как лишние и ненужные и поэтому выполнялись

неохотно.

Мужчин заботило другое, более серьезное, жизненно важное. В

губернии поселился общий страх перед разгневанной стихией и

безрадостной жизнью. На бывшие войсковые земли в 1921-м году

обрушилась страшная засуха, какую здесь не видели последние десять лет.

Повторилась страшная беда, которую помнили лишь старики. Небольшие

степные речки и озера высохли. Травы, ранней весной пошедшие в рост,

погибли. В степи пропали звери и птицы. Многие хозяйства потеряли скот.

Засуха уничтожила посевы зерновых. По большому, когда-то богатому

краю прокатился страшный неурожай. Голод охватил станицы и хутора.

Вслед за ним вспыхнула эпидемия холеры, оспы и тифа.

В Уральске вновь появились сотни нищих и бродяг – беженцев с

Поволжья. К ним присоединились свои, местные из южных районов.

Больницы были переполнены, но медицинская помощь, как правило, не

облегчала страдания людей. Врачи не могли ни накормить голодных, ни

вылечить больных: у них не было ни продуктов, ни лекарств.

Многочисленные комиссии и комитеты спасения старались изменить

ситуацию в губернии (так, известная АРА доставила в область 450 вагонов

68

с продовольствием, открыла более 650 столовых для детей и больных), но

положение по-прежнему оставалось трагически тяжелым и... голодным.

Наша семья в то страшное время страдала так же, как и все уральцы.

Но, в отличие от многих земляков, братья не теряли надежды на спасение

себя и своих родных.

Ради спокойствия и сохранения семей они были готовы выполнять

любую работу. Так, мой будущий отец, буквально заставляя себя,

некоторое время (около полугода) служил в милиции ради хлебного пайка,

хотя и признавался, что такая работа ему «совсем не по нутру: не привык

людей держать взаперти». Мама отнесла свои золотые сережки и

серебряный браслет в магазин Торгсина, чтобы получить талоны на

продукты. Старшим братьям помогало хорошее знание многочисленных

стариц и озер, ериков и запруд за Уралом, где можно было вытащить

сетями хотя бы немного рыбы. Иногда они уходили далеко в степь в

надежде найти и поймать там какую-нибудь живность.

От горя и бед, однако, никому не удалось скрыться. Раньше других

пострадала семья старшего брата, т. е. моих родителей. Трагические

события – одно за другим – потрясли души мамы и отца.. Скончались

только что родившиеся Петя и Павлик и прожившие немногим более года

Горынька (Егор) и Лина (Полина). Младенцы заболели дифтеритом

(«глотошной», как говорили уральцы). Врачи, не смогли помочь им. Не

нашли необходимых лекарств.. Да и что можно было сделать в разоренном

городе, привыкшем рассматривать страдания и болезни последних лет как

некую норму жизни?

Мама (и тогда, и позже) не могла простить себе, что не обратилась за

помощью к известному в Уральске доктору Тимофееву или к опытной,

знающей болезни и лекарства старухе-целительнице Василисе: «Может,

они спасли бы детей.? За какие-такие грехи Господь наказал и их, и нас ?»

Родители теперь испытали чувство радости лишь тогда, когда держали в

руках здоровую дочь и слабого, болезненного сына Григория (Гриню),

родившегося накануне трагических событий.

Жизнь в родительском доме становилась более сложной и трудной,

чем прежде. Временами невыносимо тяжелой, и тогда мама пыталась

завести разговор о своем доме, но отец не поддержал ее: «Не торопись... На

что будем покупать или строить? Пока рано».

Неожиданно из дома ушла вторая старшая сноха Лиза. Тихая,

незаметная в семье, она всегда аккуратно выполняла просьбы-приказы

свекрови. Но находила радость и утешение только в заботах о своей

маленькой дочке. Лиза всегда чувствовала себя неуютно в доме: он не стал

для нее родным и близким. Горечь-печаль одиночества стала особенно

невыносимой после смерти мужа. Родственники, занятые своими делами,

не понимали и не поддерживали ее. Лишь старшая невестка относилась к

69

вдове с сердечной теплотой и вниманием, успокаивала и старалась отвлечь

ее от горестных мыслей. Но этого было явно недостаточно, чтобы Лиза

чувствовала себя своей в шумной, многолюдной семье. Вместе с дочерью

она возвратилась к родителям. Через несколько лет бывшая невестка вновь

вышла замуж, но не за казака, а за незнакомого приезжего комиссара,

изменила фамилию – и свою, и дочери. Родственники не простили ей

семейного и фамильного предательства. Лиза стала для них окончательно

чужой. Только моя мама на протяжении многих лет по-прежнему

приветливо встречала бывшую невестку и спокойно разговаривала с ней.

Вслед за вдовой дом покинула и единственная сестра братьев Елена

(Еля): к ней посватался приятель Ивана – трудолюбивый, тихий, внешне

незаметный вдовец Андрей. О нем можно было сказать: «домашний» казак

Такой же молчаливый, какой была моя единственная родная тетя. Время ее

девичьей молодости прошло в постоянной, изнурительной работе дома и

на бахче под строгим контролем матери. С нескрываемой тревогой Еля

думала о своем будущем. Каким оно может быть, если она уже давно не

молодая? Недавно исполнилось тридцать лет. В родном доме, среди

семейных братьев сестра не находила для себя места.

Будущего мужа Еля знала давно, относилась к нему с душевным

интересом. И все же не без внутреннего сомнения думала: «правильно ли

делаю, соглашаясь?». Поговорила со старшим братом и приняла

предложение немолодого казака. Время больших, шумных свадеб прошло.

Теперь «природные» уральцы старались не привлекать внимание

посторонних

людей.

Исполнили

лишь

некоторые

требования

староверческого обряда. Пригласили знающего старинные обычаи старца,

и все было исполнено так, как того требовали старые правила.

Родители успокоились: теперь и дочь пристроена, за ее будущее

можно не тревожиться. Новая семья поселилась на восточной окраине

города, в небольшом домике, смотревшем двумя окнами с крутого яра на

быстрый, беспокойный Урал...

20

Братья с детских лет привыкли к тому, что родителям всегда

принадлежало главное, решающее слово, когда речь заходила о важных,

серьезных делах.

Отец (мой дед) знал, чем должен заниматься каждый сын, и

внимательно следил за тем, как выполнялись его требования и советы.

Мама (моя бабушка) заботилась о чистоте и порядке в комнатах. Всегда

сама варила, жарила, пекла... Невесткам кухню (т. е. приготовление пищи)

не доверяла. Им поручалась лишь мелкая работа в доме и дворе. Для

казачки-хозяйки невестки были лишь простыми помощницами, не

имевшими самостоятельного голоса и любимого занятия.

70

Однако старые обычаи домашней казачьей жизни незаметно

менялись. Но моя бабушка не хотела видеть перемен в большой семье. Да

и дед не замечал того нового, что появилось в настроении и поведении

взрослых детей. Сыновья же хотели жить и работать так, как они хотели,

могли и умели. А не только по советам и указаниям не знающего сложной

и трудной современной жизни отца.

После голода именно сыновья восстанавливали семью. Иван весной

24-го. привел во двор корову. «Где взял или купил? На какие деньги?» –

вопросы отца остались без ответа: сын хмуро промолчал. Женщины

вздохнули с явным облегчением. «Теперь не пропадем, дети будут с

молоком,» – говорила старшая сноха. Через две недели во дворе появилась

лошадь: Степан, кажется, «нашел» ее недалеко от города.

Когда земля прогрелась под ярким весенним солнцем, братья

распахали небольшой участок недалеко от Деркула. Все лето и осень жили

за городом и работали, не жалея себя. Иван поставил на краю бахчи

небольшой «чигирь» (механизм для подъема воды) и постоянно ухаживал

за растениями. Отец остался дома , но жить спокойно не мог: постоянно

советовал молодым бахчевникам, как надо правильно работать на земле,

ругал Иллариона, который не хотел трудиться вместе с братьями, следил за

младшими, продолжавшими «балберничать» (т. е. бездельничать) и пр.

На две недели Иван и Степан уехали в луга: надо было накосить сена

для скота.

Основным работником на бахче назначили Александра, объяснив

ему, что и как нужно делать (младшие уважали и побаивались старшего

брата и не хотели спорить и ссориться с ним).

Можно сказать, что нашей семье в тот год повезло: урожай оказался

богатым. Часть его братья продали и на вырученные деньги купили вторую

лошадь, чтобы обоим временно («пока не образуется жизнь») заняться

извозом. Самостоятельные решения и действия сынов вызвали

недовольство родителей: «Потратили деньги, не спрашивая меня. Разве так

дети делают ?» Они по-прежнему считали себя единственными хозяевами

в доме.

21

Тяжелые времена сказались на здоровье родителей. После голода они

стали постоянно болеть. Серьезные общие дела их теперь не волновали,

как раньше. Лишь иногда, по давней привычке, глава дома покрикивал на

сынов, хотя, думается, понимал, что руководить семейной жизнью и

работой детей так уверенно, как прежде, он уже не может: ослабел, ослеп и

нуждался в поводыре, когда выходил из дома. Старшие сыновья иногда

сопровождали отца во время прогулок, но, постоянно занятые работой,

71

часто забывали о своих новых обязанностях. Иван , чтобы успокоить себя

и обезопасить отца во время его «путешествий» по двору, протянул

металлический провод от двери дома до веранды и туалета. Теперь

«родной слепец» мог чувствовать себя в нужный момент самостоятельным.

Родители жили в «низах» и редко покидала свое жилье. Мать

постоянно молилась, перебирая в руках четки. О чем просила

Всевышнего?.. В каких грехах каялась? – о том никому не говорила. Но

жаловалась на боль в голове и «расстройство души». Просила невесток

принести ей что - нибудь поесть и навести чистоту в комнате.

Жизнь в доме становилась (или уже стала?) иной, не похожей на

привычную, прежнюю. Старшие братья вынужденно познакомились с

новыми рабочими профессиями. Они твердо поняли, что не следует думать

о прежних «рыбных ловах» на Урале (их уничтожила власть), а надо

искать и находить «нынешние» дела. Какие? – ответ на этот вопрос

старшие братья пока не нашли.

Легко и спокойно чувствовали себя лишь младшие. На них, не давил

тяжкий груз казачьих традиций и сложных семейных забот. Оба держались

в молодежной кампании свободно и независимо... Как и их товарищи,

мечтали строить свое счастливое будущее, опираясь на собственные

знания и желания, характер и силу.

Александр часто бывал в мастерской при городском Совете, где

познакомился с водителями машин, внимательно наблюдал за тем, как

шоферы готовятся к поездкам... В сыне «природного» казака пробудилось

и окрепло желание сесть за руль и прокатиться на грузовике: « Настоящая

польза людям только от такой машины, а не от легковушки».

Младший брат с явным опозданием (ему «стукнуло» 18 лет), но все же

осуществил свое желание, о котором некогда говорил отцу. Василий

теперь учился: ходил на т. н. «молодежные» курсы, совсем не похожие на

войсковое училище. Познакомился не только с арифметикой, грамматикой,

но и с географией, историей и пр. Ребята и девушки, с которыми

встречался молодой уралец, отличались от старых уличных знакомых:

уверенные в себе, веселые, они как будто жили и работали в другом мире,

иначе смотрели на окружающий мир, нисколько не сомневались в

справедливости революции, уничтожившей казачье Войско. Молодые

люди больше говорили не о трудном и сложном настоящем, а о радостном

и солнечном будущем. Их разговоры о «тяжелом положении

пролетариата» Европы и Америки, о мировой революции и «единстве и

дружбе людей труда», о каких-то неизвестных «ячейках» на заводах и

фабриках, по мнению Василия, не имели никакого отношения к тому

Уральску, который он видел каждый день.. Правда, многое в разговорах

своих новых товарищей юноша не понимал., но испытывал желание все

узнать и во всем разобраться.

72

На курсах он познакомился с Зоей, дочерью известного в прошлом

местного адвоката Долматова. Темноглазая красавица признавалась одной

из самых активных в городской молодежной организации. Девушка и

юноша, наверное, нашли что - то общее в своих взглядах. Стали часто

встречаться. И не только после учебных занятий. Вечером иногда заходили

в читальный зал посмотреть свежие газеты или в клуб послушать доклад о

том, как «живет рабочая молодежь в капиталистических странах».

Василию, однако, больше нравились не лекции и газеты, а спокойные

прогулки по улицам города, когда с девушкой можно было вести простые

разговоры.

22

Тяжелые времена к середине десятилетия, кажется, заканчивались. В

родном городе, как и во всей стране что-то серьезно менялось в лучшую

сторону, по мнению многих. Василий предсказывал братьям будущую

счастливую жизнь и успешные дела (результат бесед с Зоей). Вспоминал

недавно умершего Ленина, имя которого часто повторяли ораторы на

митингах и собраниях. Но старших братьев политика не интересовала. У

них были свои, нужные дому и семьям дела. Ранней весной Иван и Степан

вновь уехали из дома. Недалеко от Новенького, в Широкой лощине они

распахали большой участок: «...пусть каждый займет и обработает свою

долю».

Рядом находилось небольшое озеро, где мой будущий отец иногда

ставил сети и ловил «мелочь» ( плотва, окунь, язь и пр.) для кошки или

небольшой ухи.

Вслед за ним на бахчу отправилась мама с детьми: она не хотела

оставаться в тесном доме. Жизнь в поле была привычно тяжелой: с утра до

вечера все заняты делом. Работа находилась для каждого... Даже для

малолетней дочери. Она стала нянькой при болезненном брате: забавляла,

успокаивала, переодевала, кормила укладывала спать и пр. Отец, однако,

решил, что у девочки остается «лишнее» время, и ее нужно обязательно

занять «настоящим делом»: он привез из города небольшую мотыгу,

сделанную специально для Шуры. Теперь дочь копалась на своем участке

рядом с семейной «лачужкой». Так начиналась трудовая жизнь моей

сестры, – жизнь, о которой позже она вспоминала со слезами на глазах , с

чувством горечи и обиды в душе.

Мама не могла заниматься делом в полную силу. Хотя прошло около

двух лет после смерти младенцев-двойняшек, она еще не пришла в себя:

постоянно вспоминала их выразительные темные глаза и нежные щеки,

мягкие пальчики и пухлые ножки. И продолжала задавать себе

мучительные вопросы, на которые, как и раньше, не находила ответов.

73

Но все же на бахче мама чувствовала себя значительно лучше и легче,

чем дома. Ее радовало, что три-четыре месяца она будет находиться рядом

с мужем и детьми. Пожалуй, именно здесь, в поле, мама видела в себе

самостоятельную и настоящую хозяйку. Дома она уставала от постоянного

многолюдья и душной тесноты, когда нельзя ни поговорить с мужем и

детьми, ни отдохнуть в своей комнате. Да и можно ли было назвать

комнатой тот угол, в котором ютились и взрослые, и дети?.. На бахче

всегда царили спокойствие и свобода, дела исполнялись неторопливо,

каждая вещь на своем месте, никто ее не тронет. В жаркий полдень можно

полежать в холодке. И работа совсем не в тягость, когда над душой никто

не стоит. «В охотку» иногда занималась прополкой арбузов и дынь,

постоянно – сбором вороняжки (черный паслен), ухаживала за коровой и

теленком, забавляла маленького сына и пр.

Отец, привыкший постоянно «исполнять дело», просыпался рано, еще

до восхода солнца и сразу же приступал к привычной для него работе на

земле. Как некогда дед, на две-три недели он уезжал в луга и в степь:

нужно было накосить сена для скота, договориться с полещиком о дровах,

набрать терна (его замачивали в больших бутылях или сушили на крыше

база ) и ежевики (для варенья); иногда привозил грибы, но родственники и

знакомые никогда не решались пробовать их, так как не умели отличать

ядовитые от съедобных. Следует сказать, что многие уральцы не

признавали грибы как продукт, относились с нескрываемым отвращением

к «этой мужицкой еде» и с удивлением смотрели на тех, кому нравились

грибные блюда. Помнится, на чердаке нашего дома два десятилетия

хранилась связка сушеных грибов, но даже в трудные и голодные годы

Отечественной войны никто в нашей семье не выразил желания

попробовать их....Плохо? Хорошо? Не могу ничего сказать – ни в

осуждение, ни в оправдание вкусов людей.

Иногда на бахчу приходили (или приезжали на попутной подводе)

младшие братья. Их всегда сопровождал радостный шум, они

рассказывали смешные и грустные истории из городской жизни, новости о

машинах (неожиданная любовь Саши) и неизвестных молодежных

«ячейках» (знакомых Василию). Домашняя жизнь и бахчевые заботы

младших братьев не интересовали. Но они с удовольствием уничтожали

сладкие астраханские арбузы и душистые бухарские дыни. Иван видел, что

у молодежи идет своя, особая, непонятная ему жизнь Слушая их «сказки»,

он откровенно выражал свое недовольство: «Лентяи... Бездельники…

Дармоеды... Как вы собираетесь жить? Кто вас станет кормить и обувать-

одевать?» Но моя мама, в отличие от отца, слушала юношей с приветливой

улыбкой на лице. И после их ухода обычно укоризненно говорила мужу:

«Ну, зачем ты их ругаешь? Они еще совсем молодые, хотя и считают себя

большими. Пусть живут, как хотят. Успеют еще наработаться».

74

Однажды, во время очередного «визита», Саша рассказал старшей

невестке историю, похожую на ту, которая случилась со Степаном:

однажды он случайно попал в Новенький, там познакомился с девушкой,

стал разговаривать с ней (вообще-то, он был молчаливым, но тогда,

видимо, случилось что-то особенное). Моя мама не любила расспрашивать

родственников об их «переживаниях», но на этот раз она изменила своей

привычке и постаралась узнать все, что было известно деверю о девушке:

ведь его рассказ не был случайным. И решила встретиться с незнакомкой

из поселка: «Ты часто встречаешься с ней? Хорошо знаешь? Приведи

сюда. Недалеко ведь. Поговорим спокойно».

Таня Логашкина, крупная, высокая, громкоголосая, уверенная в себе,

произвела странное, трудно объяснимое впечатление на старшую невестку.

Может быть, потому, что сама она, была тихой, спокойной, никогда не

повышала голос, не любила шумных женских разговоров? Но сердцем

поняла, что нужно обязательно сказать добрые слова о девушке и

произнесла их, обрадовав Сашу. «Хорошая. Работящая. Доброй хозяйкой

будет.Ты ей, вижу, нравишься. Но думай и решай сам. Ведь тебе жить с

ней ли, с другой ли».

.Возвращение в город поздней осенью не радовало маму. Дома ее

ждало давно знакомое, что хотелось забыть.. Устала от многого: «Не

маленькая девочка. Пора бы иначе жить. Своей семьей». Но другой жизни

пока не было, и в ближайшем будущем как будто не предвиделось.

Оставалось лишь терпеливо ждать следующего лета с душевным отдыхом

и постоянной, привычной работой на бахче.

23

Как не раз бывало в нашем доме, многое (если не все? ) в «общей»

жизни быстро и решительно изменилось.

Неожиданно скончались родители. Все знали об их давних болезнях,

но как-то привыкли, что и слепому, ослабевшему отцу, и удивительно

спокойной, но по-прежнему требовательной матери нужно постоянно

помогать, выполнять их желания-просьбы. Но никто из детей не мог даже

предположить, что родители так внезапно скончаются. Но смерть

случилась. Летом 25-го. умер мой дед. Бабушка после его смерти

незаметно быстро ослабела, стала беспомощной: лишь молилась перед

старой семейной иконой, пыталась, но уже не могла поддерживать порядок

в своей небольшой комнате, «на воздух», во двор не выходила, так как

подниматься по крутым ступенькам небольшой лестницы ей было

непривычно трудно. «Ноги совсем не держат», – говорила она. Через два

месяца после смерти деда бабушка отошла в другой мир, тихо, как будто

спокойно заснула.

75

Хоронили родителей по «старинному обычаю», без священников, с

приглашенными старцем и старицей. Обе могилы – на краю нового

кладбища, за городом, недалеко от могилы Поликарпа. Сыновья и невестки

устроили, как положено, поминки, отметили девять и сорок дней,

пожелали своим покойным родителям Царствия Небесного.

В следующем году они в последний раз все вместе (без младшего

брата) в печальный день поминовения (на «красную горку») пришли к

знакомым могилам.

Старый, давно сложившийся домашний и хозяйственный порядок в

семье стал разрушаться спустя несколько месяцев после смерти родителей.

Каким бы слабым ни был отец в последние годы жизни, но именно он

своим большим жизненным опытом и авторитетом еще сохранял

традиционные «правила поведения» в доме и работе. Взрослые сыновья

сдерживали свой норов под присмотром родителей, внимательно

выслушивали советы и старались быстро и аккуратно выполнять просьбы-

требования отца. Снохи, руководимые опытной, жесткой в своих советах

свекровью, никогда не спорили с ней (но ссорились между собой),

занимались нужными хозяйству делами: доили корову, стирали белье,

мыли и чистили в комнатах, иногда им дозволялось выполнять черную

работу на кухне. Хозяйка дома, конечно, видела, что каждая сноха больше

заботится о «своем», нежели об «общем». Но свекрови все же удавалось

поддерживать мир и согласие в семье, без заметных шумных скандалов и

серьезных обид.

Когда родители скончались, прежние правила жизни и работы в доме

стали быстро, хотя внешне как будто незаметно, исчезать. Или становиться

другими... Какими? На этот вопрос вряд ли кто мог точно ответить.

Первыми разрушителями семейных традиций оказались младшие

члены семьи. Татьяна, появившаяся в доме незадолго до кончины отца,

сохранила привычку самостоятельной «хуторянки»: с первых дней

замужества она решила выполнять только «свои» дела. Грубоватая («такие

все в Новеньком»), бесхитростно откровенная, физически сильная,

трудолюбивая, она могла резко заявить о своем несогласии с желаниями и

требованиями старших. «Мягкий на душу» ее молодой муж не решался

противоречить жене и охотно соглашался с ней.

Серьезно изменился самый младший – Василий. Еще при родителях

вокруг него возникали трудно объяснимые, «странные недоразумения».

Степан с чувством обиды говорил отцу, что он весь год работает, а

младший брат всегда прохлаждается: сначала бегал в школу, теперь – на

неизвестные курсы, в молодежный клуб, на шумные собрания. Но

родители многое прощали своему младшенькому Они, кажется, не

замечали, что Василий быстро отдаляется от семьи и общих хозяйственных

дел: подружился с чужими ребятами, заговорил о политике, приносил

76

домой газеты и вслух читал «пустые» и «бесполезные» статьи. Свой

интерес к ним он объяснял тем, что хочет познакомить всех родных с

важными событиями местной и «большой» жизни. Но они были давно

известны бирже (здесь – «сборное место извозчиков»), находившейся на

бывшей Туркестанской площади: старшие братья отправлялись туда

каждым осенним и зимним утром в поисках работы. Они не поддерживали

и не понимали газетных и книжных забот Василия, как и его желания

учиться на каких-то курсах. Ивану казались странными, чудными и его

встречи с образованной девушкой. На вопросы: «Зачем тебе она? Ведь

чужая, не наша .Что потом ?. Будешь и дальше встречаться, чтоб

разговаривать ?. Или, может, женишься на ней? И куда ты ее приведешь?»

– .Вася никогда не отвечал.

В отличие от своих старших братьев, он поверил (может, под

влиянием Зои?) в правду новой власти, принял ее требования и обещания

как справедливые и правильные и не знал тех сомнений и страхов, с

какими жили и Иван, и Степан. Он оправдывал большевиков, Чапаева и

чекистов, когда ему говорили о судьбе Войска и Поликарпа: «Сами

виноваты. Не надо было воевать против революции».

Не сказав ни слова братьям, Василий (после смерти отца) вступил в

комсомол. Осенью сообщил родственникам, что скоро уедет вместе с Зоей

в Ленинград: «будем там поступать в институт» Старшие не стали

возражать: «.Не маленький... Пускай делает, как хочет».

Приятелей и знакомых в городе на Неве у молодых уральцев не было.

Надеяться на чью-либо помощь им не приходилось. Но неизвестность не

пугала будущих студентов: в кармане – путевки, которые откроют дорогу в

новый, справедливый и честный, по их мнению, мир...Они верили в свое

счастье и удачу.

С родным городом и братьями Василий распрощался навсегда. Лишь

изредка присылал небольшие письма Ивану, к которому всегда относился с

уважением.

***

Смерть родителей и отъезд Василия ускорили гибель большой

казачьей семьи. Братья перестали понимать друг друга, особенно, когда

пытались говорить о серьезных и важных для всего дома общих делах.

Невестки стали спорить между собой (почти каждый день):они не могли

решить «по справедливости», кто будет поддерживать порядок и чистоту в

доме и во дворе. Было видно, что четырем семьям жить в небольшом доме

становится намного труднее и беспокойнее, чем прежде. А что будет через

пару лет, когда подрастут дети?

77

Однажды, после общего обеда, выпив две –три стопки водки, братья

решили: «Пусть каждый делает так, как хочет. Пора начинать настоящую

семейную жизнь и строить собственный дом. Да и с отцовым наследством

надо что-то решать. Никого не следует обижать». Родственники

договорились не торопиться с окончательным «приговором» по этому

трудному и невеселому для всех вопросу. Пусть сначала закончатся все

летние и осенние работы, вот тогда можно будет «аккуратно» рассуждать и

говорить о том, что должен получить каждый из нажитого родителями

добра.

Илларион не стал ждать своей доли: через месяц после решения

братьев он уехал из родного дома, забрав свои мелкие домашние вещи.

Некоторые знакомые Ивана говорили, что на службе ему, якобы,

«разрешили занять» каменный дом на углу Комиссарской и Самарской

улиц. Другие были уверены в том, что Еня во время войны припрятала

семейные золотые вещи и теперь, продав их, на вырученные деньги купила

дом. Когда то он принадлежал нашему дальнему родственнику или

однофамильцу (никто точно не знал), служившему денщиком при

известном казачьем писателе И. Железнове.

Дом на Сызранской печально смотрел своими небольшими окнами на

улицу, где все громче заявляла о себе загадочная, непонятная и незнакомая

моим будущим родителям новая жизнь.

.

78

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

«Ч Т О Ж, Б У Д Е М Ж И Т Ь П О - Н О ВО М У ?!»

79

Итак, единые на протяжении почти полувека казачьи хозяйство и

семья после смерти родителей стали стремительно разрушаться. Каждый

из братьев теперь думал о своей самостоятельной жизни, когда надежда –

лишь на собственные силы, знания и опыт, на капризную удачу и

трудолюбие жен. Серьезно работать мои родственники, бесспорно, умели,

особенно когда дело касалось благополучия родного дома. А вот с удачей

дело обстояло намного сложнее. Она, кажется, отвернулась от них.

Особенно трудно приходилось моему отцу: он не мог разобраться в «этом

чертовом запутанном» мире, так как многие годы знал и любил другую

жизнь, от которой невозможно было отказаться. Радостные, счастливые

дни прошлого не забывались. Но родное слово «казак» слышалось теперь

редко. Чужие люди превратили его в бранное: «Казаком был твой дед, отец

– сын казачий, а ты – хрен собачий». На улицах города старики-Горынычи

не решались появляться в царской форме, с традиционной фуражкой на

голове. На улицах не звучали песни, прославлявшие мужество уральцев и

их участие в сражениях и походах. Советская власть настойчиво и жестко

требовала забыть славную, героическую («позорную», по ее мнению)

историю Войска.

На собраниях и митингах («сборищах», – как говорили уральцы )

восторженно и обещающе гремело под грохот барабанов и рев медных

труб: «Мы наш, мы новый мир построим... Кто был ничем, – тот станет

всем». Какой-такой «свой» и «новый мир»? Как «стать всем»? – мой отец и

его братья не знали. На бывшем проспекте часто раздавались радостные

крики. Там молодые энтузиасты, «комсомолисты» с рабочих окраин

80

приветствовали партийных руководителей города и губернии (округа? или

области?.).

1

Впрочем, шумные сборища на городских улицах и площадях отца

почти не интересовали. Его беспокоили свои хозяйственные дела, к

исполнению которых он привык относиться добросовестно.

В середине 20-х годов местная газета часто публиковала списки

злостных неплательщиков налогов. Среди многочисленных фамилий отец

находил своих знакомых (Бокаушин, Ларшин, Суетин, Шапошников и др.).

Вспоминая недавнее прошлое, он старался не шутить с властью, вовремя

относил в контору деньги. Неохотно, заставляя себя, но все же платил

аккуратно налоги, поскольку спокойствие и благополучие семьи отец не

хотел подвергать ни малейшему риску.

…Поздней осенью состоялся серьезный разговор братьев о

наследстве. Впрочем, о каком-таком богатстве, оставшемся после смерти

родителей, можно было говорить? Его никогда не было. Братьям досталось

обычное для казаков среднего достатка наследие: дом, двор с постройками

да несколько машин(плуг, косилка, грабли и др.).

Отец решил отделиться, поэтому не стал требовать своей доли

наличными: знал, что лишних денег у Степана и Александра, остающихся

в доме, никогда не было. И вряд ли появятся в ближайшее время. Но долго

ждать решение братьев отец не мог: мама, уставшая от шума и беспорядка

в общем доме, более настойчиво, чем прежде, уговаривала отца поскорее

начинать свою жизнь.: ведь они ожидали появление нового младенца и

жить с тремя детьми в родительском доме было бы невозможно. Мама

всегда приветливо и спокойно относилась к каждому деверю, не ссорилась

с невестками. Однако желание иметь отдельный дом было так сильно, что

она решила не отступать от своего Семеныча и требовать быстрого

выполнения главной своей просьбы. Вообще-то, она редко что-либо

просила (особенно для себя), но здесь проявила редкую настойчивость. Да

и отец тоже думал о своем отдельном доме и собственном хозяйстве. «Уже

не молодой, чтобы все время колготиться в общей избе»,– говорил он.

На заседании «домашнего совета» отец предложил план получения

своей доли: он решил взять часть двора вместе с базами и баней. Рабочий

инвентарь должен остаться общим. И каждый может пользоваться им

когда захочет. Братья согласились со словами старшего: «Иначе, когда все

без денег, как делиться?».

Илларион принял это решение спокойно, даже равнодушно, так как

уже не чувствовал внутренней связи с родным домом и хозяйством:

«чистый конторщик», он не хотел копаться в земле и ему не нужны были

плуг и пр. Младшего (Александра) больше, чем дом и хозяйство,

81

волновали жена и машины, и он не задумывался над тем, что предложил

Иван, и на каком этаже будет жить: «Со временем все наладится... как-

нибудь». Не забыли братья свою единственную сестру: собрали и передали

Еле деньги: «Небольшие, но других пока нет». Но не вспомнили Лизу:

«Отрезанный ломоть» Решили отправлять Василию каждый месяц «общие,

семейные рубли». Поручили заниматься этим несложным делом младшему

брату.

Кажется, ни один из братьев не считал себя обиженным и не высказал

своего недовольства. Лишь Степан болезненно ревниво отнесся к просьбе

Ивана: он не хотел отдавать ему ту часть двора, где стояли два база и баня,

держали скот, хранили сено и дрова: «Мало ли для чего еще может

пригодиться двор». Но возражать старшему брату не стал, так как знал,

что Илларион и Александр не поддержит его.

Итак, семейно-хозяйственные вопросы были решены спокойно, без

криков и взаимных обвинений. В отношениях между братьями

сохранились старые, невидимые скрепы, проявлявшиеся теперь несколько

иначе и внешне не столь прочно, чем прежде. Не любившие открыто

выражать свои чувства, новые хозяева всегда откликались делом на

просьбу каждого из них поддержать его в трудную минуту. Однако, как

самолюбивые люди, братья редко обращались за помощью, стараясь свои

трудности преодолевать самостоятельно.

Старая, традиционная казачья семья с ее многолюдьем и

патриархальными правилами” исчезла. Общинный дух, некогда царивший

в семье, пропадал под внешне незаметным воздействием новой жизни.И

никому из братьев не удалось спрятаться от того неизвестного, что

врывалось в их семьи, заставляя всех более внимательно вглядываться в

окружающий мир и как-то иначе, чем прежде, думать и действовать.

2

Почти на полгода затянулось оформление документов семейного

соглашения: лишь весной следующего года служащие Горкомхоза,

проверив подписи братьев, измерили площадь двора, определили

квадратные метры наследников, потребовали уплатить налоги и оформить

копии документов в нотариальной конторе. Отец, как и его братья,

убедился в том, что любое бумажное дело – скандальное , неприятное и

долгое. Будущего домовладельца оно серьезно раздражало, поскольку

отвлекало от других, более важных забот.

Летом и осенью 1926 -го года отец, как обычно, трудился на бахче,

косил траву в лугах, развозил грузы по Зауралью, побывал в Самаре и

Бузулуке. И сумел заработать деньги, нужные для покупки дома.

82

Мама с детьми все лето жила в небольшой полутемной времянке. С

утра до вечера работала на земле. Маме было трудно весь день находиться

на солнце. Но особенно тяжело приходилось восьмилетней дочери: она

поддерживала порядок в небольших грядках, следила за коровой,

ухаживала за курами и заботилась о брате. Было как никогда трудно.

Иногда девочка вскрикивала от неожиданной боли: при рождении было

повреждено левое плечо. Следовало сразу обратиться к врачу или бабке -

повитухе, но молодые (тогда молодые!) родители не увидели ничего

странного и болезненного в поведении малышки. И лишь через год, когда

обнаружилось «неправильное срастание костей» (так сказали в больнице),

оказалось, что плечо нельзя ни поправить, ни вылечить. «Само пройдет», –

успокаивал маму отец, вообще недоверчиво относившийся к болезням и

врачам. Он воспринимал жалобы дочери на боль как обычное детское

притворство, как обман «лентяйки», не желающей выполнять необходимое

дело. Так думал отец не только в те далекие годы, но и значительно позже.

1-Е КРАТКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

Детские и юношеские годы отца прошли в «старое» время, в рядовой

казачьей семье, где господствовали патриархальные нравы и

староверческие заповеди. Мнение старшего (отца или деда) всегда

признавалось не только как основное, но и как единственно справедливое

(хотя не всегда было таковым).. Его советы и требования следовало

обязательно точно и своевременно выполнять. В противном случае –

следовало наказание: ребенка могли поставить в угол перед иконой, слегка

ударить по затылку и даже наказать ремнем: «Чтобы помнил, когда

садился на скамейку». Авторитет старших (отца, деда) влиял на поведение

юношей и девушек, на их отношение к людям, к работе и т. д.

В казачьем доме обычно царила атмосфера дела и порядка: каждый

член семьи знал свои права и обязанности. На труде всех, больших и

малых, создавалось и держалось материальное благополучие рядовой

семьи.

Дух патриархального порядка отцу удалось частично сохранить и

перенести в свой дом. Он настойчиво старался руководить детьми, не

обращая внимания на то, что время разительно изменилось.

3

Осенью, закончив основные работы на бахче и в лугах, отец

внимательно проверил десяток полуразрушенных домов в городе, но не

нашел ничего подходящего. Быстро понял, что купить здесь дом трудно:

ведь раньше он принадлежал местному (иногда знакомому) жителю,

вынужденному покинуть родные места или погибшему в тяжелые годы.

83

«Неудобно» – повторял отец, понимая под этим словом внутреннюю,

душевную честность. Может, в нем говорило чувство стыда перед

бывшими хозяевами домов? Или цены показались слишком высокими?

«Больно дорого...Таких денег у нас нет». Поиски жилья в Уральске

пришлось прекратить.

Отец отправился в нелегкое путешествие по знакомым степным

местам. Побывал в бывших казачьих станицах и хуторах – Новеньком,

Круглоозерном, Ливкине, Переметном и др. Земли казачьего Войска после

войны и голода поразили отца своим глухим безлюдьем и диким

беспорядком. Не верилось, что здесь совсем недавно жили и работали,

радовались и печалились люди: многие поселки и хутора, особенно «на

низу», были полностью разорены или сожжены, сохранившиеся дома

стояли с разбитыми окнами и сломанными дверями. Местные власти не

могли решить, как следует распорядиться доставшимся им «презентом»:

ломать («на дрова»), продавать, восстанавливать или ждать прежних

хозяев. Но бывшие владельцы поселковых «особняков», кажется, не

спешили возвращаться в родные места.

После продолжительных поисков отец нашел хороший (крепкий)

деревянный дом в старом поселке Щаповском (народное название –

Щапов), в 25–30 километрах к югу от города. До революции он

признавался крупным населенным пунктом (около 350 дворов, 1800

жителей, из которых лишь 90 – «лица невойскового сословия»). Во время

гражданской войны Щапов оказался в зоне активных боевых действий и

пострадал, как никакой другой казачий поселок. В страшные голодные

годы большая часть жителей погибла или покинула свои хозяйства в

поисках хлебных мест. От прежнего зажиточного, благополучного и

спокойного Щапова ничего, кроме названия, не осталось.

В доме, выбранном отцом, – три светлые комнаты, кухня, сени и

крыльцо. Четыре окна будут смотреть на улицу, три – во двор. Будущий

покупатель дотошно несколько раз осмотрел здание, простучал стены,

проверил пол и потолок, встретился с председателем местного Совета,

договорился о цене (за традиционным застольем) и начал «собирать» (как

он говорил) «разные бумаги».

Но при следующей встрече, вопреки обещанию председателя,

выяснилось, что местный Совет отказался продавать дом за ранее

назначенную цену и назвал другую, более высокую. Но таких денег у отца

не было. И пришлось ему искать и покупать другой дом, – подешевле и

поменьше.

Новое жилье было рассчитано на небольшую семью (а наша скоро

должна была состоять из пяти человек): две небольшие комнаты (горница

и спальня), кухня, в центре которой – русская печь с лежанкой, и т. н.

84

«подсобные» помещения – темные сени и чулан, где можно было хранить

продукты и ненужные вещи. Но жить там нельзя.

Отец надеялся, что со временем удастся серьезно перестроить и

расширить дом.. Однако в сумятице повседневных дел и забот мысли о

«большом здании» забылись. Впрочем, к чему лукавить?! Наша семья и

тогда, и позже жила трудно, без излишеств, постоянно ограничивая себя во

многом. Так, одежду старших братьев (с заплатками на коленях и локтях)

всегда донашивали младшие, на обеденном столе никогда не было

деликатесов и разносолов, кроме капусты и помидоров, тыквы, арбузов и

дынь. Но голода мы никогда, даже в самые тяжелые годы, не испытывали.

1927-й год для нашей семьи оказался и трудным, и радостным. Летом

родился второй сын, которого назвали Владимиром. Мама, жившая с

весны на бахче, опасалась за здоровье будущего младенца и поэтому

возвратилась в город: «Поближе к врачам». Девятилетняя Шура до

наступления холодов осталась одна: жила в небольшой старой темной

лачуге, с утра до вечера работала. Было не только трудно, но и страшно.

Ночью девочка пугалась каждого шороха. Но что делать? Надо было и

жить, и работать на бахче до поздней осени.

Отец в тот год «крутился, как заведенный», в своих бесконечных,

срочных делах. Разобрал с помощью поселковых ребят купленный дом.

Договорился с братьями о помощи при перевозке стен, стропил, окон,

дверей и пр. Накосил и заготовил сена для скота. Привез из-за Урала

бревна. Нашел (кажется, дешево) кирпичи, цемент, гвозди, паклю и пр.

Собрал урожай бахчевых и продал «лишнее»: теперь появились деньги,

позволяющие нанять строителей.

Хотелось поставить дом быстро. Но возникло придуманное

Горкомхозом препятствие: кому-то из его служащих не по душе пришлось

старое хуторское жилище (столетней давности), и строительство дома

было «категорически» запрещено. Новое разрешение удалось выбить после

мучительного хождения по «конторскому кругу», трудных объяснений и

унизительных просьб.

Строительство (оно было разрешено властями лишь в начале сентября

1927-го года) оказалось делом более дорогим и хлопотным, чем думалось

раньше. Отец, конечно, надеялся на помощь братьев. Но Илларион

отказался помогать и заниматься непривычным делом, сославшись на свою

занятость на службе. Степан и Александр приходили, когда нужно было

поднять или перенести что-то тяжелое и большое. Работали неохотно, всем