М Ы Р О Д И Л И СЬ И Ж И Л И Н А У Р А Л Е – Р Е К Е ...

делать .” Глава нашей семьи сказал не всю правду...Зять и сестра знали, что

Гриня мечтает уехать из Уральска, поступить в хороший технический

125

институт, получить интересную профессию и работу, побывать в

незнакомых местах...

Отцу, привыкшему к земле и родному городу, к постоянному труду на

бахче и в лугах, догадывался о странном желании сына и не поддерживал

его: ведь никто из детей никогда не уезжал из дома... Мама, в отличие от

отца, понимала и жалела сына, обвиняла себя в его болезни, как и в

болезни дочери (“ надо было сразу лечить..., да все недосуг: дом, бахчи,

корова...”). Ей, конечно, было непривычно и тяжело расставаться с Гриней,

но мама твердо решила не мешать ему в выборе “своей дороги по

жизни...”.

Старший сын, прочитав письмо, сразу же радостно (к неудовольствию

отца) принял совет - предложение дяди. Конечно, он любит и уважает

родителей, ценит их заботу о нем, но также знает, что приближается время,

когда следует выбрать свой, самостоятельный путь .

Гриня был готов отправиться в далекий город сразу же, как только

получит аттестат. Его желание уехать из Уральска усилилось, когда он

узнал, что в Ленинград собираются ехать его приятель- одноклассник

Борис и наш молодой сосед Василий.. Юноши заранее радовались, говоря,

как весело будут жить и учиться в большом красивом городе.. Оба

решили поступать в военно - морское училище: “...Брюки -. клеши,

бескозырка - с лентами, тельняшка - восторг!..” Гриня немного

завидовал своим товарищам, но понимал, что врачи никогда не допустят

его до экзаменов в военное училище - из-за его болезней (слух, сердце,

нервы)

Лето для старшего брата прошло как никогда напряженно и

беспокойно. Письмо дяди невольно заставило его с утра до вечера сидеть

над учебниками: Гриня не хотел появиться перед родственниками

“глупым”, “пустым“ болтуном, “темным неучем из далекой провинции”...

Выпускные экзамены брат выдержал успешно. В аттестате - лишь

“отлично” и “хорошо” На прощальном вечере директор школы произнес

широко известные слова: ” Перед вами - широкая, светлая дорога в

будущее...Шагайте по ней смело... Она ведет вас, советскую молодежь, в

мир справедливости и правды, - в мир социализма... Вы получили хорошее

образование и теперь должны честно и добросовестно трудиться ради

счастья нашего народа, ради процветания нашей великой страны ...”

Гриня верил в свою новую, пока неизвестную, но обязательно

счастливую и интересную жизнь. Она, эта будущая жизнь, как и поездка в

легендарный город одновременно и радовала, и пугала брата. Мама - со

слезами на глазах - часто говорила сыну, успокаивая его:” Ты только не

беспокойся.. Все будет хорошо... Вася - добрый человек, он обязательно

тебе поможет...”.

126

Она надеялась, что в Ленинграде сыну удастся избавиться от своих

старых болезней: “...Зоя там все найдет...Сильная, бедовая, уж она - то

знает места, где лечат таких, как ты...” О своих родственницах мама

никогда не говорила плохо, хотя и видела слабости и недостатки каждой

из них. .И теперь, думая об отъезде “старшенького”, успокаивала себя

мыслями о том, что в Ленинграде его встретят приветливо и

доброжелательно и помогут привыкнуть к жизни в большом городе...

....К сожалению, ни Ленинграда, ни учебы в институте, ни счастливой

жизни у старшего брата никогда не. будет...

6

Некоторые события в нашем доме иногда невозможно предсказать и

трудно объяснить... И одно из таких - болезненно быстрое, совершенно

непонятное изменение судьбы Грини. По жестокому решению

отца...Наверное, в попытке дочери и зятя начать “свою” жизнь он увидел

серьезную угрозу старому, “правильному” порядку в нашей семье. Тогда

удалось быстро и легко найти выход из сложного положения. Но

природный казак уже не был уверен в том, что такие же мысли и желания

не появятся у других детей. К сожалению, нередко в настроении и

действиях отца одерживало верх старое, привычное... Отказываться от

своих прежних взглядов он не хотел... И как результат - нежелание

понять старшего сына...

О готовящемся его отъезде в Ленинград знали все родственники и

знакомые.. Молодые братья завидовали Грине. Для них он - совсем

взрослый человек, способный принимать самостоятельные решения.

Кажется, все заранее спокойно обдумано, и неожиданных перемен не

ожидалось... Вместе с приятелями брат не раз обсуждал трудности

будущего путешествия в поезде с двумя пересадками - на вокзалах

Саратова и Москвы.. Гриня мысленно рисовал картину своего

ближайшего будущего: он, радостно - грустный, уезжает из Уральска и

начинает новую жизнь в Ленинграде, - жизнь, полную странных загадок и

радостных открытий...

И совершенно неожиданно, за несколько дней до предполагаемого

отъезда, все рухнуло... Отец, стараясь быть спокойным, в присутствии всей

семьи (во время обеда), произнес необычную для него большую речь: “ Ты,

Гриня, никуда не поедешь... Останешься дома... Будешь помогать - мне и

матери...Нам одним стало тяжело справляться с хозяйством...Шура скоро

родит, и ей будет не до нас.. Младших надо еще долго тянуть... Они - не

помощники... Насчет тебя я уже договорился... Работу нашел - не трудную,

как раз по тебе.. У соседа Гуревича, в “Маслопроме” будешь писать

бумаги......”

127

Услышанное оказалось непонятным и страшным “сюрпризом” для

всех. Даже мама не знала, что отец уже по - своему распорядился судьбой

старшего сына: ”Семеныч, зачем ты так?.. Ведь решили же отправить

Гриню к Василию... Пусть едет и учится...Он уже взрослый...У него своя

жизнь впереди...Не будет же он вечно ходить по твоей струнке..”

Но отец не стал объяснять причины своего странного решения.

Нахмурившись, он произнес: ”Сами должны знать, что жить стало

тяжелей... Даже кусок хлеба просто так не дается....”

Мама все же задала отцу еще один вопрос, который постоянно

тревожил ее в тот год: ”А как же с армией?.. Ведь его год уже наступил, и

Гриню обязательно возьмут. Нынче всех ребят забирают... Никого дома не

оставляют... ” Но у отца уже был готов ответ: “ В какую - такую армию?..

Сына списали, признали - как это говорят? - не совсем годным к военной

службе... И потому его никуда не возьмут...”

Слова отца буквально ошеломили Гриню. Едва сдерживая слезы, он

выбежал из дома, его голова мелькнула в окне, раздался громкий стук

калитки... Возвратился старший брат поздно вечером, когда взрослые,

немного успокоившись, попытались разобраться в причине жестоких слов

отца. Мама не могла понять его, хотя и пыталась: “Семеныч, зачем

портишь сыну жизнь? Мы оба виноваты перед ним...Лечить надо было, а

ты все - бахчи да бахчи.. .Хочет учиться, - ну, и пусть учится...Не

пропадем же без его помощи... Да и какая помощь от него?.. Ведь дома еще

три сына....” Но слова мамы отец как будто не слышал.. Он привык, что в

доме делается так, как он сказал. Не допуская сомнения в своей правоте,

повторил сказанное за обедом ”Работа нетрудная, в конторе...Я уже

разговаривал с соседом... Он обещал помочь..”

Мы знали этого пожилого, неразговорчивого человека: каждый день

дважды, утром и вечером, он проходил мимо нашего дома. Сдержанно

улыбаясь, всегда здоровался с моими родителями, иногда разговаривал с

отцом. Он и его жена, работавшая (кажется) в музыкальной школе, жили

замкнуто - в небольшом ( на два окна) доме на Форштадтской улице, ни с

кем из соседей не общались, отгородившись от них высоким забором и

крепкими воротами. Их дочь Клара, девочка моего возраста, на улице

никогда не играла. После уроков нигде не появлялась. Мальчишки лишь

иногда видели, как она торопливо бежала к своим родственникам, жившим

рядом с нашим кварталом..

.. Приятели брата в середине августа уехали в Ленинград... Гриня не

пошел прощаться с ними (“...не могу, ...больно, тяжело, что скажу им?.. ”)

и не объяснил, почему остался в Уральске... Через две недели он узнал,

что ребята поступили в училище и порадовался их успеху. И в очередной

раз печально подумал: “... А ведь и я мог быть в Ленинграде...”

128

Сын попытался было поговорить с отцом о своем наболевшем, но

столкнулся с ранее сказанным: “...Все уже обговорено, незачем тратить

время попусту.....

У тебя есть чистая работа.. И что еще надо?..”

.Не хочется ни осуждать, ни оправдывать отца...Он - позже - и сам

мучился, вспоминая Гриню... Но - помните? - “...нам не дано предугадать,

как наше слово отзовется..” Но все же следует честно признать, что

торопливое решение отца

не принесло нашей семье ни спокойствия, ни радости. И ”птица

счастья” не опустилась на крышу нашего дома и не открыла свои

радостные секреты ни одному из моих родственников...

.

. 7

Первые прохладные осенние дни проходили в нашем доме

безрадостно, но без новых “недоразумений” и споров.. Все, казалось,

смирились с происшедшим.. Но прежнего “семейного единства”, к

которому настойчиво стремился “по - старинному” думающий и

поступающий уральский казак, уже не было....

Отец не смог поехать летом с артелью в луга, на сенокос: его тогда ”

держал” в городе ремонт дома. И теперь он беспокоился: вот - вот

подступят “мокрые” недели, а надо до их прихода где - то накосить сена,

заготовить дрова и хотя бы немного “поправить” базы. Разве успеешь все

сделать? Но кто, кроме отца, мог думать и заботиться о нашем хозяйстве?..

Мама никак не могла придти в себя, потрясенная тем, что произошло с

Гриней. Она не понимала нашего отца.. Его решение считала ошибочным

и неразумным. Сердцем чувствовала, что оно, жестокое и несправедливое,

может привести к страшной беде.. И осуждала себя за нерешительность и

слабость в разговоре со : своим Семенычем: ведь хотела, но не смогла

помочь сыну..

...Сестра “дорабатывала” на фабрике последний месяц... Впереди ее

ждал т. н. “декретный” отпуск. Шура несколько терялась, когда думала о

будущей жизни. Она по - прежнему мечтала строить свое семейное

“гнездо”. Видела, что Ваня, привыкший с молодых лет жить

самостоятельно, при всей своей открытости характера и желании помочь

тестю в хозяйственных делах, не привык ( и вряд ли когда - либо

привыкнет) к порядкам в нашем доме. Наверное, поэтому после окончания

смены на фабрике он часто не сразу возвращался в семью: выполнял

(конечно, не бесплатно) просьбы, с которыми обращались к нему и

знакомые уральцы, и руководители предприятий и контор. Классный,

хорошо знающий свое дело специалист, он быстро проверял и

восстанавливал электросеть, заменял приборы и пр. Уставал, но никогда

129

не отказывался от “халтуры”: Ване хотелось иметь хотя бы небольшой

денежный “запас” накануне рождения ребенка

Пожалуй, труднее всех в летне - осенние месяцы сорокового года

приходилось старшему брату. Думая над происшедшим, Гриня хотел, но

не мог ничего понять и объяснить. Он осунулся, заметно похудел, ходил с

опущенной головой, глаза смотрели тускло и равнодушно, улыбка ( и

раньше - редкая) исчезла с его лица, с братьями и сестрой разговаривал

мало и неохотно.. Постоянно о чем -то думал. Вероятно, ругал себя за то,

что не решился настоять на своем желании, не сделал первый, по -

настоящему самостоятельный шаг. Родной дом уже не воспринимался

Гриней как свой: он превратился для него в новый “источник постоянной

душевной боли”. Старался не привлекать к себе внимания многих

знакомых. Мама, успокаивая сына, говорила ,что в следующем году

обязательно поедет в Ленинград и будет там учиться. Ему хотелось

надеяться, что именно так будет. И одновременно, вспоминая недавнее,

сомневался в своем светлом, радостном будущем ..

Уходил брат из дома ранним утром и возвращался поздним вечером.

В конторе “Маслопрома”, среди суетливых служащих, он не нашел своего

места, хотя и проводил на работе долгие часы. Не мог привыкнуть к

“бумажному” делу, которое не понимал. Переход от знакомой школьной

жизни к ”бессмысленной“ (по его мнению) службе стал для Грини

трудным испытанием - не столько физическим, сколько моральным,

духовным. В старших классах он привык выполнять “умные” задания по

черчению, решать сложные задачи по алгебре и геометрии, составлять и

объяснять “странные” схемы, рассматривать географические карты,

запоминать названия незнакомых городов и рек... А здесь, в

“Маслопроме”, его знания оказались никому не нужны.. И большие цифры

финансовых отчетов для брата не имели конкретного смысла... Он не видел

в них реального содержания...

8

В нашем доме с давних пор существовал строгий порядок: к вечеру

родители обязательно заканчивали все серьезные хозяйственные дела.

Проверяли : напоен и накормлен скот? закрыты на ночь куры ? чисто во

дворе? И лишь после такого “контроля” отец и мама разрешали себе

заняться “своим, личным”: переодеться в “чистое, домашнее”, еще раз

умыться, неспешно поговорить с дочерью и зятем о прошедшем дне,

расспросить ребят о школьных уроках и отметках, делах и

развлечениях...Поговорив со всеми и помолившись перед семейной

иконой, они спокойно приступали к ужину...

130

За вечерним столом обычно собирались все члены семьи.. Таково

“правило” нашей семейной жизни, нарушаемое лишь в “самые горячие”,

т. е. в летние рабочие дни (сенокос, бахча и пр. ). Оно соблюдалось многие

годы. Но после жестокого, непонятного “приговора по старшему сыну” в

доме что-то “сдвинулось”. Братья - подростки чувствовали, что

происходит нечто странное, но разгадать “ тайну нашей жизни” не могли..

Иногда у сестры и ее мужа объявлялись “срочные” вечерние дела, и

они на несколько часов покидали дом. Гриня теперь часто задерживался в

конторе, чтобы “срочно написать нужную бумагу”, и не всегда успевал

придти к ужину. Рассматривать поведение сестры и брата как протест

против своеволия отца?.. Не хотелось бы так думать . .

Василий, узнав о “неразумном”, “диком”, “невежественном” (по его

словам) решении старшего брата, прислал возмущенное письмо, в котором

обвинил его в том, что не заботится о будущем своих детей, что Иван -

“слепой”, так как не видит “нового времени”, в которой живут и дальше

будут жить его дети. Письмо младшего брата сначала обидело отца

(“нашелся еще один умный учитель..., своих детей пусть учит!.. много он

знает!..“), но затем что -то заставило его еще и еще раз выслушать

написанное... Слова Василия о “новом времени” несколько смутили отца..

Взглянув внимательно на жизнь в городе, он сделал неприятный (для себя)

вывод: действительно, наступило “другое”, тяжелое и непонятное время и

объединить родных людей ”под одной крышей” становится все труднее и

труднее. Отец неохотно, но все - таки стал иногда признавать (пока “по

мелочам”) за старшими детьми право на самостоятельные мысли и дела.

Но, ссылаясь на свой большой жизненный опыт, всегда говорил:

”Подождите.. Не теперь, а через год - два, когда подрастете и поумнеете...”

После нескольких спокойных разговоров - объяснений с мамой, после

более внимательного знакомства с письмом Василия отец признал, что с

Гриней “немного погорячился”. Однако исправлять свою “ошибку” не

спешил. В следующем году, может, он и отменил бы свой “запрет” и

согласился бы отпустить сына в далекий город. Но новые невеселые

события, о которых отец никогда серьезно не думал (полагал, что они не

коснутся нашей семьи,) не предоставила ему такой возможности ....

9

Осенью большая жизнь ворвалась в наш дом...Совсем не так, как

думалось и хотелось раньше. Она встревожила всех, но особенно сильно

маму, своим чутким сердцем ощутившую приближение неминуемой

беды...

Днем в доме, как обычно (т. е. в отсутствие отца) громко, кричал

“черный круг”. Радио радостно сообщало о новой “трудовой победе

131

ударников - стахановцев” в социалистическом соревновании и мировых

рекордах добычи угля в шахтах Донбасса, о небывало высоких урожаях на

колхозных полях Поволжья и строительстве новых заводов в Сибири и на

Дальнем Востоке и т. д. Лишь изредка передавались тревожные новости о

войне. Но она проходила где - то далеко, в чужих странах.. И все же

сообщения из Европы невольно рождали беспокойство в душах людей:

“Еще неизвестно, куда повернет жизнь... Не дай Бог, не в ту сторону...”

Возникали тревожные мысли о возможной будущей войне и в нашей

стране, хотя власти не говорили о ней...

В тот последний мирный год миллионы парней были призваны в ряды

Красной армии. Следует сказать, что отношение молодежи к военной

службе тогда было иным, нежели в конце века: никто из призывников не

прятался у родственников в дальних поселках и не бежал от военкомата за

границу. Вспоминая знакомых “центровых” ребят Уральска, я не назову ни

одного, кто не побывал бы в воинских частях. Кто раньше - еще до войны,

кто позже - во время кровавых событий.. Все они прошли суровую - для

всех, трагическую - для многих “школу жизни”...

Отец почему -то был уверен, что война, о которой “болтали” его

артельные приятели, никогда не коснется нашего дома. И служить в армии

никто из родных, за исключением зятя, не будет. Но жизнь “развернулась”

совсем по - другому. Причем настолько стремительно быстро, что

невозможно

было

понять

и

объяснить

причины

происходившего...Наверное, предвидя военную опасность, правительство

приняло новый закон о воинской повинности (его текст газеты не

публиковали, радио не передавало), по которому все юноши, окончившие

среднюю школу в 1940-м году, после получения аттестата призывались в

армию. От исполнения “почетного долга” освобождались лишь инвалиды

и душевно больные... Медицинская комиссия военкомата признала Гриню

способным служить в армии... Ленинград и институт окончательно

превратились для него в призрачную мечту...

Такого резкого изменения в жизни старшего сына отец, конечно, не

мог предвидеть. Он полагал, что Гриню с его “слабой” грудью и больным

ухом обязательно “освободят” от армии: “.Кому такой солдат нужен? О

нем заботиться придется...Он даже версту пешком быстро не пройдет.. А в

армии бегать надо..”

Но оказалось, что и такие, не совсем здоровые юноши нужны армии...

Поздней осенью брат вместе с сотнями “новобранцев” из города и

области покинул родной город. Небольшой железнодорожный вокзал,

откуда провожали ребят, украшали флаги, лозунги, портреты вождя и двух

маршалов - героев гражданской войны. .Оркестр исполнял бравурные

марши и веселые мелодии. Радио передавало популярные песни (“Мы

рождены, чтоб сказку сделать былью.....”, “Дан приказ ему - на запад.....”,

132

“...Я на подвиг тебя провожала...”, “Полюшко - поле..” и др.). Прозвучали

слова очередной “казенной” речи: ее произнес областной военком,

призвавший молодых уральцев “честно исполнить свой долг” и

закончивший свое выступление стандартным “...Да здравствует!....” в

честь “великого вождя всех трудящихся” и “партии - организатора всех

наших побед”....

Но ни марши, ни песни не могли заглушить причитаний рыдающих

матерей. Их вопли неслись со всех сторон.. Мужчины то успокаивали

женщин, то шутили с будущими красноармейцами: наверное, делились

опытом своей службы.... В стороне от родственников стояла группа

грустных девушек: они не решались при родителях подходить к своим

ребятам....

Бледный, усталый, подавленный резкой переменой в своей жизни,

ставший как будто другим (чужим? далеким от нас? ушедшим в себя?),

едва сдерживая слезы, Гриня нежно обнял и осторожно поцеловал

родителей. Наверное, чувствовал, что прощается с ними навсегда.. По лицу

мамы безудержно катились слезы, она судорожно рыдала, обнимала и не

отпускала от себя сына, еще не веря в расставание с ним, страшась

неизвестного будущего...Стоявший рядом с ней хмурый, отец: не знал, как

успокоить маму и что сказать сыну .Робко, как будто стыдясь своего вида

(ему, как и другим ребятам, “наголо”, “под машинку” остригли волосы на

голове), Гриня еще раз крепко обнял родителей, прижал к себе

беременную сестру, пожал руку зятю и грустно улыбнулся братьям....

Раздалась громкая команда: “По вагонам!..” Брат вырвался из

дрожащих рук мамы и быстро исчез в толпе ребят, бегущих к

“товарнякам”.. В них, жестких и холодных, отправляли в неизвестность

будущих защитников нашей Родины.. Через несколько минут прозвучал

требовательный сигнал паровоза... Поезд медленно двинулся с места и

через две - три минуты исчез за поворотом.... Все закончилось...

Плачущая мама едва держалась на ногах. В ее душе чувство горя

переплелось с жалобой на “проклятую нонешнюю жизнь”, с признанием

своей вины перед сыном, с горькой обидой на отца. Сквозь слезы,

обращаясь к нему, спрашивала: “...Ты этого хотел?.. И чего добился? Как

же? К брату, в Ленинград и институт нельзя!...А в армию неизвестно куда

можно? Где теперь наш сын? И что с ним будет?..” Мама не ждала от

отца ответа.. Да и что мог сказать он, слушая ее справедливые упреки?..

Повторять давно знакомые слова ? Или говорить о том, что казаки всегда

служили в армии и защищали страну?.. Никакие объяснения сейчас маму

не могли успокоить...Они твердо знала лишь одно: ее сына увезли

неизвестно куда... И страшно думать о том, что с ним будет, а помочь ему

она не сможет...

133

10

После отъезда старшего сына жизнь в доме, кажется, не изменилась:

отец каждое утро по - прежнему уезжал в артельную контору, зять уходил

на фабрику, братья - ученики убегали в школу, сестра шила “приданое” для

будущего младенца, мама занималась привычными кухонными и

домашними делами - и постоянно думала о старшем сыне...Она болезненно

переживала разлуку с Гриней, не могла смириться с его армейской

службой: “Где он? Как ему там? Как выдержит?.. Слабенький....

Обязательно заболеет..”

Некоторые “все знающие” уральцы уверенно утверждали, что

“новобранцев” задержат в Москве... И завидовали им: ведь увидят Кремль,

Красную площадь, мавзолей... А дальше что будет ? Оставят в Москве или

отправят в неизвестные края: “...Неужели на границу, рядом с Германией?

Там же опасно.. Ведь там совсем недавно была война...”

Неделю спустя после отправки ребят по городу разнесся слух, что где

- то под Рязанью с уральским поездом случилась беда (авария!..), и

некоторые ребята погибли, что крушение организовали шпионы и

диверсанты, их уже поймали, и они признались в преступлении..

Неизвестно, кто и с какой целью распустил эту страшную “новость”.

Но многие встревоженные родители поверили в нее...Среди них оказалась

и наша мама..

Каждый день, закончив свои дела, она - со слезами на глазах -

молилась,: просила Богородицу защитить и сохранить старшего

сына...Иногда все “домашние” слышали, как она, тихая, кроткая, редко

возражавшая своему любимому Семенычу, обвиняла его в жестокости и

равнодушии к детям, особенно к болезненному старшему сыну. Отец,

привыкший к тому, что мама никогда не упрекала и не обвиняла его ни в

чем, с трудом выдерживал ее “сердитые” слова, пытался возражать, но

быстро прекращал тяжелый разговор. Ребятам казалось, что он и сам

старается найти объяснение своему поспешному решению - запрету.. Свои

мысли и чувства отец переживал молча, не желая, чтобы кто -то заметил

его душевную слабость.

В те тяжелые дни к нам часто заходили родственники. Они старались

убедить маму в том, что слух об аварии на железной дороге придумали

местные сплетники, которые, как известно, радуются, когда хорошим

людям плохо, что городские власти уже заявили: слухи - это “злостные

выдумки” и “грязные происки наших врагов” и пр. Но родители молодых

солдат властям не верили... Такова, видимо, особенность характера

русского человека - несколько иронически, недоверчиво воспринимать

официальные заявления и речи...

134

За 10 - 12 невыносимо печальных, тяжелых для нее дней мама

неожиданно быстро постарела: ее живые, приветливо - радостные глаза

теперь смотрели устало, тускло; щеки, всегда яркие, цветущие, потемнели ;

улыбка исчезла; ранее приветливая, теперь она разговаривала с соседями и

родственниками неохотно, как будто не видела и не слышала их.

.Наверное, на нее по - прежнему давил тяжкий груз воспоминаний о давней

своей вине перед сыном и постоянный страх: ”...За какие - такие грехи

наказал нас Всевышний?.. Почему Гриня молчит?. Что с ним? “ Однако

ответов на эти и другие вопросы она не находила....Оставалось лишь

терпеливо ждать, молиться и надеяться на волю Божию...

В доме никто не шумел и не кричал.. Не вел громких, “лишних”,

“пустых” разговоров, не спорил. Даже младший Костя, кажется, понял,

что случилось что -то страшное и непонятное, и потому не читал

родителям новые, только что выученные им стихотворения... Радио

молчало... В те печальные дни ни мама, ни отец почти не спали ..

11

Мучительные переживания через две недели сменились радостным

известием.. Сын прислал небольшое письмо...Грустное... Сообщал, что к

новым порядкам еще не привык,. но обязательно привыкнет.. Иначе никак

нельзя... Гриня, как и другие уральские ребята, некоторое время жил в

военном городке недалеко от Москвы, еще раз “прошел” медицинскую

комиссию.. .После нее “новобранцев” отправили в разные армейские

части.. Несколько уральцев попали в кавалерию, но большинство - в

пехоту. Место своей службы сын не называл.. Но по адресу, написанному

на конверте второго письма, стало ясно, что он оказался на западной

границе, - в небольшом польско - белорусском местечке Щучине,

недалеко от Белостока...

Их названия ни родителям, ни мальчишкам ничего не говорили...Лишь

расспросив учителя географии, Володя узнал, что Белосток, в прошлом

польский город, совсем недавно оказался в составе нашей страны...

Внимательно (и не один раз) прочитав письмо сына, родители

успокоились: они почему - то сразу поверили, что служба на границе

пойдет спокойно. Ведь с Германией Советский Союз недавно заключил

договор о ненападении. Врагов на западе у нас как будто не видно.

Действительно, в своих письмах Гриня сообщал, что служба проходит

мирно, без осложнений, что его жизнь идет “вполне нормально”, что

135

чувствует себя “здоровым”: “потихоньку” занимается бегом и стрельбой,

но места службы ему не нравятся... Они совсем не похоже на наши

просторные, светлые степи и быстрый Урал: грязные болота, темные

лощины, мрачные леса... Да и местные жители говорят как - то странно...

Мама всегда с нетерпением ждала каждое новое письмо сына,

внимательно слушала его, когда читал кто-то из мальчишек... Улыбалась и

плакала.. Иногда, когда ее никто не видел, мама пыталась сама прочитать

написанное сложным почерком Грини.. Обрадовала и заставила плакать

фотокарточка, присланная сыном весной 41-го года: на ней он - в полный

рост (высокий, худощавый, уверенный в себе), в форме пограничника, на

правом боку - кобура пистолета.. Старший брат показался младшим

прежним, привычно знакомым и одновременно - далеким и даже чужим...

Мама поставила снимок на туалетный столик, перед зеркалом, часто брала

в руки и внимательно рассматривала его. .В эти минуты на ее глазах, как и

раньше, навертывались слезы: она не могла спокойно думать о том, что ее

сын находится в далеком, чужом краю, а не учится в ленинградском

институте, рядом с родным дядей... ..

Мама была малограмотной (в детстве училась грамоте два года под

руководством старообрядческой “чтицы”), редко брала в руки карандаш...

Но теперь она самостоятельно писала сыну: подробно рассказывала о

наших домашних радостях и заботах, делилась с ним своими печалями,

надеждой на встречу... Своими письмами мама, наверное, пыталась

успокоить себя, подавить постоянное душевное беспокойство, но

освободиться от тяжелых мыслей и горестных воспоминаний ей никогда

не удавалось....

С кем мама могла поделиться своими страхами и надеждой? ..Дочь

“строила” свою семейную жизнь, боялась и ждала рождения

младенца...Отец не любил и не выносил “сердечных” разговоров: когда

его что - то тревожило, он обычно уходил на задний двор, где занимался

привычным делом: кормил скот, чистил баз, проверял упряжь и пр. По его

мнению, вести разговор, когда не можешь помочь человеку, когда горе

нельзя отменить, - безнадежное, бессмысленное, “пустое” занятие...

Успокоит человека, отвлечет его от мрачных мыслей только настоящая,

нужная дому работа ...В конце года мама и отец не только печалились,

вспоминая Гриню, но и искренно радовались... В доме раздался детский

крик: Шура родила черноглазую, пухлую, уютную девочку...С ее

появлением жизнь в нашей семье вновь круто изменилась: теперь в центре

внимания взрослых оказалась Люся (так назвали новорожденную). Она

требовала постоянного внимания и ухода... Весной следующего года

молодая мама решила возвратиться в цех, и тогда забота о девочке

полностью ляжет на плечи бабушки...Она, видимо, вспомнила свое

136

прошлое и быстро превратилась в опытную, знающую свое дело

воспитательницу.

..Заканчивался 1940-й год. Он оказался для нашей семьи

“многоцветным”: неудачным и успешным, печальным и радостным...

Впрочем, как и любой другой год быстро меняющейся жизни.. Но,

бесспорно, более сложным и трудным, чем другие, не всегда веселым и

успешным...

... И, как раньше, никто не мог сказать, что нас ждет в ближайшем

будущем, или предположить, что уходящий в прошлое год - своего рода

граница, за которой всех нас - и молодых, и старых - ожидает совсем

другая жизнь с небывалыми трагическими испытаниями и тяжелыми

потерями...

ГЛАВА ПЯТАЯ

Т Р Е В О Г И И Н АД Е Ж Д Ы С О Р О К ПЕ Р В О Г О...

137

Первая половина 41-го года проходила для советских людей

привычно, - в напряженном труде “на благо социалистической Родины”.

Трагические события в Европе, конечно, по - прежнему тревожили их...

Но все верили, что там скоро наступит желанная мирная жизнь... Мои

родители старались не говорить об армии и войне...Мама болезненно

воспринимало любое сообщение такого рода: невольно вспоминала

старшего сына, - плакала и молилась. Миллионы тружеников нашей

страны мечтали о спокойном и счастливом будущем, которое они в

течение двух десятилетий создавали своими руками... ...

Удивительно солнечная, теплая весна незаметно сменилась жарким

летом. Урал, бурно разлившийся в конце апреля - начале мая до

Подстепного и затопивший всю Ханскую рощу, неторопливо возвращался

в свои обрывистые берега... Смелые подростки уже ныряли в его

прохладные желтоватые воды...

Город, как обычно, жил, постоянно занятый работой на фабриках и

заводах, в конторах и мастерских и думающий (или мечтающий ?) о своих

радостях и заботах...

1

Шура (весной она возвратилась в цех после “декретного” отпуска ) и

ее муж иногда говорили об отдыхе (“...хотя бы на несколько дней...”), в

138

который сами, кажется, не верили: летние дни для нашей семьи

превращались в недели и месяцы бесконечной, привычной тяжелой

работы...Не только дома (надо вновь готовиться к зиме), но и в лугах, и на

бахче...

Мы, два брата - школьника, чувствовали себя более свободными и

счастливыми, чем взрослые...Успешно закончили очередной учебный год.

Конечно, Володя мог бы учиться значительно лучше, но слишком многое и

разное интересовало его, но не в школе, а на улице. В середине лета

бывшему семикласснику уже исполнится 14 лет...Что делать дальше?..

Мама не раз говорила, что сын обязательно должен учиться: “Но только

где?.. В школьный техникум его с такими отметками не возьмут. Туда

городских принимают вообще редко. Да и какой из него учитель

получится?.. Быть фельдшером сын не хочет.. Может, в колхозную школу

отправить?.. В поселке работать станет... Но Володя землю не любит, а без

любви какая работа?.. Одна только мука...Может, в ремесленное училище

отправить?...”

В городе недавно организовали ФЗУ (уральцы называли его

ремесленным), и знакомые ребята (особенно настойчиво соседние Вовка и

Ленька Бабичевы) уговаривали моего брата: “Красивая форма...Бесплатная

кормежка... Учебы мало...Настоящая свобода... ”

Но отец был настроен решительно против училища: “...Какой интерес

работать в грязном цеху?.. Дым глотать, пыль носом собирать, приходить

домой чумазым, в испачканной одежде... Нет, такого счастья нам не

надо...Не наше, не казачье это дело стоять весь день за станком...” Он как

будто забыл, что дочь уже более пяти лет работает на фабрике, где

постоянными были и шум, и пыль, и духота...

Мама терпеливо ждала, когда отец скажет что - то дельное и нужное.

Но его слова о будущем Володи прозвучали совсем не так, как она

ожидала: “Сын уже большой...Пусть работает... Место для него найду...

Будет мне помощником... ...Дочь теперь не помощница... Все на сторону

глядит... Хочет отделиться и уехать из дома.. Вот стыд - то какой!...”

Мама, раньше всегда соглашавшаяся с отцом, после событий,

определивших судьбу Грини, теперь думала “по - своему” и порою

говорила иначе: “ Ты разве хотел жить в отцовом доме?.. Мало

натерпелся?.. А я?.. Не хозяйка, а неизвестно кто... Не знала, что где лежит,

что можно взять, какое дело исполнить... Да не о том наш разговор нынче,

а о сыне... Делай, как знаешь... Только мой сказ такой: пусть Володя

дальше учится. И не забывай: ты уже отправил на работу одного сына...И

где он теперь?. Неужто хочешь и другого?. Он успеет наработаться: жизнь

большая...Мы что старики немощные?.. Прокормить себя не можем?..

Посмотри на себя - и скажи...”

139

После долгого и тяжелого разговора (отец едва сдерживал себя )

родители решили: Володя пойдет учиться в восьмой класс:. “... А что

сейчас - то ему делать?.. - Пусть поживет и поработает сначала на бахчах,

потом в лугу, на сенокосе...Там есть чем заняться, а то все бегает по

улицам и дворам с такими же шалопаями, как он. Пора бы образумиться..”

- “...А дальше что? - спросил будущий восьмиклассник” - “... Потом

посмотрим, “ - ответила мама..

Со мной родителям было значительно спокойнее, чем со старшим

братом. Я не доставлял им серьезных тревог: ученик четвертого класса,

”гордость восемнадцатой школы”, “круглый” отличник, руководитель

пионерской

дружины,

постоянный

участник

художественной

самодеятельности, редактор газеты - это все я. Моя учительница, добрая и

справедливая Олимпиада Валентиновна говорила маме хорошие слова обо

мне, но никогда не прощала шумного поведения в классе.. В моем

дневнике иногда появлялись совсем не радующие меня слова...Наверное,

я казался учительнице слишком самоуверенным и самолюбивым, и она

опасалась “перехвалить” ученика - отличника: вдруг я стану

“зазнайкой”...И тогда - стыд и позор не только классу, но и всей школе..

..Маме, бесспорно, было приятно слышать хорошие слова о сыне,

сказанные Олимпиадой Валентиновной на собрании, и получать

очередную похвальную грамоту.. Она всегда возвращалась домой из

школы радостно взволнованной, раскрасневшейся и улыбающейся.

Отец же относился к моим школьным успехам совершенно спокойно,

даже равнодушно, не придавая им какого - либо значения: “...Ну, и

подумаешь, - отличник...На голове что ли от радости плясать?. Тебя ведь

послали в школу учиться, а не сопли вытирать...”

Итак, для учеников наступило время веселых, но коротких летних

каникул.. Радовались каждому солнечному, жаркому дню. Как всегда,

торопились встретиться с приятелями, чтобы шумной, веселой компанией

отправиться за город и нырнуть в воды стремительного Урала и

своевольного Чагана... Пожалуй, пока такие прогулки были единственной

нашей радостью и коротким развлечением .. Впереди нас ждала тяжелая,

серьезная “работа на земле”. И веселые “речные походы” своих

мальчишек отец скоро отменит на месяц ... А может, на более длительное

время: ведь заранее нельзя знать, как “пойдет” наше дело на бахче....

Летние школьные каникулы отец рассматривал как - то странно.. Они

были для него лишь тем временем, когда его “взрослые лоботрясы”

обязаны каждый день по - настоящему работать и дома, и в поле: ”Нечего

им балберничать, бегать на Урал и Чаган, лентяя праздновать или слушать

то, что кричат в черном круге. Делом надо обязательно заниматься......”

Незаметно подрастал младший брат: в конце лета ему исполнится

семь лет: “ Я уже большой, “ - не без гордости говорил Костя старшим. Он

140

теперь не ходил к сестрам, на соседний двор и не развлекался смешными

“девчоночьими играми”.

Мы,

школьники,

рассматривали

малыша

как

интересного,

самостоятельного “человечка”, живущего в своем особом мире, но еще

слишком маленького, чтобы разговаривать с ним о чем -то серьезном..

Летние дни младший брат теперь проводил в нашем дворе и на соседней

улице... Небольшой лопатой копал землю, внимательно рассматривал

грабли и косилку, охотно “помогал” отцу, когда тот укладывал только что

привезенную из лугов траву: ее надо обязательно, аккуратно просушить...

.. На улице нашего брата всегда ждали интересные игры, веселые

мальчишки и смешные разговоры... Товарищи всегда приветливо

встречали Костю и никогда не обижали его. Наверное, потому, что наш

малыш, спокойный и добродушный, никого не задевал и ни с кем не

ссорился. И еще: местные забияки и драчуны знали, что у него есть братья,

готовые всегда вступиться за него... И потому решили: “... лучше не

трогать этого тихого мальчишку...”

. 2

Незаметно подрастала внучка - племянница... После Нового года ее

окрестили - не в церкви, а в нашем доме. Шура пыталась было возражать,

но мама настояла на исполнении традиционного обряда: “Как внучка

будет жить некрещеной?.. По - нашему надо сделать...” Отправила меня и

Володю на улицу: “Идите, погуляйте немного... Не мешайте нам...”

Пришли

приглашенные

мамой

старица,

хорошо

знающая

“правильные” книги , молитвы и обряды, и две тети... Малышку окрестили

в небольшой купели. Она испуганно кричала и плакала... Ее молодая мама

едва сдерживала слезы... Она опасалась, что дочка заболеет после зимнего

“купания”. Но все обошлось благополучно....

.Мы возвратились домой вечером и увидели улыбающуюся маму и

веселых теток за обеденным столом: празднично одетые, они пили чай и

разговаривали о чем -то неинтересном ( для нас). Сестра с дочкой осталась

в своей комнате...

И Володя, и я были недовольны вынужденной прогулкой: на улице -

холодно, пусто...Как выяснилось, мы пропустили что - то важное и

необычное .Правда, скоро узнали: о том, как проходило крещение

племянницы, нам подробно и охотно рассказала Шура...

...К весне главной воспитательницей маленькой внучки стала

бабушка. Сестра вновь работала в своем катальном цеху. “Ударница”,

141

“передовая труженица” не могла оставить фабрику: она теперь

рассматривалась как “яркий пример добросовестного отношения к

общественному производству” - для рабочих не только “Красного

Октября”, но и предприятий всего Уральска...

Дирекция фабрики была явно заинтересована в известной

“стахановке”. Шуру, кажется, радовала ее широкая известность в городе,

хотя она и не придавала серьезного значения своим “производственным

успехам”... Время сестры с недавних пор было как никогда строго и четко

поделено на нужные ей часы и минуты.. Она уходила на фабрику ранним

утром, в полдень прибегала домой, чтобы покормить малышку и несколько

минут поиграть с ней. Торопливо пообедав, возвращалась в цех. Лишь

вечером, после смены, Шура “полностью отдавала себя” Люсе. Мама,

прекрасно понимая чувства дочери, старалась освободить ее от “больших”

домашних дел..

Молодая мама охотно рассказывала мужу (он возвращался поздно,

так как по - прежнему где - то “подрабатывал”) о том новом, что появилось

у крошки - дочери.

В доме племянница становилась ( или уже стала?) центром всей

нашей жизни и радостного внимания. Мы, молодые дяди (особенно часто

Костя) развлекали малышку, весело играя с ней . Но нашего терпения

обычно хватало лишь на пять - десять минут.. Ведь нас по - прежнему

ждали “тяжелые” хозяйственные дела и уличные забавы. И летний

приветливый Чаган нельзя было забывать: он ждал молодых пловцов...

В то время все мальчишки города “строили” из тонкой, но прочной

бумаги (калька) и легких планок воздушные змеи и запускали их высоко в

небо, привязав к легкой, незаметной в воздухе крепкой нитке (ленте). Мы,

конечно, не хотели и не могли отставать от других ребят: над нашим

домом в светлые дни высоко в небе кружили такие же, как у многих

пацанов, “хвостатые” змеи, которым мы отправляли “срочные” письма ...

3

Первые два месяца 41-го года отец работал “через силу” (как он

говорил). Вместе со своими товарищами - артельщиками занимался

неприятным, “мокрым” делом: на Чагане . Это ставшую традиционной

работу возчики выполняли каждую зиму, давно привыкли к ней, но

выполняли ее неохотно: слишком тяжело - и дешево. Сначала надо было

“вырубить” пешнями и вытащить из речного льда тяжелый “кирпич”

(возчики называли его “гирей”), затем поднять на высокий и скользкий

берег и погрузить в сани... Холодный и влажный груз отвозили в

“Маслопром” и там “спускали” в подземные, мрачные хранилища...

142

Отца эта зимняя работа не интересовала, хотя он, как и его товарищи,

аккуратно выполнял ее...Старый бахчевник в самый разгар зимы жил

другим: нетерпеливо ждал прихода весны, проверял плуг и бороны (“...

придется поднять участок в Широкой лощине...”), косилку и грабли

(“впереди - сенокос.”.), внимательно, несколько раз осматривал Сивого (

“надо заново подковать”, “пусть немного отдохнет ”): холодное время

всегда оказывалось сложным и трудным и для нашего любимца .

В течение двух - трех весенних недель отец был занят несколько

меньше, чем в зимние ( или летние) дни: все степные дороги “поплыли”, и

большие грузы в дальние районы области “гужевики” не доставляли... В

городе они выполняли лишь небольшие, легкие заказы. Но как только

степь “просыхала”, вновь появлялись серьезные “клиенты” и “важные”

грузы, и извозчики отправлялись в отдаленные поселки и аулы.

Пока отец не ездил в зауральные края, - решил выполнить старую

просьбу мамы: вместе с зятем “подновил” летнюю кухню, пригласил

знакомого печника, и тот поставил там небольшую новую печку...“Старая

дымила, плохо пекла, да и тяга у нее была слабой...”, - объясняла мама,

радуясь светлой кухне и чистой печке..

Видимо, испытывая чувство азарта, отец сделал “мимоходом”

небольшой (“кое - какой...”) ремонт на заднем дворе: поставил новый

плетень, еще зимой привезенный из - за Урала, укрепил стены и крыши

базов: “...Простоят еще лет пять - семь...”

Кажется, в ту весну все в доме с нетерпением ждали наступления

солнечного лета. “Сила и желание есть, так что сможем выполнить любое

дело, “- самоуверенно и радостно говорили дети - подростки. Их активно и

весело поддерживали взрослые...Все, за исключением мамы...Она теперь

редко улыбалась. Была сдержанной и печальной. И по - своему объясняла

радостное настроение своих мальчишек: ”Глупые еще, ничего не

понимают в жизни...” О дочери с зятем мама иногда говорила непривычно

жестко и несправедливо, что, вообще - то, совершенно не свойственно ей:

“Они пока ни о чем настоящем не думают... Видно, тихая, спокойная дочь -

малышка и светлое время застили им разум...”

Мама даже в солнечные весенние месяцы испытывала чувство

тревоги, но понять и объяснить причины своего тяжелого душевного

состояния не могла. Каждый день она, как и раньше, молилась, плакала,

говорила ребятам: “...Не для себя прошу у Господа счастье и спокойствие,

а для вас, неразумных, и для Грини...”

Мама не переставала думать и беспокоиться о старшем сыне.. Она

надеялась, что ее молитвы защитят его в далекой, чужой стороне. По -

прежнему. не могла примириться с тем, что Гриня служит в армии, а не

учится в институте: “ Ему ли быть красноармейцем?.. С его - то здоровьем

?..” Отец, стараясь успокоить маму (и себя), часто повторял давно

143

знакомое: “...Казаки всю жизнь служили....Они обязаны.. А как же? Кто же,

если не они...” Но его “разумные” слова не радовали и не успокаивали

маму. Она, кажется, не слышала их: беспокойный голос своей души и

сердца мама понимала гораздо лучше, чем бодрые, утешительные речи

отца ....

4

Наступили незабываемо светлые, радостные, удивительно красивые

месяцы первой половины того самого года, который неожиданно для всех

нас оказался жестоким и кровавым...

Весной родители и их родственники особенно торжественно

встречали великий христианский праздник - не признаваемую властями

Пасху. Ее тайно отмечали и некоторые “атеисты”, еще сохранившие в

душе “крупицы веры” в Творца - Вседержителя и “несказанное чудо”

жизни. Радость и любовь в сердцах людей странным образом сочетались с

горестным и необъяснимым предчувствием будущих страшных

испытаний. Может, это загадочное душевное состояние многих уральцев

как раз и создавало особую печально - светлую атмосферу традиционного

религиозного праздника..

Отец еще раз организовал и провел (вместе с сыновьями и

зятем)“генеральную” уборку во дворе, мама с дочерью - в доме.. Основной,

“ударной” силой в комнатах была, конечно, Шура: она мыла, чистила,

стирала, гладила...Особое внимание и заботу уделяла столовой посуде

(тарелки, чашки, блюдца, рюмки и пр.). Накануне Великого дня дочери

разрешалось достать из старой горки остатки красивого “кузнецовского”

сервиза, бережно хранимые четверть века...

Мальчишкам удавалось заглянуть в ящик старого туалетного столика

на изящных, фигурных ножках: в нем можно было увидеть “странные”,

“чудные”, “загадочные” вещи: шелковый, с яркой вышивкой платок,

розовый полушалок, бумажные прозрачные цветы, красивый голубоватый

флакон, белые костяные фигурки...Все это “богатство”, как и столик, и

зеркало, и “кузнецовский“ сервиз наверное, напоминали о первых

счастливых годах семейной жизни. Зачем же иначе так заботливо хранить

их?..

Мама вместе с Шурой ( она допускалась к приготовлению “ самых

простых” блюд).занимались устройством праздничного стола.. Хозяйка

дома могла не спать и не отдыхать целые сутки, лишь бы “сделать все как

положено, по давнишним правилам...” И обязательно: “... не хуже, чем у

других...”

В ночь, накануне Пасхи мама, одетая в “строгое” темное платье,

уходила на “всенощную”: староверы - “беспоповцы” проводили

144

торжественную службу в небольшом доме на окраине города, недалеко от

Старых ям: ”...не дай Бог, узнают власти, тогда - большой штраф или

строгие разговоры на работе...”. Возможно, мама преувеличивала свои

страхи, но она никогда не называла место, куда уходила на всю ночь, и

людей, с которым встречалась там.. Лишь просила “домашних” не

беспокоиться и обещала придти “вовремя”, рано утром.. Отец относился к

“ночному путешествию” мамы сдержанно: он не запрещал ей участвовать

во “всенощной”(знал, что бесполезно), но сам никогда не ходил в

известный ему дом: “... Дел что ли не хватает, чтобы попусту тратить

время?..” . Мама возвращалась домой с первыми лучами солнца, усталая,

задумчивая, но и радостно просветленная. Как будто служба придавала ей

новые силы, которые будут поддерживать маму всю праздничную

неделю...

Ее внутренняя умиротворенность действовала положительным

образом и на ближних: в них как будто пробуждалось бодрое, светлое,

веселое чувство....

Сразу после возвращения домой мама начинала готовить

торжественный стол, за которым обязательно собиралась вся семья.. Никто

не уходил из дома в то утро, все должны быть вместе - такова просьба (или

требование?) мамы.. Объяснение зятя (дневная смена ) и просьбы ребят

(кружок, соревнования) не принимались во внимание. Свое желание мама

объясняла просто: “Мы и так не часто собираемся за праздничным

столом...И никто не знает, когда сядем вместе в другой раз...Жизнь кругом

непонятная...” Отец же сказал мальчишкам коротко, но твердо: “Садитесь

все за стол...Здесь нет пионеров, здесь - только наши дети. И нечего вас

уговаривать...” Родители хотели видеть свою семью в Христов день как

никогда единой и дружной..

За праздничным столом не говорили о будничных заботах и

повседневных делах...На короткое время забывались работа и учеба: они,

казалось, остались где -то далеко - далеко. Для родителей существовал

лишь нынешний Светлый день - Великий праздник, приносящий им

сердечную радость и душевное спокойствие. Сыновья воспринимали

Пасху лишь как солнечный, тихий и красивый день. И на короткое время

забывали, что двое из них - советские школьники, которые обязаны

бороться с “религиозными предрассудками старшего поколения”...

Впрочем, школу и пионерскую дружину забывали не только мы.

Ранним утром раздавался первый робкий стук в окно или в калитку:

нарядно одетые девчонки и мальчишки с соседних улиц (русские, татары,

казахи) собирали “праздничную дань” Их радостно встречала мама.

Выслушивала традиционное: “Христос воскрес!..” , отвечала: “...Воистину

воскрес!..” - и одаривала детей свежим печеньем, крашеными яйцами и

145

сладкими карамельками. Подарки для будущих “маленьких гостей” она

готовила заранее и хранила в укромном месте...

Обязательно “с небольшим запасом”, так как заранее нельзя было

“угадать”, сколько детей постучится в калитку: “Никого нельзя обижать,

пусть лучше останется, чем кому -то не дать...”. Нас же мама заранее

предупреждала: ”Не трогайте, это не для вас.. Вам хватит своего.. Пусть

порадуются и другие дети...” Она никогда не называла маленьких своих

гостей “чужими”, но только - “другими”... Главное же для нее

заключалось в слове “дети”, которых “грех обижать...”

5

Гости появились в нашем доме поле полудня... Родственники и

приятели, хорошо знающие друг друга, нередко оказывавшие помощь в

трудных делах... Братья отца и мамы с женами... Бывшая невестка Лиза

старалась “забежать” в наш дом и поздравить маму в другой день, когда

отца не было дома: помнила, что он не простил ей второго замужества,

после смерти Поликарпа...

Мужчины с полчаса оставались во дворе: знали, что женщины

обязательно будут обсуждать городские и домашние новости и им не

следует мешать...Вели неторопливые разговоры о тяжелых зимних делах и

летних планах, спрашивали, кто куда намерен поехать (имелись в виду

сенокос и бахча), делились своими наблюдениями над разлившимися

Уралом и Чаганом, говорили о трудностях, с которыми опять столкнулись

уральцы, живущие на восточной окраине города. Шурин Григорий с

тревогой в голосе говорил, что Красный яр “опять здорово рвало”, что

вода “ вот - вот подойдет к дому” и, наверное, “все - таки придется скоро

переезжать”.. Отец, выслушав знакомые жалобы, успокаивающе сказал:

”Не стоит беспокоиться... На твой век крепкого яра, может, хватит.. А

там?.. Что говорить?.. Как будет, - пусть так и будет... Одному Богу

известно, как ... ” Немолодой зять Андрей (почти ровесник нашего отца),

также живущий рядом с Уралом, не беспокоился ни о доме, ни о хозяйстве:

он был уверен, что буйная река в ближайшие 10 - 15 дет до него не

доберется: “Так что ничего делать не стану...”

Мальчишки, слушая “ взрослые” разговоры, удивлялись: “Как можно

постоянно говорить об одном и том же...” И лишь позже поняли, что

мужчины делились друг с другом самым главным для них и для семьи, -

тревожными мыслями о нынешней жизни, будущих делах и благополучии

родных... .

Неторопливая беседа как - то незаметно коснулась и военной службы

Грини: родственники спрашивали отца, что пишет сын, какие теперь

146

порядки в армии, как далеко от границы его часть, какие люди живут в той

стороне. Отец показал недавно полученную фотокарточку, на которой

старший сын выглядел совсем иначе, чем дома...

Женщины вели свои особые, сердечные разговоры...Их волновали

здоровье и игры, школьные отметки и летний отдых детей... Все радостно

улыбались, рассматривая малышку Люсю, делились воспоминаниями о

времени, когда ухаживали за своими “грудничками”: как кормили их, чем

болели малыши, когда “прорезались зубки”, в каком возрасте дети сделали

первые шаги и пр. Сестра охотно, блестя карими глазами, то весело

рассказывала о своей девочке, то сдержанно жаловалась: “... Ведь надо

работать на фабрике, не успеваю все сделать...”, но чувствовалось, что ей

приятно внимание женщин к малютке ...

Гостьи, прежде чем сесть за стол, провели “предварительную

проверку”: внимательно осмотрели комнаты ( “кругом ли чистота и

порядок?.”) и праздничный стол, как бы оценивая все то, что Катенька

сделала в доме и приготовила к Христову дню. Женщины ревниво

рассматривали мамины блюда и, наверное, рисовали в своем воображении

будущую картину встречи гостей в своем доме.. Ведь в пасхальную

неделю каждой хозяйке предстояло обязательно принимать родственников

и друзей... И, конечно, ни одной хозяйке не хотелось быть “хуже других..”

Прозвучали слова короткой молитвы и традиционное: “Христос

воскрес !.Воистину воскрес !..”

Пасхальное застолье в нашем доме всегда было удивительно веселым

и сердечным...Праздничное настроение создавал и поддерживал Ваня: он

умел вести легкий и приятный для окружающих разговор.. После второй -

третьей стопки, когда гости чувствовали себя уже “свободными”, зять

брал в руки мандолину и тихо, неторопливо перебирал струны... Он ждал

того момента, когда кто - то из гостей пропоет первые слова широко

известной песни, и тогда поддержит певца. И все мужчины (бывшие

уральские казаки) неспешно, но дружно присоединятся к нему... И полетят

в неизвестную высь, вырвавшись из тесного дома, слова когда -то

популярной, но теперь ушедшей в прошлое песни.. Гости вспоминали

своих дедов и прадедов и то далекое героическое время, которое никогда

не забудется, но и не возвратится. Отец поднялся и произнес известные

всем слова :..Выпьем за наш старый Яик, за Урал - батюшку...”

Неслучайно, видимо, вслед за песней - местным казачьим “гимном”

(“...На краю Руси обширной..”) прозвучала не менее известная

трагическая:

Поехал казак на чужбину далеко

..На верном коне, на своем вороном...

Он край, свою родину навеки покинул,

147

Ему не вернуться в родительский дом......

И невозможно было понять и объяснить, почему в праздничный,

радостный день исполнялась старая песня о расставании и смерти?..

Неужели она была горьким предсказанием будущих трагических

испытаний?.. Вряд ли кто -то из гостей думал, что в ней говорится не

столько о далеком прошлом, сколько о приболижающемся будущем:

Число настало роковое

Проститься с родиной велят......

Его забилось ретивое...

- Прощай ! -родные говорят.....

Возникшее после исполнения печальных песен задумчивое

настроение гостей Ваня сразу же попытался “исправить” задорными

ритмами плясовой..

Но они увлекли только молодых казачек - двух Шур.. Азартно

исполненной пляской, легкими, движениями и веселой улыбкой они

привели в восторг захмелевших гостей.. Желая “расшевелить стариков”,

сестра и тетка исполнили (вместе с Ваней) популярные тогда “Катюшу”,

“Марш веселых ребят” и др., но казаки не поддержали молодых певиц. “...

Чужие петь и слушать не будем... Не наши... . Не надо нам... Проживем без

них...” .

.... В тот солнечный день уральцы всей душой отдавались празднику,

веря, что летом они смогут спокойно работать и постараются сделать все

для того, чтобы их семьи не коснулись трудные дни с их горькими

тревогами и бесконечными заботами..

....Так думали и чувствовали .не только мои близкие.

КРАТКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ - 5

. Наверное, у кого -то может возникнуть вопрос: зачем так

подробно описывается один день нашей семейной жизни.. Причем день

не обычный, а праздничный... Но не отмеченный в календаре того

времени.. ..

Скажу в свое “оправдание” немногое: я рассказываю о событиях,

центральное место в которых принадлежит моим родителям.. Они всегда

оставались для нас (для меня и моих братьев) постоянным трудовым и

нравственным ориентиром, в значительной степени определившим наши

характеры и будущее У родителей, бесспорно, имелись и недостатки, и

слабости. Они были людьми своего “конкретного” дела и времени, во

многих вопросах “большой” жизни страны (особенно в политических) не

разбирались, жили не только настоящим (трудились, воспитывали детей),

148

но и прошлым... Родители любили нас, своих сынов и дочь... И это -

главное, что никогда не забывается...Работавший всю жизнь отец

воспитывал в мальчишках интерес к “нужному делу”, руководствуясь

общеизвестным правилом: ”Без труда не вытащишь и рыбку из пруда...”

Мама старалась привить нам чувство доброты и любви к людям...Все мы

(сестра и братья) безмерно благодарны родителям.. И я считаю своим

долгом рассказать о них, - и не только в годы бесконечных забот, но и в

дни отдыха и радости... Столь редкие в их жизни.. И потому особенно

памятные...

6

Первый летний месяц сорок первого года проходил привычно и

спокойно, - в постоянной работе и хлопотах дома, на бахче и в

лугах...Отец, как всегда, просыпался раним утром, вместе с восходом

солнца...Кормил и поил лошадь, торопливо завтракал. “Как цыпленок

поклюет - и уже сытый”, - говорила мама... Но отец не слышал ее: он сразу

уезжал в артель.. Там его уже ждали товарищи...

Кажется, ничего нового, неожиданного не случалось...Все были

довольны тем, как неспешно, но довольно удачно складывалась наша

жизнь. Весной отец сумел закончить дела, которые рассматривал как

важные и необходимые для семьи: вместе с зятем на старом участке

“посадил под плуг” картошку, “под лопату” - тыквы, дыни и арбузы.

Теперь оставалось терпеливо ждать, когда они “пойдут в рост”. Позже

отец отправит на бахчу Володю как “караульщика” и рабочего: его

обязанности - охранять участок от “недобрых людей”, “следить” за ростом

арбузов и дынь, пропалывать и “окучивать” картофельные ряды.

Мама просыпалась, как всегда, несколько раньше отца. Только -

только появится “просвет” на небе, - с кухни уже доносятся негромкие

звуки посуды: нужно приготовить завтрак и накормить главу семьи... Так

начинался “рабочий день” мамы...Через час - полтора, после короткого

завтрака, на фабрику уходили Шура и Ваня, оставляя на попечение

бабушки свою пятимесячную дочь (вот - вот исполнится полгода).

Позже всех поднимались мы, мальчишки: нам некуда было спешить.

Учебный год успешно закончился. Теперь можно отдыхать. Правда, перед

отъездом отец ( как обычно) составлял “устный список дел”, обязательных

для исполнения. Его после завтрака нам сообщала мама. Мягко, но

требовательно говорила: “Сначала работу сделайте, а потом - можете

играть и бегать...” Мы не спорили и торопливо выполняли “заказы” отца

149

(принести воду, почистить двор и базы, проверить кизяки и пр.)... В

полдень обычно отправлялись на Урал или Чаган - купаться...

Дни первого летнего месяца помнятся мне необычайно быстрыми и

похожими один на другой. И, видимо, потому конкретные события,

происходившие тогда, слабо “отпечатались” в моей памяти.. Но

воскресенье 22 июня оставило свой страшный, горький след в сердце на

всю жизнь.

Начинался тот день медленно и тихо. Наверное, слишком тихо, чтобы

быть веселым и удачным. Накануне вечером, выполняя давнюю,

настойчивую просьбу дочери, отец вместе с “молодыми” и Володей

отправился в зауральные луга. Мама радовалась: ”Шура свежим воздухом

подышит. А то все время - фабрика да фабрика, а там одна духота и пыль...

Может, ежевики наберет. Для варенья...”

На следующий день, вечером, после возвращения “путешественников”

домой, решили отметить первые шесть месяцев жизни дочки - внучки -

племянницы..

Утром мама, как обычно, подоила Буренку, накормила кур, попросила

меня отогнать корову за Чаган: там пастух собирал табун. Закончив

утренние дела, она ушла в дом: решила “досыпать” вместе с внучкой и

Костей.....

Я же провел и ночь, и утро во дворе: было приятно лежать на

ароматной траве, привезенной отцом из лугов и оставленной на солнце -

“для просушки”. Я, кажется, должен был радоваться тихому, свежему утру.

Но в душе вновь поднималось вчерашнее чувство обиды: почему отец не

взял меня с собой в луга? Ведь такой интересной поездки летом больше

может и не быть... А так хотелось побывать вместе со всеми на

“бухарской” стороне...Я мысленно видел зеленеющий луг, слышал легкое

шуршанье камышей, любовался светлыми листьями тополя и клена,

наблюдал за стремительным полетом уток над водой, сидел на берегу

небольшого озера с удочкой в руках, терпеливо ждал того радостного

момента, когда шустрый окунь или ленивый карп утопит поплавок, и я

через минуту буду держать в своих руках желанную добычу... Да мало ли

что могло привидеться моему воображению в то светлое, памятное утро,

которым начиналось грозное и трагическое время...

Чувство обиды довольно через некоторое время пропало...Начинался

новый день, похожий на вчерашний... Такой же солнечный и жаркий...На

душе стало легко... Ведь меня ждали уличные приятели, новые игры и

веселый Чаган.... ..!..

7

150

Тишина, царившая во дворе, была нарушена, когда во дворе появился

младший брат. Его шумный выход из дома означал приближение

завтрака: добродушный, жизнерадостный, Костя, как большинство детей

его возраста, любил поесть...

После завтрака наступало время, когда каждый мог заниматься своим

делом. Мама решила приготовить хороший ужин... Она знала, что

“путешественники” возвратятся домой уставшими и голодными...Работы у

“хозяйки кухни”, как всегда, было много: сварить уху, испечь пирог и

ватрушки, проверить свежий квас: “... Как дышит?..” Для меня мама нашла

“легкую работу”: отправила к племяннице, попросив вынести ее во двор:

“Поиграйте оба с ней... Вам будет интересно и мне - помощь. Да и внучке

спокойно...” Играть с маленькой Люсей ни мне, ни Косте не особенно

сильно хотелось. Куда, однако, деваться? Наша племянница - ребенок

тихий, весело улыбающийся, особенно когда рядом с ней находятся

“няньки”. Она пыталась говорить что -то странное, непонятное, ползала по

покрывалу, брошенному мамой на свежую траву, хватала своими

пухлыми маленькими руками небольшие яркие цветы и пыталась

отправлять их в рот. Молодые дяди, мы внимательно наблюдали за

девочкой и отбирали у нее “вредную игрушку”...

Уральск молчал... Не слышно ни одного громкого звука и крика.

Лишь иногда доносилось скрипучее чириканье воробьев да жесткое

стрекотанье кузнечиков.. На горожан давила наступающая жара. И они

старались спрятаться от яркого, пылающего солнца в домах и лугах, на

бахче и реках...

Я с нетерпением ждал той минуты, когда в калитку постучат знакомые

ребята: пора отправляться на речку.. Но на улице их почему - то не было.

Неужели пошли на Чаган, не дождавшись и не предупредив меня?.. Не

верилось: такого не может быть.. Ведь мы ходим большой группой: иногда

приходится серьезно защищать себя в “чужом” районе...

И вдруг вокруг все как -то странно переменилось. Не столько в

воздухе и на улице, сколько в душе, в настроении.. Мне стало неуютно и

даже прохладно. Солнце уже не казалось таким ослепительно ярким и

жгучим , каким оно было совсем недавно. Я увидел на небе темные тучи.

Может, они просто показались моему воображению?.. Не знаю... Могу

лишь уверенно сказать: в тот момент почувствовалось приближение

страшной, еще не названной беды...Но вокруг по - прежнему оставалось

тихо и спокойно.. И я посмеялся над собой и своими “загадочными

способностями”...

Спокойствие во дворе нарушила шумная тетя Таня. Перегнувшись

через плетень, она громко, с нескрываемой тревогой в голосе прокричала:

”Катюша, ты радио слышала?.. Сказали, что война...”- “Какая еще война?

151

Она уже давно кончилась. И ребята домой приехали...” - “Так совсем

недавно по радио передавали - как это? - важное сообщение и говорили,

что на нас напали, бомбы бросают на большие города...”.

Мама не поверила словам родственницы. Знала, что та любит слухи и

сплетни принимать как правду: услышит что - то страшное в магазине или

на базаре - и пугает своими рассказами соседей...Но на этот раз тетка

говорила правду. Она была страшно напугана. И едва сдерживала слезы,

отвечая маме:.” С кем война? Рази не знаешь? С немцами...” - “Не может

быть.. Ведь только что говорили: войны не будет.. Зять в газете читал... И

по радио болтали. Я все беспокоюсь: ведь Гриня там служит, рядом с

немцами...” - “ Ну, если не веришь, - спроси кого - нибудь ..”

Мама вышла на улицу - и сразу же столкнулась с плачущей

соседкой. Та, причитая, кричала во весь голос: ее сын, как мой старший

брат, тоже служит недалеко от западной границы... Мама моментально

задала себе тревожащий душу вопрос: “Что же теперь будет с Гриней.?..”

Мы недавно получили от него спокойное письмо. Брат сообщал, что

служба идет хорошо, что уже привык к строгим порядкам...Слово

“хорошо” он написал несколько раз, зная, что мама всегда тревожится,

когда думает или говорит о нем... ..

Возвратившись с улицы, мама сразу ушла в дом, но через несколько

минут вышла во двор...И опять ушла в дом, не обращая внимания ни на

нас, ни на внучку. Долго не выходила во двор. Я не понимал, что

происходит с мамой... Забыла свои кухонные дела?. Так никогда не

бывало. Ведь она должна еще раз накормить внучку. И Костя настойчиво

спрашивал: “А скоро будет обед?..”

Я пошел в дом... Мама, стоя на коленях перед иконой, плакала и

молилась.. До меня доносились лишь отдельные слова: ”...Матерь Божия...

Прошу.. Защити сына моего... Безгрешную душу прикрой и помилуй ...”

Просила, надеясь, что с Гриней страшной беды не случится, что он

возвратится домой живым и здоровым. Слушать и видеть плачущую перед

иконой маму именно сейчас было особенно тяжело...Не сказав ей ни

слова, я возвратился во двор..

День 22-го июня заканчивался утомительно медленно и непривычно

тяжело. По радио выступил не “великий вождь трудящихся”, которого

ждали советские люди, а нарком иностранных дел В. Молотов. Он говорил

о вероломстве фашистской Германии, нарушении ею мирного договора,

объяснял причины навязанной нам войны и пр. Речь советского политика

заканчивалась уверенно, оптимистически: “...Враг будет разбит...Победа

будет за нами...”

Мама продолжала плакать и молиться. Иногда выходила к внучке:

малышку нужно было успокоить, накормить, уложить в кровать... Я не

пошел на Чаган, боясь оставлять рыдающую, заметно ослабевшую маму.

152

Приоткрыв калитку, рассматривал улицу. Недалеко от нашего дома

виднелась небольшая группа людей. Хмурые мужчины о чем - то негромко

разговаривали... Наверное, о войне... Несколько женщин, стоявших рядом с

ними, громко рыдали. И никто не успокаивал их

8

..

.Наши “путешественники” возвратились домой поздним вечером.

Весь день они весело провели в лугах за Уралом: ловили рыбу, искали

ежевику, варили уху.. Брат несколько раз купался: утром - на Урале, позже

- на Песчаном и Едучем, весь день загорал на солнце. И даже успел

немного “сгореть”. Шура и Ваня были довольны поездкой: они впервые за

месяцы после рождения дочки смогли спокойно поговорить и отдохнуть,

побродить по лесу и посидеть у озера. Отец, не умеющий отдыхать, нашел

для себя дело: срубил несколько небольших сухих тополей, “ошкурил”

стволы (“пригодятся в хозяйстве...”), накосил копну свежей травы, походил

по знакомым местам, встретился со старым приятелем - “полещиком”

Федором ... День провели, как никогда довольные и спокойные, радуясь

яркому солнцу и тихому, мягкому ветерку. Для всех этот день был по -

настоящему душевно - светлым...

Про войну родственники узнали на обратном пути, когда проезжали

по мосту через Урал... Приближался вечер...Солнце медленно, неохотно

скатывалось за горизонт.. К удивлению отца, десятки мужчин почему - то

не спешили в город... Они стояли группой на “самарском” берегу реки,

несколько в стороне от моста. Даже издалека было заметно, что они

обеспокоены чем -то серьезным.. Отец остановил лошадь - и сыну:

”Сбегай...Узнай, что случилось?.. “ Володя возвратился быстро: “Говорят,

война !..” Отец: “Что ты болтаешь?.. Какая еще война !” - “Не знаю, но все

так говорят...” Зять, не выдержав неизвестности, отправился поговорить с

“мужиками”: нельзя же так шутить с подростком !.. Но через минуту,

потемневший в лице, возвратился и неожиданно охрипшим голосом

произнес: ”Да, война...Немцы начали...По радио Молотов выступал...

.Сказал, что напали без объявления войны...”

Дневная радость моментально пропала. Отец тяжело вздохнул, но

ничего не сказал. Лишь взмахнул кнутом и резко дернул вожжи... Шура

заплакала...Ваня успокаивал ее: ”Приедем домой - узнаем все... Может,

обойдется...”. Лишь Володя, кажется, не испытывал горестного чувства.

Но он ведь и не знал, что такое - настоящая война...

Дома “отдохнувших” встретили слезы и рыданья мамы. Она уже

знала, что война началась в тех местах, где служит старший сын: ”Что

153

теперь будет с Гриней?. .Как он там?. Ведь не сумеет постоять за себя..”

Что мог сказать отец?.. Успокаивая себя, он занялся привычными делами:

накормил и напоил своего любимца, сложил копной подсохшую за день

траву, разбросал только что привезенную, отдал Рыжему (так звали нашего

кота) пойманную Володей рыбу....Отец не знал, что сказать маме, как

утешить - успокоить ее. Он еще не разобрался в том, как думать и что

говорить о войне, сыне и будущей нашей жизни....Но, закончив работу во

дворе, твердо сказал маме и Шуре: “...Хватит слезы лить...Ими горю не

поможешь...Завтра власти скажут, что делать, куда идти...Утро вечера

мудренее...”

9

На следующий день, однако, выяснить что - либо новое не удалось.

Отец опоздал с отъездом в артель... И, конечно, не знал, какие наряды

придется выполнять. Возить бревна с Урала?. Ехать на базу Облторга (о

ней говорили в субботу)? Или отправиться прямо в “Гуж”? Поговорил с

братом. Решили ехать в контору: там обязательно соберутся все возчики , и

тогда решат - вместе с начальником - что делать дальше...

Зять решил пойти на фабрику ранним утром, еще до начала смены.

Шура пока оставалась дома: ей надо было заняться “мелкими” делами,

накопившимися после вчерашней поездки... Но все пошло совсем не так,

как предполагалось.... Прибежал молодой посыльный из военкомата:

Ваню срочно вызвали в третий отдел.. Зачем?.. Какие документы брать с

собой? Паспорт?.. Военный билет?.. Как станет известно позже,

Президиум Верховного Совета ССР в первый день войны объявил

мобилизацию военнообязанных (1905 - 1918 г. г. рождения) ...

За первой мобилизацией последуют вторая - третья и пр.

Шура - сразу в слезы, обнимает мужа, как будто навсегда прощается с

ним. Но плакать было некогда: пришла Полина... Сказала, что рабочих

срочно собирают в зале, должны объявить “важные распоряжения”

директора.. Сестра обязана быть на фабрике ...

Жизнь горожан резко и быстро менялась... Утром на улицах - толпы

невеселых, обеспокоенных людей. Откуда - то доносится бравурная

музыка...Днем во всех организациях и предприятиях - собрания и

совещания.. Вечером на главной площади прошел митинг. Ораторы, как

обычно, говорили о сплоченности и единстве советских людей, духовном

подъеме нашего народа и будущей победе (в нее верили все)... Во многих

речах звучал несколько наивный оптимизм. широко известной тогда

песни: “Если завтра война, если завтра в поход, - мы сегодня к походу

154

готовы...” В первые военные дни никто не мог предположить, какие

трагические лишения и испытания ждут страну и людей...

Неделя в нашем доме, как и во многих других, куда- то спешила -

беспорядочно, суматошно. Невозможно было понять, кто где бывает, чем

занимается. Ваня несколько дней не приходил на фабрику... Для многих

семей он превратился в “черного вестника несчастья”: разносил повестки

военкомата, возвращавшие старых “служилых” в армию..В каждом доме

нашего зятя встречали слезы и крики женщин и невеселые лица мужчин.

Возвращался домой ночью, усталый, хмурый и молчаливый...

У отца - в артели и у Шуры - на фабрике все (и люди , и работа)

становилось иным, чем прежде, до войны, - тревожным, тяжелым и

непредсказуемым...

В городе продолжали шуметь митинги и собрания...Радио передавало

оптимистически звучавшие новости и героические песни. Оно (и не только

оно) по - прежнему питалось иллюзиями давних времен гражданской

войны...Или не решалось сообщать трагической правды о первых днях

войны: советские дивизии и полки терпели поражения, так как оказались

плохо подготовленными к будущей войне... Люди беспокойно спрашивали

друг друга : “Почему не выступает Сталин? Почему молчит так долго?..”

Его речь в начале июля породила в людях разнообразные мысли и чувства

- веру в победу ( вождь повторил уже знакомое: “Враг будет разбит....

Победа будет за нами...”) и ожидание страшных испытаний и жертв...

В уральских семьях царила безрадостная, мрачная атмосфера. Уже

несколько недель безутешно рыдали женщины и плакали дети: сотни

мужчин были мобилизованы в армию... В середине июля и сам “разносчик

повесток” получил “знакомую бумагу”. Одновременно с ним в армию

уходил Семен, муж маминой сестры, тихий, робкий бухгалтер, привыкший

иметь дело с цифрами и бумагами, никогда не служивший в армии, не

знавший, как следует держать в руках винтовку. Ваня жалел его: он - то

знал, как трудно такому человеку находиться в солдатских рядах....

... В небольшом одноэтажном здании, рядом с домом Карева, летом

41 -го года постоянно работала медицинская комиссия. Больных среди

будущих бойцов она не находила: мужчин, пришедших сюда с повестками

в руках, врачи признавали здоровыми, т. е. годными к службе в рядах

Красной армии.... Через неделю - полторы новобранцев должны были

отправить в армейские части...

На противоположной стороне улицы - здание шестой школы... Около

него постоянно стояли рыдающие женщины.. Некоторые - с младенцами на

руках.. Не все выдерживали изнурительной жары: падали, теряя сознание,

их сразу же поднимали, приводили в чувство, заставляли выпить холодной

воды (во дворе школы - колодец )..Ни одна из женщин не уходила домой,

надеясь увидеть (может, в последний раз) любимых - мужа, сына, брата...

155

Дежурные не разрешали прошедшим комиссию выходить на улицу, к

родным. Их оставляли в садике “Металлист”, где совсем недавно весело

играл духовой оркестр, парни танцевали с девушками и назначали

свидания.. От “вчерашней” жизни ничего не осталось... Теперь музыканты

были среди тех, кто успешно “проходил” комиссию..

Шуре удалось разглядеть своего Ваню в толпе будущих солдат.

Супруги обменялись тревожными взглядами. Сестра старалась сдерживать

слезы и казалась внешне спокойной в толпе рыдающих женщин...Муж

знакомым движением руки успокаивал жену, показывал, что не все в

нынешней жизни страшно, что через несколько месяцев он, вместе с

другими уральцами, обязательно возвратится домой.. Наш зять, как и его

товарищи, еще не знал, что если кто - то и вернется на родину, то лишь

через несколько лет. И многие из них никогда не встретятся и не

обнимутся со своими родными и друзьями...

.

10

Через неделю после решения медицинской комиссии будущих

красноармейцев перевели в здание школы, расположенное на юго -

восточной окраине города. Ее территорию “защищала” высокая

металлическая ограда, за которой теперь толпились будущие солдаты.

Командиры (сотрудники военкомата) пытались поддерживать среди них

строгую дисциплину, но “призванные в армию” неохотно подчинялись им:

каждый надеялся увидеть в толпе за оградой своих жен, детей,

родственников или знакомых и потому старался занять место около

забора...

Группа

мобилизованных

уральцев

постоянно

увеличилась,

превращаясь в большой отряд. Ждали будущих солдат из южных

районов области. И только тогда всех мужчин отправят...” Куда?.. Никто

не знал...

Шура в эти дни почти не жила дома: утром уходила на фабрику, после

смены отправлялась на свидание с мужем. Там она иногда встречалась с

двумя золовками, приходившими попрощаться с братом.. Ваня, в отличие

от Семена (тот едва скрывал слезы) держался спокойно и уверенно.

Наверное, он еще не забыл своей службы на Дальнем Востоке и хорошо

знал, что его ждет в армии...

Новобранцев кормили плохо... Их, видимо, еще не признали

“настоящими военнослужащими” и не “поставили на пищевое

довольствие” (так, кажется, говорят в армии ?). Но наш зять не страдал от

голода: Володя или отец каждый день приносил ему обед.. С ужином,

156

заботливо приготовленным мамой, приходила Шура.. Иногда с дочкой на

руках...

Однажды зять попросил тестя: “Принесите мне молока, пить хочется..

Здесь лишь одна холодная вода из колодца... Можно прямо в кубатке...”

Ваня потер щеку и горло рукой и, прищурив глаз, кивнул головой. Наш

отец легко понял желание зятя. На следующий день Ваня получил свой

“заказ”.... Дежурный внимательно осмотрел глиняный горшок (продукты

проверялись) и разрешил передать его будущему “служивому”. Тесть

предупредил Ваню: “Пей только осторожно, не пролей... Семена не забудь

угостить...” Зять понял: “Хорошо... Обязательно предложу.. Если, конечно,

он захочет... Уж больно боится всего... ”

В кубатке был спрятан популярный тогда “шкалик”. За неделю до

призыва Ваня привез домой ящик спиртного: “Надо, как положено,

проводить, со всеми попрощаться... Когда в следующий раз увидимся? ..”

Расставание с друзьями и родственниками получилось грустным...Никто не

выразил желания “серьезно выпить”. Пригубили одну- две стопки,

посидели за столом, недолго поговорили, но больше задумчиво молчали.

Перед их уходом мама поднесла гостям “прощальную”: ее нужно

обязательно выпить. Дома осталось кое - что из “старых запасов”. Теперь

тесть, прощаясь с зятем, традиционно поднес ему “на дорожку”.

Выпив несколько глотков “пропущенного молока”, Ваня предложил

Семену “подкрепиться”. Но тот испугался: ”...Что ты ? Разве можно.. Ведь

пойдем на вокзал . И как тогда шагать?.. ”

В “отстойнике” призванные в армию находились неделю - полторы..

Терпеливо ждали пополнение из дальних поселков и аулов. Оно

прибывало (небольшими группами) до конца июля. И в военкомате

решили одновременно отправить всех мобилизованных в заранее

известные армейские части..

“Новобранцы” прошли большой колонной через весь город, - под плач

жен и матерей и крики родственников. Шествие будущих бойцов по

родным улицам я назвал бы “крестным ходом”... Шли молча. Наверное,

каждый думал о своем, стараясь угадать, как сложится его судьба на

войне..

... Дальше - хорошо известное и родителям, и Шуре по недавним (год

назад) проводам Грини... Железнодорожный вокзал... Большой состав - из

товарных, “телячьих” вагонов. Около каждого стоит командир небольшого

”дорожного взвода”. Рядом с ним - красноармеец с винтовкой. Они не

разрешали родственникам подходить к вагонам и в последний раз обнять

своих мужей и сынов. Командиры не хотели видеть “лишних” женских

слез?.. Или опасались беспорядков и скандалов в минуты расставания?..

На тревожный вопрос, куда повезут, никто не отвечал... Как обычно,

сразу же послышались различные предположения - догадки: одни

157

говорили, что поедут в Саратов; другие утверждали, что поезд на

ближайшей станции “развернут” в сторону Чкалова .. Но большинство

провожавших почему - то было твердо уверено в том, что уральцев сразу

же отправят на фронт. А что дальше будет? - можно было лишь гадать...

Но все знали, что ничего радостного и светлого на войне никто не найдет...

Пожилые казачки, когда - то отправлявшие своих сынов и мужей на

фронт, успокаивали рыдающих матерей и жен : ”На все воля

Божья...Просить надо нашего Заступника.. Только он защитит тебя, твоего

сына и мужа.. А как же иначе?..”

...Раздался пронзительный гудок паровоза... Дальше, как в прошлом

году...Двери вагонов со скрипом и грохотом закрылись, в небольшом

оконце мелькнуло чье - то лицо....Состав, сначала как бы нехотя, медленно

двинулся с места, но затем колеса вагонов бойко застучали по рельсам...

Поезд набирал скорость... И через несколько минут скрылся за

поворотом...У железнодорожного полотна остались лишь задумчивые

старики и рыдающие женщины с детьми, еще не до конца верящие, что их

родных “увезли” в дальние края...

11

Город менялся... Потемнел, окутанный суровым душевным сумраком.

В его облике появилась заметная жесткость. Уральск терял свое

традиционное спокойствие, добрую приветливость и загадочную красоту.

На высоких уличных столбах погасли ночные светильники. Темные

шторы закрыли окна контор и комитетов. Водный бассейн (“басейка”, как

говорили мальчишки) незаметно быстро высох, как и арыки, спасавшие

город во время летней жары. Молодые кустарники и деревья, совсем

недавно ставшие веселым украшением многих городских улиц, теряли

свою свежесть. Лето, еще недавно блиставшее богатством красок и

радовавшее горожан мягкой приветливостью, незаметно теряло свою

прелесть и свежесть..

В городе неожиданно, без объяснения причин, “закрылись”

центральные продуктовые магазины. На улицах увеличилось количество

милиционеров и военных. Теперь они встречались на каждом шагу:

проверяли документа у прохожих, особенно настойчиво у мужчин.

Горожане болезненно чувствовали голос пока далекой, но уже

приближающейся к ним войны. Никто не понимал, что все - таки

происходит на фронте. Неужели наша армия не может остановить и

разгромить немцев?.. Встревоженный Уральск, еще не забывший

трагедию гражданской войны, готовился к будущим серьезным

испытаниям...

158

Перемены коснулись и родного дома... Сестра теперь работала в

любую смену - и днем, и ночью. Дирекция фабрики не обращала внимания

на то, что у нее - маленький ребенок. Здоровых мужчин в цехах не

осталось... Грузчиками и кочегарами трудились старики, едва

справлявшиеся с тяжелой работой. Иногда их помощницами (правда, не

очень сильными и активными) на два - три часа становились молодые

катальщицы...

Днем в нашем доме оставалась лишь мама с Костей и внучкой. После

первых горьких военных дней она немного (думается, чисто внешне)

успокоилась.. В начале июля мы получили письмо от Грини, в котором он

рассказывал о каких - то “специальных” занятиях, службе и отдыхе,

описывал небольшое ( польское? белорусское? ) местечко и его

жителей.. Радостное, светлое письмо, которое раньше обрадовало бы маму.

Но ее встревожила дата...Письмо сын отправил 15 июня, т. е. он сообщал о

своей жизни за неделю до начала войны... А где он сейчас? Что с ним?..

Эти и другие вопросы оставались без ответа. Отец старался успокоить

маму : “Подожди хотя бы немного... Вот придет другое письмо, и мы

тогда все узнаем...” Но другого письма ни родители, ни братья с сестрой

никогда не получили...

В свободные от кухонно - домашних дел минуты мама читала старые

письма Грини... Читала - и плакала... Каждый день молилась “за здравие

раба Божия Григория...” Но ни чтение писем, ни молитвы не приносили ей

душевного покоя и желаемой уверенности в том, что “все благополучно

закончится” .. Отец, не выносивший детских жалоб и женских слез, порою

не выдерживал и “срывался” в громком крике: ”...Зачем ты его раньше

времени хоронишь?. Он живой...“ Но, кажется, и сам уже не верил, что

придет добрая весть от старшего сына.. ...

Володю и меня отец отправил на бахчу: “Нечего все дни дома

балберничать (т. е. бездельничать, “дурака валять”), делом займитесь...”

Коротко, но твердо еще раз объяснил наши обязанности: регулярно и

аккуратно пропалывать весь участок, беречь арбузы и тыквы, вовремя

“снимать” спелые дыни ( “...помните, они не должны перезревать...”),

следить за подсолнухами ( “...гоняйте скворцов и воробьев...”) и вовремя

“обивать” их, чтобы не “пропали” семена.. Каждый день мы были обязаны

собирать ведро вороняжки... И еще: “Проверяйте через день соседнюю

лощину. Там у нас картошка...Боюсь, что зима будет холодной, тяжелой и

надо приготовиться к ней уже сейчас, а с картошкой будет легче..”

... Возникло странное, несколько загадочное “недоразумение” (как

говорил отец). Городские возчики неожиданно прекратили свою работу

(если говорить мягко): артель “Гуж” (не без помощи властей)

“самораспустилась”. В ней никто (даже руководители) не остался:

сотрудников помоложе мобилизовали, а тех, кто “в возрасте”, отправили

159

в “трудовую армию”. Двух братьев отца (Иллариона и Степана) и

нескольких его приятелей “увезли” (как говорили близкие) в дальние,

неизвестные края “каменного” Урала...

Артельных лошадей “сдали” в ближние колхозы - совхозы или в

городские хозяйства, где они зимою погибли: у новые “хозяев” не было

кормов или они не умели заботиться о животных..

12

Отца вместе с Сивым оставили в городе. Видимо, имели какое -то

значение его возраст и рабочий опыт. Бывший “гужевик” оказался в

распоряжении городского военкомата как мобилизованный “трудармеец”.

Однако ему приходилось постоянно заниматься делами, не имевшими

отношения к этой организации.. Всю осень и раннюю зиму он трудился на

строительстве нового аэродрома, в 3 - 4 километрах к северу от города.

Почти полгода там работал весь Уральск: школьники старших классов и

студенты, учителя и служащие, немолодые мужчины и женщины -

домохозяйки. Многие из них впервые “имели дело с землей”. Даже отцу с

его бахчевыми и сенокосными навыками было трудно: он перевозил

щебенку, песок, цемент, бетонные плиты и пр. Работал не только как

извозчик, но и как грузчик - “доброволец”. Сам нагружал и разгружал

подводу, жалея женщин и школьников: они не могли быть серьезными

помощниками в его тяжелой работе...

Отец не жалел себя: после окончания “рабочей смены”, минуя дом,

сразу отправлялся на бахчу: проверять, как мы выполняем его “задание”.

Приезжал обычно поздним вечером, иногда - ночью, на один -два часа.

Пока мы складывали в телеге дыни, арбузы и вороняжку, - он отдыхал. Но

отец не позволял себе “залеживаться”. Старался как можно быстрее

отправиться в обратный путь: ведь все собранное нами нужно было

обязательно продать утром, пока не испортилось.. И его начальство

требовало соблюдать порядок и дисциплину: возчик должен быть в

военкомате в назначенный час...

Никто из членов нашей семьи не любил и не умел торговать на базаре.

Но заниматься этим “неприятным делом” все же приходилось. В роли

торговки обычно выступала сестра.. Она ненавидела скандальный базар и

разговоры о высоких и низких ценах, но вынужденно соглашалась с

отцом и продавала только что привезенный им “товар”. Как Шура

ухитрялась одновременно работать на фабрике и заниматься торговлей ? -

на этот вопрос вряд ли кто, кроме самой Шуры, мог ответить..

160

Отцу постоянно требовались деньги - обязательно “в своем кармане”.

Он был основным “снабженцем” в нашей семье: знал базарные цены, умел

дружески разговаривать с торговцами, приносил или привозил

необходимое хозяйству и дому. Мама никогда не бывала в “торговых

рядах”. Она обычно говорила отцу, что нужно купить, и чувствовала себя

спокойно, так как знала, что он выполнит ее просьбу.

Но деньги нужны были не только для семейно - хозяйственных дел .

Отца ( и не только его) серьезно обеспокоил (пожалуй, даже напугал)

новый закон о “надбавках к подоходному налогу с населения”, принятый

Верховным Советом СССР в июле 1941 г. Он серьезно увеличивал ( в

полтора - два раза) налоги на доходы от “ личной собственности” и

“индивидуального” хозяйства (скот, птица, дворовый участок, огород и

пр.). Горожане, имеющие такие “богатства”, были обязаны платить не

только “наличными”, но и “натурой” - маслом, мясом, молоком, яйцами и

пр.. Причем эта часть налога принималась по “твердой” государственной

цене, бывшей значительно ниже рыночной.. Понятно, что никто из

владельцев не хотел “пускать под нож” свой скот и птицу, нередко бывшие

для семьи единственным источником материального благополучия (муж -

отец призван в армию)...Приходилось искать какие -то неизвестные

“пути” решения “налогового вопроса”..

На базаре (поздним летом или ранней осенью) собиралась группа

хозяев скота и птицы. Они договаривались купить в ауле или в деревне

бычка и отвести его на мясокомбинат - в счет налога на скот.

Приблизительно также оплачивались и другие налоги (например, покупали

на рынке масло и “переводили” его в молоко).

... Отец любил маму и детей и ради их спокойной и обеспеченной

жизни не жалел себя, работая с утра до вечера. Он заранее готовился к

новым (более тяжелым, по его мнению) зимним испытаниям, которые “не

за горами”. В конце лета, как обычно, сложил кизяки в базу, привез из - за

Урала несколько сухих стволов деревьев, купил (или обменял на водку)

немного каменного угля, осенью - отправил в погреб пять - шесть мешков

картошки; “спрятал” под кроватями несколько десятков крупных тыкв

(бывших тогда одним из “серьезных” зимних продуктов во многих

уральских домах ). Мама и Шура решили заняться соленьями, но найти на

рынке дешевые капусту, помидоры или огурцы было трудно... Отцу

пришлось ехать за ними в соседние (и дальние) поселки..

Можно было сказать, что наша семья серьезно готовилась к

возможным бедам и испытаниям первой военной зимы...

С наступлением осени у школьников возникли привычные заботы.

.Мы наивно надеялись, что занятия в школе “перенесут” или отменят. О

каких уроках можно говорить, когда идет война?.. В конце августа еще

никто не знал, будем ли учиться или нас “отпустят на длинные

161

каникулы”. И если занятия начнутся, то в каком здании ?.. Ведь школы,

наверное, отдадут военным... Но скоро стало ясно, что никаких серьезных

перемен в жизни городских школьников не будет: уроки “пойдут” так же,

как до войны.. Но все же не совсем так...

В старших (8 - 10) классах часто проводились уроки т. н. “силовой”

физкультуры, каждую неделю - занятия по “военно - допризывной

подготовке ”, во время которых ученики ( и ребята, и девушки) не только

знакомились с оружием, но и привыкали применять его ( пока!..) на

стрельбище, в походах и пр... Занятиями руководили бывшие военные,

раненные на фронте, но не оставившие службу...

Учителя требовали от школьников “сознательной дисциплины” и

“активного участия в общественной работе” (уборка школы, сбор

металлолома и пр.)

Мужчин в школах города почти не осталось...Так, в шестой, где

учился Володя, работали только двое мужчин - больной директор Яков

Михайлович и старый математик Николай Карпыч. В первой школе

учителя - мужчины “бесследно исчезли”...

13

В военные годы слова “немцы” и “фашисты” понимались всеми

нашими людьми (и взрослыми, и детьми) прямолинейно однозначно как

слова - синонимы... Немцы - это обязательно фашисты, враги Советской

страны.

Они разрушили мирную жизнь нашего народа, принесли с собой

смерть, лишили мальчишек и девчонок счастливого детства...

И совершенно неожиданно немцы оказались в моем родном

городе...Конечно, это были не те, которые воевали против нас, убивали

наших отцов и братьев, а совсем другие... Но все же - немцы....

Уральцы знали, что недалеко от Западного Казахстана расположена

республика немцев Поволжья со столицей Энгельс (бывшая Покровская

слобода)..Там жили и работали сотни тысяч обычных советских граждан. В

основном - немцы. Они давно потеряли связь со своей исторической

родиной - Германией... Их предки приехали в степные, безлюдные

просторы еще во времена Екатерины Великой. Всегда были честными и

трудолюбивыми российскими подданными... После Октябрьской

революции Советская власть организовала на их территории Трудовую

коммуну.. В 1924 -м году коммуну преобразовали в автономную

республику немцев Поволжья...Ее граждане честно выполняли свой долг,

162

принимая “активное участие в строительстве социалистического

общества”

...Но грянула война....В конце августа 41-го года Президиум

Верховного Совета СССР принял постановление, “упразднившее”

автономию. Ее граждан - немцев объявили потенциальными и реальными

предателями и шпионами и подвергли репрессиям: почти всех отправили

(“переселили”, -утверждал официальный источник) в Сибирь, Казахстан и

Среднюю Азию. Тогда же были арестованы и отправлены в “места не

столь отдаленные” немцы, давно жившие и работавшие в Уральске (

Ашенбреннеры, Беккеры, Галлеры, Блумберги, Шики, Штаммы и др.) .

Местные жители ничего не знали о случившемся с их поволжскими

соседями: радио не сообщало, газеты - не писали. И потому для них стало

полной неожиданностью появление в конце сентября на одной из

окраинных улиц колонны устало, медленно шагавших (точнее: бредущих)

людей под охраной вооруженных милиционеров: “Кто такие?.. Откуда?..

Пленные что ли?.. Но почему так мало мужиков?.. Зачем женщины и

дети?..” Тайну “загадочного” шествия довольно быстро разгадали

энергичные, любопытствующие старушки, хотя власти, организовавшие

“переход немцев через город”, старались не привлекать внимания жителей

к этому “странному событию”. Для немцев был выбран “специальный”,

”безопасный” маршрут, проходивший по восточной окраине Уральска:

конвоиры высадили сотни “пассажиров” из товарных вагонов не на

вокзале, а в дальнем тупике. Оттуда колонна сначала двигалась по улице,

носящей имя немецкого революционера Карла Либкнехта, затем повернула

к бывшей “макаровой” мельнице и двинулась к мосту через Урал...

Разбитые колесами телег и машин дороги были покрыты мелкой

серой пылью... Такими же серыми, бесцветными казались и лица устало

идущих людей: их невозможно было разглядеть... Тусклые, лишенные

жизни глаза безразлично смотрели на горожан, не замечая их.

Немцы, видимо, смирились со своей судьбой... Шли молча. .Лишь

иногда слышался детский плач да тихий женский голос, успокаивающий

ребенка...

Местная милицейская команда сопровождала колонну “переселенцев”

до Подстепного...Дальше, по просторам Казахстана, немцы должны были

“путешествовать” в сопровождении специальных вооруженных групп.

Часть бывших ( почему бывших?) советских граждан (мужчин) власти

отправили в Караганду (добывать уголь), других оставили в районных

центрах, где можно постоянно наблюдать за их “враждебной”

деятельностью. .Некоторые попали в забытые Богом, но только не властью

небольшие отдаленные поселки. .

Горожане, особенно женщины, испытывали сложные чувства при

виде этих изможденных, беспомощных людей: “...Они - немцы, наши

163

враги!. Может, их родственники сейчас воюют против наших мужей и

сынов, убивают сотни и тысячи невинных людей и разоряют наши

города?..” Но в душах местных жителей возникали не только ненависть и

злость, но и жалость и сострадание: они не могли равнодушно смотреть на

слезы беспомощных детей и страдающие лица их матерей.. В уралках

пробуждалось чувство горестного волнения и непонятного сопереживания:

“Что же теперь будет с этими детьми?... Ведь впереди - дождливая осень, а

потом - холодная зима...” Местные жители, хорошо знавшие свою область,

понимали, что может случиться с немцами через два - три месяца...

Отец, вопреки своей воле, принял участие в немецком “походе”.

Военкомат в очередной раз “мобилизовал” его для выполнения “особого

задания”: старый казак должен был погрузить в телегу и “доставить” в

Подстепное небогатый скарб будущих казахстанских “новоселов”. Человек

деловой, рассудительный, но не бессердечный, отец не мог равнодушно

смотреть на беспомощных, плачущих детей. Посадил в телегу, рядом с

собой, несколько ребятишек,. не обращая внимания на громкие

осуждающие крики охранников: ”Что ты, казак, делаешь?.. Как ты

можешь?.. Немцам помогаешь?.. Пусть сами идут...” Старые городские

милиционеры, однако, знали самолюбивый “норов” пожилого уральца: он

не привык слушать ни назойливых “советчиков”, ни требовательных

“командиров”. И не решились “исправлять его поведение” В ответ на

вопли “казенных людей” отец негромко сказал:” Ну что вы орете?.. Вам -

то какое дело?.. Детей везу, а не дрова...” И спокойно доехал со своими

испугвнными, молчаливыми “пассажирами” до Подстепного...

Возвратился отец из “командировки” за Урал поздней ночью. Его

встретила мама.. На вопрос: ”Как съездил?..” только устало махнул

рукой...Но и без слов было понятно, что поездка не доставила ему ни

радости, ни спокойствия. Мама встревожилась: ” Хоть поел?.. Или опять

целый день не емши?..” Ничего не объясняя, отец коротко сказал:

“Отдал... Голодным ребятишкам отдал...”

14

Поздней осенью в Уральск стали прибывать первые группы людей из

наших западных республик - из Белоруссии, Молдавии и Украины, а также

из России. На их лицах - печать страданий, в глазах - страх и отчаяние от

пережитого. У некоторых в руках - небольшие чемоданы и мешки. Рядом

с немолодыми женщинами - бледные, усталые дети - малыши и

подростки...

164

Приехавших людей сначала называли “беженцами”, позже -

“эвакуированными” (это новое слово скоро прочно войдет в речь моих

земляков). Их количество в городе постоянно увеличивалось. Новые

уральцы нуждались в жилье. Городские власти утвердили т. н. “жилую

санитарную норму”, проверили дома и квартиры (не только

“коммунальные”, но и частные) - в поисках “лишней площади”. К нам

никого не направили: инспектор ГорЖу знал, что “свободную

территорию” в нашем доме (площадь - около 35 кв. метров, 7 жильцов)

вряд ли удастся найти...

“Хоромы” уральцев, в большинстве своем, - это низкие, тесные,

убогие домишки на два - три окна, глядящих на улицу. Горожане не всегда

охотно “сдавали” комнаты “посторонним людям”: некоторые не хотели

видеть “чужих” в родных стенах. Для них серьезное значение имели

бытовые и религиозные (староверческие) традиции, которые еще

сохранялись в местных семьях. Возможно, известные старцы и старицы

опасались утратить свое влияние на горожан, когда те окажутся рядом с

“новыми людьми”? Или потомки “природных” казаков не до конца

осознавали масштабы народной трагедии, важность и необходимость

помощи “приезжим”?.. Да и те первое время держались несколько

обособленно (“особняком”, как говорили уральцы), неохотно говорили

местным жителям о пережитом. Даже создавалось впечатление, что

“приезжие” не хотят серьезно знакомиться с ними, так как чувствуют себя

“гражданами другого мира”, случайно оказавшимися в чужом,

незнакомом месте. Лишь через два - три месяца произойдет явно заметное

сближение “эвакуированных” и горожан, чему в немалой степени помогли

дети - школьники с их общими заботами и интересами (уроки, игры, книги

и пр.). Для работавших на предприятиях и в конторах местных жителей

“новые люди” скоро перестанут быть “посторонними”, “чужими”. Все

трудились рядом, у всех возникли и укрепились общие желания и

понимание друг друга. И всех заботили и тревожили одинаковые горести,

печали и надежды...

...

..

15

Жизнь в Уральске с каждым месяцем становилась более беспокойной

и трудной, чем в летнее время. Война предъявляла людям жесткие

требования и выдвигала новые, ранее неизвестные условия... ..

Как известно, с началом войны правительство страны приняло

решение о переходе на карточную ( “нормированную”) систему продажи

“продуктов массового потребления”. Основным среди них признавался

165

хлеб... Были определены “твердые” нормы его продажи (потребления?)

различным “категориям граждан” - рабочим (500 гр.), служащим (400

гр.), иждивенцам (400 гр.) и детям до 12 лет (400 гр.)..Эти нормы в

военные годы неоднократно менялись (уменьшались). В апреле 1942 -го

правительство “разработало” еще одну карточную систему - на

промышленные товары (обувь, одежда и пр.).

В уральских продовольственных магазинах “свободной” продажи

(без шумных, многолюдных очередей) самых простых товаров уже давно (

еще до войны) не было.. Теперь горожане надеялись, что карточки

несколько улучшат торговлю нужными товарами. В нашем городе

“бумажные талоны” появились не первого сентября (срок, определенный

правительством), а с заметным опозданием - в конце октября - начале

ноября...

На нашего отца некогда знакомая, но ставшая уже непривычной

“продуктовая ситуация” подействовала угнетающе. Он вспоминал

недавнее прошлое , когда уральцы так же, как сейчас, покупали

(“получали”) хлеб, муку и пр. по карточкам: “ Стыдобушка, а не власть.”

И, конечно, сравнивал нынешнее время со “старым”: “До вашей

революции хоть весь город завали хлебом.. На базаре десятки возов

стояли. А нонче?.” О современной жизни отец старался говорить как

можно меньше.. Видимо, опасался сказать что - то лишнее.. Но все же,

сравнивая “прежнее” и “нонешнее”, замечал: “Не все ладно...Совсем не

так, как надо... .Чистый кавардак....”

В те дни, когда уральцы получали продовольственный “документ”,

неожиданно выяснилось, что отец якобы не был мобилизован в “трудовую

армию”, а работал в военкомате как “вольнонаемный извозчик”. В

середине сентября его уволили “в связи с сокращением штатов”. И отец не

попал в “ важную бумагу” военного времени - официальный список

будущих

“владельцев”

продовольственных

карточек...

Военные

чиновники, официально отправив отца “на улицу”, ни слова не сказали ему

об увольнении и новой “свободной жизни”. Он продолжал добросовестно

исполнять свои обязанности в военкомате, хотя формально считался

безработным. Лишь в середине октября выяснилось, что карточка ему

(вместе с ним маме и мальчишкам) “не положена ...”

Странное положение отца длилось более двух месяцев. Лишь в начале

42-го года оно определилось: отца вновь отправили в “трудовую армию”.

Он оказался в обмундировальной мастерской ЮжУрВО (Южно -

Уральский военный округ). Ее руководитель (майор) рассматривал отца