Наложницы. Гарем Каддафи

6 Мансур Дау

Единственные существующие его изображения датируются днем взятия в плен вместе с Муаммаром Каддафи, 20 октября 2011 года. Короткий ролик был снят в атмосфере хаоса одним из повстанцев при помощи мобильного телефона. Он выглядел суровым, неряшливо одетым, с всклокоченной бородой и волосами, под правым глазом виднелась рана от осколка взрывчатки. Его отчаянное бегство вместе с ливийским Вождем, у которого он был грозным начальником безопасности, закончилось резней при въезде в пустыню. Это была жуткая картина провала.

Он оставался рядом с ливийским диктатором до самого конца, в спешке покинул Баб-аль-Азизию, когда восставшие мятежники захватывали Триполи, устремившись сначала к Бани-Валид, где Каддафи попрощался со всей своей семьей, перед тем как отправиться на запад, в сторону Сирта, чтобы укрыться там в обычном доме. Вскоре он остался без средств, электричества, пропитания, окруженный повстанцами, после чего предпринял последнюю попытку бежать, которая не удалась из-за удара НАТО на рассвете. В последнем круге преданных Мансур Дау был одним из немногочисленных выживших. И среди взятых новым режимом в плен заключенных во главе с Саифом аль-Исламом, сыном Каддафи, он был самым значимым. Его имя воплощало террор, культивировавшийся несколько десятилетий. С ним связывали акты варварства — изнасилования, пытки, казни, — совершенные в этой стране для подавления восстания. Вся Ливия ждала от него объяснений. Но Мансур Дау молчал. По крайней мере, меня об этом предупредил Ибрахим Бейтальман, член военного совета Мисураты и ответственный за военнопленных, который дал мне разрешение встретиться с задержанным.

В эту субботу, 10 марта, непринужденной походкой он вошел в главный зал собраний в здании Национальной армии в Мисурате в рубашке цвета хаки, с темным шерстяным беретом на голове, имея отдохнувший вид. Его белая борода была коротко подстрижена, на губах играла ироническая улыбка. Он согласился на интервью, даже не зная его темы. Может быть, он видел в нем некое развлечение в своем одиночестве.

— Я четыре раза бывал во Франции, — сказал он вначале. — Получил огромное удовольствие.

Отлично, но мы ведь не собирались вести светскую беседу. Я ему сообщила, что веду расследование, посвященное запретной и страшной теме — сексуальным преступлениям Каддафи, и надеюсь, что он расскажет все, что об этом знает.

— Ничего, — ответил он. — Я ничего не знал. Будучи членом его семьи, я обязан был относиться к нему с уважением. И заикнуться об этом было нельзя. Впрочем, я запрещал себе смотреть в том направлении. Лучший способ сохранить уважение к самому себе — это держаться на расстоянии. Я защищал себя.

— Тем не менее вы знали о том, что Каддафи применял сексуальное насилие по отношению к сотням юношей и девушек?

— Я этого не отрицаю и не подтверждаю. Каждый имеет право на личную жизнь.

— Личную жизнь? Можно ли говорить о личной жизни, когда сексуальные отношения основаны на насилии, в них замешаны тысячи соучастников и это входит в задачу государственных служб?

— Люди были в курсе. Но не я.

— Знали ли вы, что в подвале резиденции были заточены девушки?

— Я вам клянусь, что никогда не был в этом подвале! Я — командир, один из главных военачальников. Как только я вхожу в казарму, все дрожат от страха. Я всегда знал, как заставить себя уважать. И в частности — быть подальше от всего этого!

«Всего этого?» Что он имел в виду? Вдруг он, казалось, почувствовал неловкость. Вероятно, он собирался отвечать — уклончиво — на вопросы о войне, армии, бригадах и наемниках. Но, конечно же, не о женщинах. Беседа могла зайти в тупик. Он был начеку.

— Что думал главный военачальник, наблюдая, как его лидер является на встречу с главами иностранных государств в окружении молоденьких любовниц без малейшего намека на военное образование?

— Я не отвечал за эти поездки и отказывался в них участвовать! В тот короткий период, когда я лично управлял бригадой охраны Вождя, могу вас заверить, там не было девушек из этой «спецслужбы»!

— Не считаете ли вы оскорбительным этот маскарад?

— Что я мог сказать? У меня не было полной власти над ливийской армией! И даже если я был недоволен, я ничего не мог поделать. В любом случае, женщины не созданы для того, чтобы носить оружие. Это противоестественно. Если бы спросили мое мнение, Женской военной академии никогда бы не существовало.

— Разве Каддафи не был искренним, когда создал ее в 1979 году?

— Возможно. Но я считаю, что главным образом именно эта Академия натолкнула его на мысль по-другому использовать женщин…

Он усмехнулся, ища во взгляде директора тюрьмы, который только что к нам присоединился, мужскую солидарность. Мол, вы прекрасно понимаете, что я имею в виду под словами «по-другому использовать». И тогда я спросила его, знаком ли он с телохранительницами, о которых мне говорила Сорая, в частности, с Сальмой Милад — похожей на шкаф, с пистолетом на поясе, — которая присматривала за Вождем, сопровождала его во всех передвижениях, утюжила его наряды и… истязала его маленьких рабынь. Он не колебался. Безусловно, он хорошо ее знал! Он даже признавал за ней некоторую компетентность, обретенную в военной академии. Но тот факт, что она заняла главное место рядом с Каддафи, стоял у него поперек горла.

— Вы понимает, я был в шоке. Я был немного смущен этой показной близостью. А вы как думаете? Я даже выступал против этого! И я не прощал ей ни одной ошибки, когда она была в моем подчинении. Однажды во время командировки в Куффру, на юг страны, я обругал ее по внутренней радиолинии. Каддафи перехватил разговор и в бешенстве вмешался: «Никогда не разговаривай с ней подобным образом! Ты увидишь, я назначу ее когда-нибудь генералом. И она станет выше тебя!» У меня екнуло сердце. «Даже если ты назначишь ее генералом, для меня она навсегда останется только Сальмой Милад!» Все подключенные к линии услышали перепалку. Каддафи был оскорблен. Как можно так обращаться к главнокомандующему? Он послал за мной самолет, и меня посадили в карцер на тридцать дней. И что? Что вы об этом думаете? Это демонстрирует то, что у меня есть ценности! Мораль! Красная линия!

Понемногу Мансур Дау расслаблялся. А ведь мне сказали, что он еще не позволял себе высказывать ни малейшей критики в адрес Вождя. Я ощущала, что он торопится выгородить себя, показать, что никак не связан с этой скандальной темой. Он ничего не раскрывал, только намекал, но подтверждал, что многие неблаговидные действия Каддафи были известны его близким, некоторых даже раздражали, но тот не терпел никакой критики. Отношения главы с женщинами, были они военными или нет, относились к запретной зоне. А тот, кто вмешивался, попадал под удар молнии. Те же, кто, наоборот, смог понять, поддержать, облегчить болезненную одержимость хозяина, добились внушительной власти внутри режима. И Мансур Дау не мог скрыть своего презрения к ним.

— Как была организована эта деятельность?

— Это было скрыто за ширмой службы протокола под руководством Нури Месмари. Интриган, у которого хватило наглости щеголять в униформе генерала, за что его прозвали «генерал особых дел», чтобы не сказать другое подходящее слово.

— Какое?

— Я едва осмеливаюсь вам его произнести: «генерал проституток»! Его специализацией и основной функцией был поиск женщин; он даже подбирал шлюх на улице.

— А Мабрука Шериф?

— Главная в системе. Она даже имела большое влияние на Каддафи, к которому была словно приклеена. Она мне внушала такое отвращение, что пару раз я отказался пожать ей руку. В ее распоряжении была сеть, и между прочим она занималась женами глав государств. Мабрука увлекалась черной магией, и я уверен, что она прибегала к ней, чтобы подчинить себе Каддафи.

— Он верил в черную магию?

— Он это отрицал, но, хотя мы и живем в эпоху науки, даже западные правители консультируются с ясновидцами! В любом случае, многие из нас хотели его предупредить о том, что Мабрука Шериф и Месмари практикуют ее. Я помню, как однажды пятеро военных высокого ранга находились вместе с ним в машине, за рулем которой был я, и мы сказали ему: «Будь осторожен! Ты — жертва черной магии и этих двоих, которые уничтожают твой имидж». Он пожал плечами: «Я полностью им доверяю». Мои предупреждения не имели успеха. Он был главой государства, а я простым служащим. И не мне отвечать за его преступления!

— В каких случаях вы соприкасались со службой протокола?

— Практически никогда, ведь я вам сказал, что я отказывался участвовать в официальных поездках, организованных Месмари. Все-таки меня просили поехать во Францию, Испанию и т.д. И сколько бы раз они ни включали мое имя в список, резервируя мне номер, я отказывался. Я не желал быть в это замешанным.

— Замешанным во что?

— В делишки, связанные с женщинами.

— Поездки были выгодны для торговли?

— Я слышал о многих вещах, поскольку у меня были связи с настоящими военными. Месмари, который говорил на нескольких языках, являясь шефом протокола, занимался тем, что представлял в ином свете приезды женщин по «поручениям», «делегаций», «групп журналистов». Я также знал, что эта «специальная» служба была весьма прибыльным бизнесом для ее руководителей, особенно когда они уезжали за рубеж и занимались покупкой подарков. Я смог себя уберечь.

И тогда я вспомнила о признании Сораи. О том, как ее похитили в Сирте Сальма и Мабрука, о многочисленных изнасилованиях, о заточении в подвале Баб-аль-Азизии. Он тряс головой с удрученным видом.

— Со мной не советовались на эту тему. Я мог бы протестовать, и меня посадили бы в тюрьму. Клянусь, я ничего не знал об этом подвале! Это противоречит моим ценностям! Я — заслуженный военный, отец, дед. Вы можете представить меня насильником? Сутенером? Никогда! Я не смог бы переспать с женщиной, которая этого не хотела бы!

Воцарилась минута молчания, и, казалось, он потерялся в своих мыслях. Он глубоко вдохнул, бросил долгий взгляд на двух повстанцев, тюремных охранников, и воскликнул, подняв руки к небу:

— И это тот, кто должен был стать духом нации! Это ужасно!

Действительно ли он был удивлен или играл спектакль? Возможно ли, чтобы начальник службы безопасности Ливии удивлялся при упоминании преступлений, совершенных хозяином Баб-аль-Азизии, тогда как служащие — охрана, шоферы, медсестры — были в курсе?

— Я не часто вел с ним задушевные разговоры! Мы были близки, были родственниками. И я оставался с ним до конца. Я даже поддержал его, когда его ранили, и помог добраться до укрытия. Но я вам клянусь, что меня шокирует эта информация! Когда я услышал о гинекологическом кабинете в университете, у меня мурашки пробежали по коже..

— Можно ли сказать, что секс был политическим оружием?

— Ну же! Это классика! Вы прекрасно знаете, что сексуальное оружие используется везде. Даже во Франции. Когда я впервые туда поехал, то узнал, что секретные французские службы наняли одну туниску, чтобы заманить меня в ловушку. Это была хорошая война, но нужно было меня знать. Меня не поймать. Ведь это я — охотник! Каддафи тоже часто посылал девушек, чтобы заманить в ловушку своих приближенных и высокопоставленных чиновников. Некоторые так и попались.

— Знали ли вы, что он принуждал к сексуальным отношениям некоторых министров?

— Я не удивлен. Многие люди очень амбициозны. Находились даже такие, кто был готов предложить ему своих жен и дочерей, чтобы получить его благосклонность! Что и составляет вершину бесчестия ливийской нации. Это признак человека второго сорта.

— Он все же пытался изнасиловать жен своих кузенов.

— Не мужчина тот, кто согласится на то, чтобы прикоснулись к его собственной жене.

— Как надо было реагировать?

— Убить насильника. Самому пойти на смерть.

— Вы не можете не знать, что он также донимал жен охранников и военнослужащих.

— Я вам гарантирую, что он никогда не касался моей семьи! Я делал все, чтобы ее защитить.

— Как?

— Я устраивал так, что моя жена садилась только в ту в машину, которую вел я или мои сыновья. У нас не было шофера. За исключением того случая, когда мне пришлось пользоваться услугами брата моей жены, который был еще более осмотрительным, чем я. И ревнивым!

— Стало быть, вы остерегались Каддафи?

— Мы не пригласили его на свадьбу сына. На третий день нас пришла поздравить Сафия и сфотографировалась с моим сыном и его женой. И все.

— Почему?

— Я не хотел, чтобы моя настолько почитаемая семья стала жертвой его неблаговидных поступков. Свадьбу сыграли в моем доме, поскольку боялись камер отелей. Оркестр был женским, прием был на сто процентов женским, если не считать сына. И мы запретили пользоваться мобильными телефонами, чтобы никто тайком не сделал снимок.

— Вы полагали, что, если бы пригласили его на прием, он мог бы выбрать себе жертву?

— Он не осмелился бы выбрать ни одну из моих гостий. Он слишком хорошо знал, как я отреагировал бы. Мне было спокойней знать, что он далеко. Если бы он пришел, его наверняка сопровождали бы эти шлюхи, которые постоянно находились в поиске. И это наводило на меня ужас.

Какое признание! Какое недоверие! Не сожалел ли он о том, что последовал до конца за столь малопочтенным подлецом? Он выпрямился на стуле и через некоторое время ответил:

— В самом начале, — сказал он — у меня была вера, и я ничего не знал о всех его злодеяниях. Теперь, когда он мертв, к чему мне выражать личные сожаления? Я оставляю это для себя, глубоко спрятанным во мне. Самое главное — я защитил свою семью. Отныне я покоряюсь правосудию ливийского народа. Приму его вердикт. Даже если это будет смертный приговор.

Он встал, собираясь уходить, ожидая охранников, которые отведут его в камеру. И вдруг спохватился:

— Знаете, когда меня привезли в разгромленную войной Мисурату, я был ранен и потерял много крови, я даже был на грани смерти. Меня здесь лечили и относились ко мне с уважением. Я обязан это сказать. Я сплю на матрасе, который принес мне из дома директор тюрьмы. Он дал мне одежду. Я обнаружил, что получаю удовольствие от общения с людьми, которые сражались на стороне повстанцев, и нас связывают почти братские узы. Трогательно, не так ли?