Народная республика Walmart

Предисловие переводчиков

При всём уважении к Ли и Розворскому, 7 глава этой книги, посвящённой истории сталинского СССР, изобилует ошибками и неточностями. Это неудивительно: на Западе историю СССР обычно учат по Конквесту, а то и вовсе по Александру Солженицыну и Виктору Суворову — со всеми вытекающими.

И, хотя Ли и Розворский далеко не русофобы, а нормальные красные братишки, они от подобных заблуждений далеко не свободны. Надеемся, что в будущем кто-нибудь примет меры — и начнёт переводить на английский хотя бы ролики Клима Жукова с Егором Яковлевым…

В общем, мы вас предупредили. Пристегнитесь покрепче, будет весело.

Предисловие авторов:

Мы уже слышим, как вы ворчите:

«Примеры с Walmart и Amazon, и даже с Национальной Службой Здравоохранения — это всё интересно. Может, тут вы и правы. Но была ещё такая штука — Советский Союз. Слышали что-нибудь про него?

Скверная история. ГУЛАГи. Тайная полиция. Миллионы убитых. Брюки без застежек-молний. Ни ананасов, ни Элвиса. А потом всё развалилось. Это ли не доказывает всю несостоятельность плановой экономики?»

Они вообще что-нибудь планировали в своём СССР?

Критики советского опыта из левого стана обычно объясняют его неудачи так:

- отсталой, по сути феодальной экономикой дореволюционной России;

- постоянной военно-политической угрозой самого существования СССР со стороны Запада;

- якобы имевшимися «демократическими пробелами» в ленинских организационных структурах;

- или влиянием классовых интересов бывших царских бюрократов, на которых неопытное государство рабочих было вынуждено полагаться.

Мы не утверждаем, что эти доводы левых о причинах возникновения и укрепления сталинской бюрократии обязательно неверны. Нас интересуют не они. Нас больше интересует теория консерваторов о том, что тоталитаризм является неизбежным следствий всякой плановой экономики. Мы также хотим понять и то, как они, на примере Советского Союза, убедили самую широкую общественность в том, что планирование не только не работает, но и что оно по своей сути авторитарно.

Наш аргумент заключается в том, что, хотя замена рынка планированием и является необходимым условием для эгалитарного общества, но она не является достаточным условием. Планирование должно быть ещё и демократическим.

Мизес и Хайек утверждают обратное: что деградация экономической информации в результате планирования приводит к авторитаризму, а не то, что авторитаризм ведёт к деградации информации, что и подрывает планирование.

О провале большевистского эксперимента написаны целые библиотеки, и в очередной раз опровергать эти аргументы было бы утомительно и для нас, и для читателей. Тем не менее, любая книга, в которой обсуждается планирование, не может игнорировать самой большой исторической попытки — или, по крайней мере, самой большой попытки в истории до Walmart. Нравится нам это или нет, но косточки Советского Союза перемывают все экономические школы по всему политическому спектру. Поэтому наша цель состоит в том, чтобы как можно более лаконично представить повествование, освобождённое от худших примеров схоластики и сектантства прошлого века по этому вопросу, которое определяет место планирования — и его отсутствие — в советской трагедии.

Сочиняем на ходу

Как ни странно, хотя большевики и провели самым радикальный экономический эксперимент прошлого века, по факту они пришли к власти без конкретной экономической стратегии. У них не было детальных планов, показывающих, как именно может быть построен социализм.

Карл Маркс и Фридрих Энгельс, возможно, умело описали политическую экономию капиталистического способа производства, но оставили лишь несколько конкретных описаний того, как будет выглядеть их ожидающаяся замена. Вернувшись в Петроград в апреле 1917 года из швейцарского изгнания, Владимир Ленин тоже описывал свою экономическую программу лишь самыми скупыми мазками.

Его «Апрельские тезисы» — пара речей, адресованных соотечественникам-большевикам — перечисляют необходимость немедленно прекратить войну, конфисковать крупные земельные владения и передать всю государственную власть советам — советам, непосредственно представляющим рабочих, возникшим в ходе Февральской революции, свергнувшей династию Романовых. Они также включали немедленное объединение всех банков в единый национальный банк, контролируемый Петроградским Советом. И это всё.

И восьмой тезис предупреждает:

«Наша ближайшая задача состоит не в том, чтобы «ввести» социализм, а только в том, чтобы сразу поставить общественное производство и распределение продуктов под контроль Советов Рабочих Депутатов».

В отличие от детальной теории Нейрата о том, как должны быть организованы социалистические отрасли, Ленин и другие большевики мало внимания уделяли тому, как будет работать экономика после захвата власти. В своем июньском обращении к самому первому съезду всех Советов со всей страны Ленин заявил, что программа реагирования на экономический кризис, опустошивший страну, должна была немедленно обобществить прибыль капиталистов, «арестовать пятьдесят или сто крупнейших миллионеров» и передать «контроль» рабочим.

Однако, как показывает в своей книге 1969 года по экономической истории СССР русско-шотландский экономист Алек Ноув, русское слово «контроль» не означает «поглощение» как таковое, не означает непосредственного управления, а скорее имеет значение проверки соблюдения правил, аналогично французскому «contrôle des billets»:

«[Ленинский] акцент был сделан на предотвращении саботажа и мошенничества со стороны капиталистов. Но со временем «контроль» переходит именно в управление, перерастая в полное регулирование производства и распределения со стороны рабочих, переход в «общенациональную организацию» обмена зерна на мануфактурные товары и др. Однако как именно это должно было происходить, РКП(б) умалчивали».

По мере того, как в 1917 году разваливались железные дороги, работодатели саботировали производство, голод угрожал всё сильнее, а общая дезорганизация расползалась всё шире, вопрос о том, что подразумевается под «контролем» рабочих, становился всё менее абстрактным. Независимо от того, выполняло ли этот контроль государство или непосредственно рабочие, было всё более очевидно: чтобы преодолеть быстро распространяющийся хаос, потребуется какая-то координация производства и распределения.

Накануне Октябрьской революции Ленин писал, что капитализм уже создал в себе отличный механизм координации, «капиталистическое уродство» которого можно было просто отбросить: полезный бухгалтерский аппарат в виде банков, «синдикатов» (холдингов из многих предприятий) и почтовых служб. Этот аппарат можно было бы взять из капитализма «готовым к употреблению». Мы начинаем видеть, что Ленин натолкнулся на ту же потребность в экономическом планировании, о которой говорил и Отто Нейрат:

«Единый государственный банк, самый большой из крупных, с филиалами в каждом сельском округе, на каждом заводе, составит до девяти десятых социалистического аппарата. Это будет общегосударственная бухгалтерская отчетность, а также отчётность производству и распределению товаров. Это будет своего рода скелетом социалистического общества».

Как бы там ни было, большевики не стали национализировать всю экономику уже на следующий день после прихода к власти в Октябре. Централизованное планирование вводилось постепенно, от случая к случаю, часто в ответ на нарушение или крах нормальных рыночных отношений и острую нехватку ресурсов по мере распространения гражданской войны по всей стране, а не в результате поэтапного внедрения всеобъемлющей стратегии замещения рынка.

Зима 1917—18 гг. была суровой. По мере того, как рабочие покидали город в поисках продуктов, фабрики были вынуждены закрываться от нехватки рабочей силы, что ещё больше усугубляло нехватку промышленных товаров, в то время как правительство пыталось обеспечить нормы потребления продовольствия и других предметов первой необходимости через государство или кооперативы. Запрет частной торговли потребительскими товарами был обусловлен необходимостью, а не идеологией. По мере того, как закончились поставки не только потребительских товаров, но и сырья, и топлива, происходило, по словам Ноува, «смертельно логичное повышение степени государственного контроля, государственной деятельности и, наконец, государственной собственности».

27 ноября съезд Советов издал декрет о рабочем контроле, дав большие полномочия заводским комитетам. Теперь они могли «активно вмешиваться» во все аспекты производства и распределения, и их решения были обязательными для владельцев фабрики. Однако декрет был не столько «зелёным светом» для фабрично-заводских комитетов, чтобы взять на себя производство, сколько юридическим подтверждением того, что уже происходило в течение нескольких месяцев. Вот и думайте, были ли это был контроль-лайт — или уже полное поглощение?

Масштабы и сроки национализации также были расплывчаты. Советские учёные того периода расходятся во мнениях, был ли у партии хотя бы базовый план национализации всех ключевых отраслей промышленности. Тем не менее, в декабре 1917 года был создан Верховный совет народного хозяйства, или ВСНХ, для выработки общих норм регулирования хозяйственной жизни страны. Он имел право реквизировать и осуществлять принудительное «синдицирование» (то есть объединение) в различных отраслях промышленности. В эти первые дни в различных различные отделы ВСНХ даже входили бывшие управляющие и владельцы дореволюционных предприятий, а границы отделос, часто совпадали с отраслевыми бизнес-синдикатами (торговыми ассоциациями), существовавшими до революции. Как отмечает Ноув, даже конторы и большая часть персонала остались прежними.

Но если сущность социализма заключается в распространении демократического принципа на все экономические сферы, которыми сейчас заправляют неизбираемые владельцы частных компаний, то какая спрашивается, разница для рабочих — или вообще для любого члена общества — принимаются ли экономические решения никем не избираемыми прежними боссами или неизбираемыми же бюрократами? Ведь демократия — это сердце социализма, и, как мы увидим, именно она является решающим фактором для экономической эффективности.

Таким образом, во время Октябрьской революции, вероятно, были хотя бы некоторые политические течения, которые считали, что, хотя национализация и была необходимой мерой, она не должна была представлять собой конечную цель. Это утверждение, в частности, имело место среди более анархистких социалистов, даже когда другие утверждали, что немедленное отмирание государства было ультралевым заблуждением.

В то время как весь торговый флот был официально национализирован в январе 1918 года, некоторые национализации были даже вызваны отказом работодателей принять власть рабочих советов и их предпочтением государственного поглощения в качестве меньшего из зол. Хаос и масштабы несанкционированной национализации промышленности встревожили центральные власти, и в том же году они постановили, что никакая экспроприация не может произойти без распоряжения ВСНХ.

Однако к июню в результате принятия декрета, национализирующего все фабрики, был начат период, обычно называемый «военным коммунизмом». Импорт и экспорт, а также распределение продовольствия и других товаров в городах перешли в ведение государства. В надежде избежать голода, власти стали изымать продукты у крестьян (подчас жестокими методами). Этот шаг был сделан не столько для поддержки национализации снизу или для продвижения дела социалистической демократии, сколько для наведения порядка в хаосе разгорающейся гражданской войны, которая распространилась на большую часть России: между большевистской Красной Армией, «белыми»— монархическими, консервативными и протофашистскими силами, поддерживаемыми Англией, Францией, Соединенными Штатами, Японией и десятью другими иностранными армиями — и различными антибольшевистскими социалистами.

Поставки сырья и продовольствия прекратились, а транспортная связность разрушилась, что ещё усугубило кризис и обострило дефицит. Вдобавок ко всему, хотя в марте 1918 боевые действия на русско-германском фронте Мировой Войны и закончились Брестским миром, но Германия связала Россию самыми кабальными условиями: Россия теряла огромные площади пахотных земель и производительных отраслей промышленности в пользу Центральных держав, а западные страны в целом вели морскую блокаду против зарождающегося рабочего правительства. В период с начала Первой Мировой войны в 1914 году по 1921 год валовое производство всей промышленности сократилось на 2/3; добыча угля сократилась на 2/3, а производство стали и электроэнергии (даже те, что были!) примерно на 80%, в то время как импорт упал на 85%, а экспорт чуть менее чем на 99%. Восстановить порядок любой ценой — это было не только необходимо, но и неизбежно.

И в самом деле, на протяжении всей истории мы видим, как капиталистические государства в тотальной войне также занимались широкомасштабной национализацией — или, по крайней мере, централизацией инвестиционных решений, нормированием и гораздо большим государственным контролем над экономикой, чем обычно случалось при капитализме мирного времени. Для большевиков, как и с Рузвельтом или Черчиллем парой десятилетий спустя, победа в войне вступила в конфликт с неэффективностью рынка. Такова была неизбежная логика расширения государственного контроля.

В «левой оппозиции» были такие деятели, как Николай Бухарин и Карл Радек, которые выступали против ленинской склонности к дисциплине и управленческому авторитету, и даже против материальных стимулов вроде сдельной оплаты труда или повышенной зарплаты для специалистов, чем для других работников. Многое из того, что происходило, казалось им отрицанием эгалитарных, демократических принципов марксизма, и прежде всего — его стремления преодолеть господство и подавление в пользу нового царства свободы. Но в то же время поражение в гражданской войне означало бы потерю первого в мире рабочего правительства. И те благородные цели, которые ранее сформулировал сам Ленин, пришлось отложить.

Россия была безнадежно неразвита, ее экономика раздавлена. Лучшее, что могли сделать большевики — это продержаться сколько можно в надежде на то, что обещанная мировая революция распространится на более промышленно развитые страны, вроде Германии или Великобритании, которые Маркс и другие социалисты считали будущей родиной мировой революции, а не всё ещё полуфеодальные экономические болота, такие как Царская Россия.

Текущие расходы экономики финансировались, главным образом, напрямую из бюджета, а бюджет наполнялся, главным образом, за счёт печати денег. Неудивительно, что курс рубля валился вниз, а денежные выплаты стали значить всё меньше и меньше. Местные хозяйственные советы постановили, что государственные промышленные предприятия будут поставлять свою продукцию на другие предприятия по указанию ВСНХ без оплаты, и что они должны получать необходимые им материалы и услуги таким же образом. Железные дороги и торговый флот также должны перевозить товары бесплатно. Впоследствии с работников государственного сектора, а затем и с других городских рабочих и даже некоторых сельских жителей больше не взималась плата за их жалкий продовольственный паёк («Бесплатный паёк, когда есть что-то для пайка» — пишет Ноув), в то время как почтовые, транспортные и другие коммунальные услуги были бесплатными, а заработная плата в основном выплачивалась натурально. Расходы стали скорее практикой бухгалтерского учета, чем обменных операций. Вот как Ноув описывает эту ситуацию: «Деньги потеряли свою функцию в рамках государственного сектора экономики».

К концу 1918 года новый орган, так называемая «Комиссия использования»*, которой было поручено заниматься только вопросом распределения, начал составление товарных балансов — зародыш того, что десятилетиями спустя разовьётся в куда более грандиозную систему советского планирования. Так идеологическое стремление к созданию безденежного общества слилось с требованиями кризисной экономики.

* прим. переводчика: здесь речь идёт о Комиссии использования материальных ресурсов при СТО.

К 1919 году в проекте программы Коммунистической партии было заявлено, что торговля должна быть неукоснительно заменена «планомерным, организованным правительством распределением продукции», в то время как должна быть проведена подготовка к «отмене денег». Некоторые даже предполагали, что именно хаос революций приведет к быстрому исчезновению капиталистических отношений, таких как денежный и товарный обмен на рынке.

Поначалу, на фоне всеобщего развала, лучшее, что ВСНХ мог сделать, сводилось не столько к централизованному планированию, сколько к смягчению последствий катастрофы. Он распоряжался, что должно быть произведено, распределял то, что может быть распределено, и предпринял попытку наладить координацию между секторами экономики. Тем не менее, как в своё время подсчитал Бухарин, к сентябрю 1919 года от 80 до 90 процентов предприятий в ключевых отраслях промышленности были национализированы.

Вместе с тем экспроприация мелких предприятий была исключена (как считал центр — «абсолютно исключена»), поскольку организовать такое мелкомасштабное производство и распределение было бы невозможно. Принятый ранее в этом году декрет запретил национализацию мастерских с числом работников менее пяти человек. Но спонтанные национализации даже таких предприятий всё равно были широко распространены, причём это происходило без какого-либо согласованного плана, поскольку власти (там, где они существовали) были вынуждены действовать как пожарные команды, туша один пожар за другим.

Между тем, обширная теневая экономика обостряла дефицит и инфляцию и отвлекала ресурсы от приоритетных военных целей. И вот в ноябре 1920 года, несмотря на полную неспособность и явное нежелание администраторов с их зачаточной способностью управлять десятками тысяч мелких операций, декрет объявил о национализации всей мелкой промышленности.

Хотя Ленин в конечном счете добился успеха в восстановлении принципа единоличного управления на рабочих местах, это принимало различные формы. В некоторых местах это означало ответственного рабочего, а также специалиста — по сути, менеджера дореволюционной эпохи, — который его консультировал. В других местах это означало назначение специалиста с советником — рабочим комиссаром, у которого специалист мог иногда спрашивать совета, но не обязан был следовать ему. Некоторые в политической фракции среди большевиков, известной как «рабочая оппозиция», хотели профсоюзного контроля над экономикой. А Лев Троцкий, командующий Красной Армией и в конечном счете архитектор победы большевиков в гражданской войне, стремился к полной милитаризации труда: насущность краха оправдывала временное создание «армии труда», действующей в рамках воинской дисциплины, как считал он.

Но было бы слишком упрощенно рассматривать такие споры как происходящие между правой, более централизованной, авторитарной фракцией, с одной стороны, и левой, более либеральной фракцией, с другой. Дискуссия была яростной, и ключевые фигуры колебались по различным аспектам вопроса по мере изменения условий. Ленин, со своей стороны, поддерживая более строгую дисциплину и более централизованное управление в общих интересах и даже, в отдельных случаях, милитаризацию труда, считал, что Троцкий зашёл слишком далеко. Он считал, что профсоюзы должны сохранить свою важную функцию секционного представительства трудящихся. Именно потому, что нынешняя ужасающая ситуация потребовала такого бюрократического, централизующего искажения социалистических целей, он считал, что профсоюзы должны сохранять независимую способность воплощать интересы своих членов на том или ином заводе.

Профсоюзный контроль над экономикой фактически превратил бы профсоюзы в управленческие рычаги ВСНХ, представляющие интересы руководства по отношению к рабочим, что противоречило бы их исторической роли представлять интересы рабочих по отношению к руководству Тем не менее, стремление установить дисциплину привело к еще большему контролю партии над профсоюзами (в некоторых случаях добровольно, так как задействованные кадры часто были членами обоих), и позже, когда советская демократия была окончательно задушена, противоречие здесь в конечном счете решалось в пользу государства.

Госплан и ГУЛАГ

Как мы уже говорили, мы мало что можем добавить к обширной исторической литературе, в которой описаны чистки, которые погубили большинство старых большевиков, совершивших революцию; Великий голод в начале 30-х годов, который стал причиной гибели целых 12 миллионов человек (в основном украинцев), саботажа испанской революции, ГУЛАГа, подавления восстаний рабочих в Венгрии и Чехословакии или вторжения в Афганистан*.

* прим. переводчика: К несчастью для жителей бывшего СССР, западная историография по СССР и странам Восточного Блока написана не просто с позиций победителей в Холодной Войне -- но и, в значительной мере, явлется не научными ыисследованиями, а спецпропагандой под видом истории.

И если авторам этой книги «нечего добавить» к этой литературе, то это не вина, а их беда. К счастью, современным современным исследователям (именно исследователям, а не пропагандистам), которые эти сложные вопросы истории действительно изучают, есть много чего добавить к этим навязшим на зубах картинкам.

Современные исследователи изучают и гражданскую войну в Испании (и будьте уверены: красным испанцам СССР помогал как мог, хотя и мог он тогда не так много), и голод 1932-33 гг (что характерно, ни о каких 12 миллионах человек там нет и речи, как и о преднамеренном их убийстве). Изучают и историю сталинских репрессий, включая период Большого Террора 1937-1938 годов.

И да, при всём уважении к венгерским рабочим, основной ударной силой в восстании 1956 года были всё-таки бывшие ветераны дивизии «Святой Ласло», а непосредственной поддержкой восстания занималась организация Гелена из ФРГ. Сейчас это давно рассекречено, и никто этого не скрывает. Напротив, бывшие участники этим даже гордятся. Так что если называть это восстание «рабочим», то надо объявлять рабочим восстанием и киевский Евромайдан: оснований для этого будет ровно столько же.

Нам, однако, интересна именно экономика такого ухудшения. Ведёт ли планирование к росту авторитаризма? Социалист-рыночник Ноув и большинство социал-демократов, либералов и консерваторов считают, что да, обязательно ведёт. А может быть, эти аналитики ошибаются, и всё обстоит строго наоборот, и это авторитаризм неизбежно мешает планированию?

Сразу же в октябре 1917 года крестьяне начали захватывать бывшие помещичьи земли -- и делить их между собой*.

* прим. переводчика: Здесь авторы допускают неточность: самозахваты земли крестьянами начались раньше, почти сразу же после Февраля, а большевики всего лишь узаконили и упорядочили эту практику.

В то время как перераспределение земли соответствовало заявленным целям революции и поощрялось формирующимся правительством, этот процесс очень быстро привел к неожиданной неспособности деревни прокормить городские массы, а значит — и к кризису, который вызвал глубокий антагонизм между городом и деревней. Этот кризис будет разрешён только через жестокость, которая должна считаться одним из величайших преступлений истории*.

прим. переводчика: К сожалению, авторы, не являясь специалистами по экономической истории России, забывают, что крупный голод с массовыми жертвами, не меньшими, чем в раскрученном le Golodomore, в богоспасаемой Российской Империи случался каждые пару пятилеток. Но это, конечно, преступлением считаться не может, потому что по CNN этого не показывали.

Реорганизация ферм и крупных поместий, конечно, оказала разрушительное воздействие на сельскохозяйственное производство, особенно когда крестьяне ссорились между собой из-за того, как будет распределяться земля. К тому же, были богатые и бедные крестьяне. Одни хотели, чтобы поместья распались, другие выступали за коллективизацию производства…

Но голод, который преследовал города, был не результатом этой борьбы, а противоречием между непосредственными интересами городских рабочих и крестьян, как бы много ни было сделано для объединения тех, кто стучал молотком на фабрике, и тех, кто махал косой в поле. Большая часть крестьянства были не сельскохозяйственными рабочими, нанятыми владельцем, а скорее феодальными крепостными, несмотря на то, что крепостное право было официально отменено в 1861 году, причём либо дворяне, либо само государство непосредственно экспроприировали процент от того, что производилось, а затем продавало это на рынке. И главным источником богатства в России, как и во всех других странах до подъёма капитализма, был этот сезонный акт прямого воровства у крестьянства. Таким образом, побуждение крестьян производить излишки было вызвано их потребностью выжить, чтобы убедиться, что после того, как землевладелец получит свою долю, у него останется достаточно еды.

Хлебные пайки в Петрограде были настолько скудны, что рабочие, многие из которых ещё недавно сами были крестьянами, стали переселяться обратно в свои деревни, чтобы прокормиться; некоторые заводы даже были вынуждены закрыть свои ворота из-за нехватки рабочих. Новое правительство оказалось в безвыходном положении. Лучшим вариантом было бы производить множество предметов лёгкой промышленности и потребительских товаров, которые могли бы понадобиться крестьянам, тем самым стимулируя крестьянство производить больше зерна и продавать излишки хлеба, чтобы покупать такие предметы. Но разрушение и хаос, вызванные революцией и гражданской войной, уже сделали эту задачу довольно сложной, а проблема усугублялась ещё и постоянной потребностью в тяжелом промышленном производстве для производства оружия и транспортных средств, необходимых для ведения войны.

Даже когда гражданская война, к всеобщему удивлению, к 1920 году начала смещаться в пользу большевиков, революционеры испытывали постоянный страх, что иностранные армии, куда более богатые и технологически развитые, могут в любой момент вторгнуться в страну. Большевики столкнулись с парадоксом: переход к лёгкому промышленному производству, вероятно, приведет к сокрушению революции извне; но если они не перейдут к легкому промышленному производству, революция, вероятно, будет сокрушена изнутри.

Короче говоря, ранние советское руководство страдало из-за сельскохозяйственного сектора, который ещё не интегрирован в капитализм. Если бы появление капитализма в масштабах всей страны превратило этих крестьян в сельскохозяйственных рабочих, как это происходило в течение последних двух столетий в Западной Европе, эти рабочие имели бы непосредственный общий интерес с промышленными рабочими городов и поселков в коллективизации производства. Вместо этого революция освободила крестьян, превратив их в мелких землевладельцев.

Нехватка продовольствия в городах привела к росту ажиотажного спроса, спекуляциям, и, следовательно, к инфляции, что ещё усугубило нехватку продовольствия. В течение 1918—19 годов около 60% городского потребления перешло на чёрный рынок. Как и в других областях производства, распределения и неблагополучных рынков, центральные власти стали прибегать к всё более агрессивным механизмам распределения. Наркомпрод в мае 1918 года получил полномочия на силовое получение продовольствия. Его должностные лица вместе с отрядами вооружённых рабочих и тайной полицией («ЧК») захватывали запасы обвиняемых в накоплении, а более бедные крестьяне были вовлечены в кампанию по конфискации зерна у якобы «кулаков»*.

* прим. переводчика: на местах, конечно, могло происходить всякое, но по идее «кулак» и «зажиточный крестьянин» — принципиально разные вещи (см. «Борис Юлин о кулаках»)

Эти случайные продовольственные реквизиции со временем были упорядочены в т.н. «продразвёрстку», систему принудительных закупок по фиксированной, но непривлекательной цене, которая перекликалась с более ранними царскими программами конфискации зерна во время Первой мировой войны. Цены были столь низки, что в глазах крестьян реквизиции здорово напоминали конфискацию. Вполне понятно, что крестьяне всеми силами от неё отбивались, не в последнюю очередь потому, что того, что осталось после ухода агентов продразвёрстки, было недостаточно даже для того, чтобы прокормить себя. Нередки были беспорядки.

Программа только усугубляла нехватку и спекуляцию, поскольку крестьяне прятали свое зерно, продавали его на чёрном рынке или просто не сеяли семена — ибо какой смысл работать, если все плоды вашего труда будут украдены?

Несмотря на то, что закупки более чем утроились, в целом производство рухнуло.

Гражданская война, продразверстка и жестокая засуха на востоке и Юго-Востоке привели к тому, что урожай зерновых в 1921 году едва превысил 2/5 довоенного среднего показателя, вызвав голод, сопровождавшийся эпидемией тифа, в результате которой погибли миллионы людей, несмотря на чрезвычайную помощь и отмену продовольственного налога в пострадавших регионах. Даже в этот момент, из страха возвращения помещиков, крестьяне оставались достаточно лояльными большевикам, чтобы обеспечить их победу в гражданской войне к 1922 году*.

* прим. переводчика: Назвать точную дату окончания гражданской войны — очень трудно. Основные боевые действия закончились к концу 1920 года, с концом польской войны и взятием Крыма (и меры военного коммунизма были отменены уже в 1921-м), а сопротивление в Закавказье и Туркестане продолжалось вообще до середины 1920-х. Но авторы, видимо, считают конец гражданской войны с восстановления контроля Москвы над Дальним Востоком (конец 1921 -- начало 1922 года). Это тоже вполне допустимая точка зрения.

Между тем Ленин, Троцкий, Бухарин и некоторые другие ведущие большевики, несмотря на всю свою ярость по поводу неспособности «эгоистичных» крестьян производить в интересах общего блага, стали утверждать, что чрезвычайные реквизиции не являются долгосрочным решением противоречия между интересами городских рабочих и крестьянства. Повышение производительности сельского хозяйства было бы невозможным без какого-то стимула для крестьянства. Как только хрупкий мир был достигнут, руководство осознало масштабы разрушительности «военного коммунизма» и убедилось в необходимости отступления от того, что другие считали спасительным, стремительным продвижением к социализму*.

* прим. переводчика: Насколько нам известно, военный коммунизм для советского руководства изначально считался чрезвычайной военной мерой. Соответственно, как только война закончилась, вместе с ней закончился и военный коммунизм.

Правительство столкнулось не только с крестьянскими восстаниями: рабочие в Петрограде также начали бастовать из-за скудного хлебного пайка, кроме того, случилось восстание моряков в Кронштадте, где базируется Балтийский флот, да и окончание гражданской войны закрепило взгляд на необходимость отступить назад.

Таким образом, на смену продразвёрстке пришёл продналог на продукты питания, который был значительно ниже, чем реквизиционные планки. К 1923 году посевная площадь вернулась к 90 процентам довоенного уровня, и хотя урожай был еще меньше, чем в 1913 году, но нехватка продовольствия уже не была такой отчаянной. Более осторожный подход, который вновь вводил элементы рынка, с целью развития прежде всего частного сельского хозяйства и значительного частного сектора лёгкой промышленности, теперь был целью новой экономической политики (НЭП) — политики, которую, по мнению ведущих большевиков, вероятно, потребуется сохранить в течение длительного времени. Ленин надеялся на то, что эта политика продлится не более 25 лет, другие считали, что это будет минимумом.

Легализация НЭПом частной торговли имела успех, особенно в отношении предметов потребления в сельской местности. Небольшие мастерские, которые были национализированы, теперь стали сдаваться в аренду предпринимателям и кооперативам, в то время как государство занималось тяжёлой промышленностью, финансами и внешней торговлей. Разговоры об отмене денег исчезли, так как государственные предприятия теперь должны были бы работать на основе коммерческого учёта. Ресурсы, необходимые для производства, в частности топливо, должны были бы оплачиваться за счет средств, полученных от продаж, а не за счет лёгкого кредита от центра. Аналогичным образом, заработная плата вновь будет выплачиваться наличными, и вновь будут взиматься сборы за коммунальные услуги.

Заводы будут функционировать в качестве автономных, конкурентоспособных единиц, стремящихся к получению прибыли и избежанию расходов. В нефтяной и деревообрабатывающей отрасли даже выдавались концессии иностранным капиталистам в надежде на то, что они внедрят столь необходимую современную технику.

Из-за значительного рыночного распределения товаров, которое было вновь введено в рамках НЭП, трудно сказать, как проходило планирование. Стратегические сектора тяжелой промышленности весьма детально ориентированы соответствующим подразделением ВСНХ относительно того, что производить, и когда, в то время как отраслям потребительских товаров оставляли разрабатывать собственные производственные планы, отдавая многое в руки рынка. Вот снова Ноув:

«Слово «планирование» имело совсем иное значение в 1923—26 годах, чем то, что оно приобрело позднее. Не было ни полностью разработанной производственной и распределительной программы, ни «командной экономики».

Вместо оперативного планирования выпускались прогнозы и рекомендации, которые позволяли высшему руководству обсуждать приоритеты стратегических инвестиционных решений. Во многих отношениях то, что было достигнуто в этот момент, не сильно отличалось от более спокойных западных экономик послевоенного периода, поскольку многие из господствующих отраслей экономики, особенно уголь и сталь, находились в руках государства — хотя, возможно, это носило так сказать, судорожный характер, поскольку новое государство ещё только делало свои первые шаги.

Одновременно с этим гражданская война выпотрошила гражданские свободы и выхолостила советскую демократию. Миллионы рабочих, в том числе наиболее политически активные, были убиты в боях. Выжившие вернулись в деревни, чтобы наскрести немного еды, участвуя в деятельности черного рынка или вступая в новый государственный аппарат. Повседневное функционирование правительства зависело от царских бюрократов, а того самый пролетариат, ради которого всё и делалось, в стране осталось очень немного. Советы действительно перестали быть органами рабочих, вместо этого они стали органами для рабочих — или даже органами бюрократов для бюрократов. Больше не было никакого реального прямого осуществления власти Советами.

Ограничение гражданских свобод в условиях тотальной войны с врагами со всех сторон никогда не ослабевало — даже когда появлялась хрупкая победа. Поскольку большинство политических партий после Oктября перешли на сторону контрреволюции, к концу Гражданской войны большевики остались единственной самостоятельной силой. Политическое несогласие выражалось только через фракции внутри партии, а не между партиями. Но в 1921 году, встревоженное эхом идей левой оппозиции среди кронштадтских повстанцев — и тем, сколько членов Коммунистической партии присоединилось к восстанию — руководство сделало, возможно, самую большую ошибку, заложив основу для процесса «сталинизации», которое позже в течение десятилетия законодательно запретило фракции среди большевиков.

Даже те, кто поддерживал такое сплочение как временную меру, пока всё не устаканится, тем не менее, испугались бы того, что могло произойти в результате. На протяжении 1920-х годов, несмотря на формальный запрет фракций, повсеместные споры о том, что должно было быть сделано, продолжались — хотя и стали проходить всё злее и грубее.

После смерти Ленина в 1924 году, к власти пришёл Иосиф Сталин, лидер большевистской фракции центристов, которая колебалась между двумя полярными мнениями насчёт НЭПа. Дискуссионные собрания стали срываться насмешками, криками, оскорблениями — а то и кулаками! А кроме хулиганства, в стране наступало ползучее доминирование тайной полиции: Объединённого государственного политического управления или ОГПУ.

Начиная с середины 1926 года большинство оппозиционных деятелей, левого и правого крыла, неуклонно изгонялись с высоких постов. Оппозиционеров (или всех, кого подозревают в оппозиции) ночью вытаскивали с кровати* и заключали в тюрьму или высылали без предъявления обвинения.

* прим. переводчика: Блин, аж прям «Архипелагом ГУЛАГом» запахло. А самое плохое, что такие дурацкие набросы превращают в фарс всю трагедию Большого Террора, и тем отбивают у нынешних красных любую охоту изучать её в деталях. А надо бы!

В 1928 году Троцкий и его сторонники были высланы в отдаленные места Союза; затем, в 1929 году, когда левая оппозиция потерпела поражение, Сталин обратил внимание на последних оставшихся критиков авторитарного строя, в том числе на Бухарина. Бухарин признался в «идеологических ошибках» и был частично реабилитирован, но спустя несколько лет он тоже присоединился к большинству старых большевиков, так или иначе убитых во время Великой чистки.

После гражданской войны экономический рост в целом был быстрым, но в основном — чисто восстановительным: повторный запуск существующих производств, ремонт и реконструкцию существующих мощностей, перекладку повреждённых железных дорог — и возвращение рабочих на фабрики. Объём промышленного производства, ограниченный нехваткой капитала и потерей квалифицированных рабочих в войне, оставался слабым. Разрыв между городом и деревней, лежащий в основе конфискационных ужасов военного коммунизма, не исчез даже тогда, когда экономика возродилась. Ещё в 1928 году деревянный плуг и ручные косы оставались основой сельскохозяйственных технологий для миллионов мелких хозяйств. Чтобы выйти за рамки простого восстановления ситуации, существовавшей до войны, требовались гораздо большие инвестиции для постройки новых заводов.

По мере того как средние годы десятилетия переходили в более поздние, период НЭПа не столько заканчивался, сколько постепенно тускнел. Эксперименты по контролю за ценами на постоянно расширяемый список товаров побудили владельцев ограничивать производство, вновь приводя к нехватке целого ряда таких товаров.

Таким образом, перед властями стоял выбор: либо ослабить такую ценовую политику, и по существу позволить рынку при НЭПе распределять товары — либо самому начать более систематически контролировать производство и распределение ключевых товаров. Конечно, идеологически последний вариант был более привлекательным для многих, но именно дефицит и затруднения, а не возобновившееся рвение к социализму привели к росту административного контроля и, в конце концов, к принятию более централизованного планирования. В конечном счете, страна столкнулась с проблемой развития, аналогичной той, с которой до сих пор сталкиваются все развивающиеся страны: кто в обществе будет нести основную тяжесть накопления капитала для необходимых инвестиций?

Начиная с 1926 года идея быстрой индустриализации всё больше перевешивала над сбалансированным, более медленным ростом, который зависел от расширения частного сельского хозяйства и лёгкой промышленности. Она была подкреплена такой злобой по отношению к крестьянству, что наверное, сделало реквизиции военного коммунизма мягкими по сравнению с нынешними*.

* прим. переводчика: На местах, конечно, всё могло быть по-разному, но в среднем — продналог мирного времени при НЭПе был в разы легче, чем продразвёрстка в гражданскую войну.

Осенью того же года партийная конференция поддержала перекос в сторону тяжелой промышленности в государственном секторе по отношению к другим отраслям, затем чтобы быстро догнать — а затем и перегнать наиболее развитые индустриальные страны. Чтобы координировать индустриализацию, необходимо было разработать долгосрочный план. Это задачу возложили на новый правительственный подкомитет, Государственный комитет планирования, или Госплан.

Созданному в феврале 1921 года Госплану было поручено разработать единый экономический план для всей страны и рекомендовать этот план высшему руководству СССР в Совете Труда и Обороны (высшем военно-экономическом органе того времени), созданном для того, чтобы вывести Россию за рамки «аварийного» подхода к планированию оставшегося от гражданской войны. Госплан также должен был разрабатывать бюджет и заведовать валютной, кредитной и банковской деятельностью. При НЭПе экономисты Госплана, многие из которых не были членами РКП(б), создали то, что, вероятно, было самой первой системой национальных счетов (national accounts) в истории — полный учёт экономической деятельности страны: совокупность ее производства, доходов и расходов. Даже самые развитые западные страны начнут применять такую практику лишь в 30-х и 40-х годах, углубив учёт только после Второй мировой войны.

После 1926 года роль Госплана усилилась. К 1927 году была начата подготовительная работа к первому пятилетнему плану на фоне растущего политического давления в целях принятия ещё более амбициозных целей; первоначальный вариант позднее будет заменен оптимальным вариантом, а затем быстро был заменен вариантом с ещё более фантастическими целями. Разработка плана является колоссальной задачей, требующей большего объема информации и статистических данных по всем различным секторам, чем это было возможно в то время.

В сентябре 1928 года Бухарин раскритиковал темпы роста как чрезмерные и несбалансированные. Первый показательный суд, проведённый в том же году, дискредитировал тех, кто призывал к осторожности, как «вредителей» на зарплате иностранных правительств. Эксперты, представившие недостаточно оптимистичный анализ, потеряли свой статус.

В том смысле, в каком существовало “планирование”, а не хаотическое шатание от одного узкого места к другому, первая пятилетка, с 1928 по 1932 год, включала реорганизацию и систематизацию процесса с повторными дальнейшими перестройками. Пересечение функций ВСНХ и Госплана в конечном счете разрешилось тем, что последний все больше и больше брал на себя многие функции первого. Были также преобразованы кредитные и банковские услуги.

До этого момента тресты могли предоставлять кредиты друг другу, но это привело к тому, что инвестиции осуществлялись незапланированно, что мешало общему пятилетнему плану. Так, в 1930 году кредитование между предприятиями было запрещено и заменено прямым кредитованием через государственный банк и разработкой «единого финансового плана», охватывающего все инвестиционные решения. То, что стало известно на международном уровне как «командная экономика», таким образом, возникало в течение десятилетия.

Государственные предприятия размещались под руководством соответствующего наркома (то, что в большинстве стран сегодня называлось бы министерством или ведомством) с директором каждой фирмы, следующего прямым приказам данного комиссариата. Каждый из них разрабатывал планы для своих предприятий в соответствии с общими целями, поставленными Госпланом — и, в свою очередь, оценивал диапазон последствий различных планов, а также работал над их согласованием с помощью системы т.н. материальных балансов: по сути, балансовой ведомости не денежной прибыли или убытков, а баланса материального производства всех товаров по всем секторам — и предполагаемых материальных потребностей всех секторов. По мере того, как производство и распределение шли либо навстречу, либо, напротив, расходились (или когда затраты превышали первоначальные прогнозы), в материальные балансы постоянно вносились тысячи изменений, подобно тому, как это могло бы сделать планирование в рамках любой отдельно взятой капиталистической фирмы на Западе. И действительно, как мы увидим позже, советский опыт здесь породил методы материально-технического обеспечения, учета и планирования, которые впоследствии были приняты капиталистическими корпорациями и остаются в основе их внутреннего планирования по сей день.

Таким образом, пятилетний план был не оперативным, а стратегическим; оперативные планы, напротив, разрабатывались для охвата периодов продолжительностью в один год или менее. И, как это обычно происходит между отделами любой западной капиталистической фирмы, цены использовались очень ограниченно...

Всё это требовало планов производства и распределения для каждого предприятия, а следовательно, и очень детальной информации от каждого предприятия, причём уровень детализации всё повышался. К моменту начала Второй мировой войны существовал 21 промышленный народный комиссариат. И мы вполне можем сказать, что СССР начал функционировать как единый завод, город-корпорация, протянувшаяся на одну шестую часть света.

К началу 1930-х годов политические споры исчезли. Поскольку репрессии всё чаще становились нормой партийной жизни, сотни бюрократов, участвовавших в разработке планов, а также руководители каждой фабрики, шахты или железнодорожной дороги опасались за свою работу, за свою семью и за свою жизнь. В 1933 году, в ходе очередной партийной чистки, из партии было исключено 400 000 её членов.

Бельгийско-русский писатель и либертарианский социалист Виктор Серж, чьи книги были запрещены в СССР, рассказывает в своих мемуарах о том, как в тот же год он в одно холодное утро вышел за лекарством для своей больной жены и заметил, что за ним следили. Это было вполне нормально, но на этот раз его спутники подошли ближе, чем обычно: «Уголовное расследование. Гражданин, пожалуйста, пройдёмте с нами для расследования». В мгновение ока он оказался в лишённой окон, ярко освещённой тюремной камере на Лубянке, и бывший водитель из ГПУ, арестованный за то, что слушал, как друзья читают вслух контрреволюционную листовку и не осудил это немедленно, говорит ему, чего именно здесь заключенные ждут, когда их увезут на казнь*.

* прим. переводчика: Звучит как лютая хрень из перестроечного «Огонька»: в СССР всё-таки не валили людей без суда и следствия. Даже в 1937-1938 годах его бы сначала осудили, а потом уже замочили…

Сокамерник объясняет, что он был арестован за то, что, как утверждается, он вычитал комиссию за продажу пишущей машинки из одной конторы в другую*. Пара агрономов объясняют, что ведущие фигуры в наркомате сельского хозяйства были арестованы ГПУ (в общей сложности 38 человек). Их преступление было в том, что они предложили дать крестьянским хозяйствам большую автономию*. Ведущий научный журнал обвинил их в том, что они вражеские агенты и вредители, также в «заражении лошадей менингитом».

* прим.переводчика: facepalm.jpg

Однажды ночью Серж обнаруживает, что все они были казнены.

Под подозрение попадали все, кто имел хоть какой-то опыт, хотя Сталин требовал быстрой подготовки квалифицированных кадров. В самом Госплане экономисты, призывавшие к осторожности, также обвинялись в саботаже. «Скромные» цели первого проекта пятилетки были осуждены как «сознательный минимализм "буржуазных" вредителей-плановиков».

Но и другая крайность тоже пресекалась. Планы, которые считались чрезмерно амбициозными, также подвергались нападкам как преднамеренное вредительство.

Вредительство даже было определено в Уголовном кодексе как преступление в сталинскую эпоху. Позже, когда Большая чистка была в самом разгаре, даже организаторы репрессий 1937 года были отправлены в лагеря за вредительство, поскольку полученные данные показали, что в России на 8 миллионов граждан меньше, чем ожидалось, — эмпирическое противоречие публичному утверждению Сталина о том, что невероятный успех советской модели привел к увеличению числа граждан на 3 миллиона в год*.

* прим. переводчика: При всём уважении к масштабам Большого Террора, эти репрессии уничтожили далеко не 8 миллионов человек, а около 700 тысяч. Что, кстати, тоже очень много. Точные данные — см. статью Виктора Земскова «О масштабах политических репрессий». Его цифры сейчас даже американские исследователи считают наиболее достоверными и обоснованными...

Парадокс крестьянства

Каким-то образом, несмотря на трагедии и испытания, СССР стал державой первого порядка — первой страной, которая запустила человека в космос — единственным экономическим соперником которой были Соединенные Штаты. Как был достигнут этот большой скачок вперед? Ответ можно найти в тех решениях, которые принимались для силового разрешения «парадокса крестьянства». И решения эти принимали люди, рассматривающие гражданские свободы в лучшем случае как неподъёмную буржуазную безделушку, а в худшем — как отвлекающий манёвр, применяемый классовыми противниками строительства социализма.

Долгое время было считалось, что сельскохозяйственное производство может существенно продвинуться только за счет концентрации земли и ликвидации натурального сельского хозяйства, как это произошло в большинстве развитых капиталистических стран. Неудачи и эксцессы военного коммунизма породили и новый здравый смысл в том, что такой переход должен быть обеспечен осторожным, медленным стимулированием, а не революцией сверху. Это деликатное единогласие продержалось долго.

Возможно, в результате товарного голода и низких цен на зерно, хлебозаготовки после урожая 1927 года оказались значительно ниже прошлогодних, и терпение режима кончилось. «Выручки» не хватало ни на то, чтобы прокормить города и армию, ни тем более на то, чтобы обеспечить достаточный запас технических культур. Между тем погода, а значит, и урожай в тот год были неплохие; особенно на Урале и в Западной Сибири.

Некоторые в большевистском руководстве призывали к повышению цен на зерно и, таким образом, сокращению средств, которые можно было бы потратить на индустриализацию, но Сталин и его тогдашние ключевые сторонники вместо этого пошли ва-банк. «Богатые крестьяне прятали свои запасы» — говорили они. Используя то, что впоследствии стало известно как «урало-сибирский метод», впервые предпринимая прямые действия и даже не притворяясь, что они гарантируют обоюдное согласие, Сталин отдал команду чиновникам и полицейским: они закрывали рынки, выгоняли частных торговцев и приказывали крестьянам продавать зерно под страхом ареста*.

* прим. переводчика: Насколько мы помним, как раз для таких случаев в тогдашнем уголовном кодексе была статья «спекуляция», которую тогда стали массово применять. И атака шла, прежде всего, на городских нэпманов-перекупов зерна. Деревню в том году особо не трогали: по кулакам стали жёстко работать уже на следующий год. Для плавного входа в тему рекомендуем книжку Елены Прудниковой «Сталин: Битва за хлеб».

Сталин обличал местных чиновников, приказывая им изымать зерно у кулаков и "спекулянтов". Другие высокопоставленные чиновники начали копировать этот метод в других регионах, даже когда запротестовали многие члены Политбюро. Бухарин, прежде чем предстать перед судом за измену и быть казнённым, осудил «чингисхановское» военно-феодальное изъятие дани, но сделал это негласно. Доверяя своему коллеге, оппозиционеру Льву Каменеву в июле 1928 года, он отметил:

«Сталин — беспринципный интриган, который подчиняет все ради сохранения собственной власти. Он пошёл на уступки, чтобы потом перерезать нам горло. Результатом этого станет полицейское государство».

Несмотря на эти принудительные меры, закупочные кампании дали меньше зерна, чем в предыдущем году. Сталин заявил, что убеждён, что принудительная коллективизация, наряду с обеспечением того, чтобы крестьяне недополучили за произвёденные продукты и переплатили за покупаемые промтовары, дадут средства, необходимые для индустриализации страны. Закупки также были бы проще, если бы 25 миллионов мелких фермерских хозяйств были объединены в гораздо меньшее число (но гораздо более крупных) хозяйств.

Ранее принудительные хлебозаготовки, какими бы безжалостными они ни были, не давали местным советам право штрафовать или сажать в тюрьму хозяйства, не поставлявшие требуемое количество зерна. Теперь такие квоты устанавливались на целые деревни с целью коллективного давления на так называемые «кулацкие элементы», на первую волну того, что впоследствии будет названо «ликвидацией кулачества как класса».

* прим. переводчика: Был ещё недурной ролик с Еленой Прудниковой про Голодомор — там рассказано и про «чёрные доски», и про много что ещё.

1929 год фактически привёл к увеличению государственных закупок зерна на 49% по сравнению с предыдущим годом, что, возможно, и побудило Сталина ускорить темпы коллективизации, которую он назвал «Великим поворотом» в статье от ноября того же года. К 20 февраля 1930 года было объявлено, что половина крестьян вступила в колхозы, примерно через семь недель после того, как великий поворот был официально введён в действие указом Сталина*.

прим. переводчика: Вероятно, речь идёт о постановлении ЦК ВКП(б) «О темпе коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству» от 5 января 1930 г.

Кулаков и всех, кто обвиняется в кулачестве, не допускали к новым коллективам, а вместо этого они были арестованы и депортированы. Сталин рассказывал ЦК, что кулаки готовятся подорвать советский режим, но в материальном плане процесс «раскулачивания», скорее всего, должен был запугать остальных и принудить их пойти в колхозы, ускоряя процесс.

Хаос, недоумение и сопротивление были предсказуемыми результатами, с сопутствующим резким снижением урожая. Предполагая, что их скот будет отнят у них, крестьяне убивали животных в огромных масштабах. Между тем новые колхозы не имели опыта массового животноводства, животные умирали от того, что за ними как следует не ухаживали, а партийные активисты, назначенные руководить процессом, не имели достаточной квалификации. В Казахстане поголовье овец сократилось более чем на четыре пятых. Более состоятельных крестьян охватила волна самоубийств, вызванных паникой. Во многих регионах очень много крестьян просто вышли из колхозов.

Возможно, самое ироничное среди всего этого злодейского процесса было то, что многие такие беглецы потом образовали куда более мелкие кооперативы — просто чтобы выжить. «Это одна из трагедий этого периода: это и другие виды подлинной кооперации были так быстро выхолощены» — сетует Ноув. Многие крестьяне бежали в города.

Правительство отреагировало на быстрый рост городского населения, взяв ещё больше с более слабого урожая. В 1931 году заготовки были так велики, что оставшегося у крестьян зерна не хватало им даже на пропитание.

Несмотря на ослабление мер перед лицом зияющей катастрофы, в 1932 году большой голод охватил все зернопроизводящие регионы страны, унеся от 3 до 7 миллионов жизней. Именно в этот период мы слышим рассказы о каннибализме, рассказанные пережившими Украинский Голодомор, или «голодной чумы».

* прим. переводчика: Оу… А почему не 12 миллионов, как в начале главы? Или уж сразу не 30? Не, пишите уже больше, чего этих русских жалеть! А если серьёзно, то держите лучше ешё один популярный ролик про Голодомор с Климом Жуковым.

На фоне этих ужасов мы снова обнаруживаем, что планирование само по себе не только не ведёт к недостатку информации и, следовательно, к дефициту (и, в свою очередь, к авторитаризму). Налицо обратный процесс: именно авторитаризм подрывает качество информации в системе. Возможно, самый поучительный пример того, как незаконная власть подрывает информацию, произошёл во время коллективизации.

Понятно, что правительство стремилось стимулировать использование тракторов крестьянами для повышения производительности труда. Поэтому «политотделы» государственной тракторной службы направляли в деревни специально отобранных, политически надёжных добровольцев для развития способности управлять такой сельскохозяйственной техникой, для внесения некоторого порядка в хаос, а также в качестве механизма политического надзора за крестьянами.

При любых нормальных обстоятельствах и без такой явной политизированности, мы бы описали, по крайней мере, первый элемент такого процесса как «сельскохозяйственное расширение»: распространение технических и научных знаний из НИИ в производство. Обычная практика на Западе и в развивающихся странах. Проще говоря, это обучение крестьян через практику. Но в процессе коллективизации, когда прибыли эти волонтеры, произошло обратное: именно экспертам пришлось учиться у крестьян. Эти волонтеры говорили с жителями деревень и узнавали, что произошло на деле. Они убеждались в необходимости немедленного сокращения заготовительных квот и введения положительных стимулов для крестьян.

Но в ответ на это руководство государства лишь приходило к выводу, что колхозы нужно очистить от «саботажников» среди счетоводов, агрономов и кладовщиков, уничтожая при этом важнейшую информацию, лежащую в основе экономики.

Мы также не можем недооценивать глубоко дестабилизирующее с экономической точки зрения воздействие «Великой чистки» в период с 1936 по 1938 год, в ходе которой было казнено почти 700 000 человек, а арестовано и осуждено более 1.5 миллиона человек, согласно документам, рассекреченным после окончания «холодной войны».

На Московских процессах большинство старых большевистских руководителей партии времён революции были вынуждены признаться в заговоре против режима, после чего они были казнены или заключены в тюрьму. К 1938 году из 1966 делегатов последнего съезда партии в 1934 году было арестовано 1108 человек, а из 139 членов ЦК 98. К этим старым большевикам в список расстрелянных или отправленных в ГУЛАГ присоединились инженеры, техники, статистики, руководители армии госслужащих и ключевые фигуры, ответственные за планирование, в том числе министр финансов. Те, кто избежал репрессий, были полностью запуганы, механически выполняя приказы и избегая любой ответственности или инициативы из-за страха*.

прим. переводчика: Кстати, это действительно так: многие высшие руководители и ведущие учёные действительно были запуганы и деморализованы. Но для этого не нужно было миллионов расстрелянных: целый институт будет деморализован, если арестуют и посадят хотя бы одного его директора. А если его казнят, как Клеймёнова, то и подавно.

Такое ухудшение системы сбора и обработки информации имело место на всех уровнях общества во всех областях, поскольку многие специалисты были либо заключены в тюрьму, либо, убиты, либо стали слишком бояться сообщать точные данные — либо просто были заменены на политически благонадёжные, но некомпетентные кадры, которые не могли собирать и предоставлять точную информацию, а тем более отстаивать правильную точку зрения.

Если тщательный и точный сбор данных есть основа планирования, то Советский Союз при Сталине — это скорее издевательство над плановой экономикой. Но если это так — если Россия была таким экономическим инвалидом — спросите защитников Сталина: Как получилось, что страна смогла произвести всё необходимое для победы во Второй мировой войне? Ибо, если честно, именно СССР одолел нацистов, а Великобритания и США играли только вспомогательные роли*.

* прим. переводчика: Здесь отдадим авторам должное: до такого уровня понимания на Западе поднимаются далеко не все. И даже среди западных красных многие до сих пор думают, что Гитлера победили высадкой в Нормандии, а всё остальное — сущий пустяк, потому что об этом Спилберг кино не снимал : )

Как России удалось почти сразу после войны запустить первый спутник и первого человека в космос? И как Москва могла обеспечить бесплатное медицинское обслуживание для всех своих граждан и превратить население неграмотных крестьян в единое целое общество с всеобщей грамотностью, обширным высшим образованием — и многими величайшими достижениями науки и техники ХХ века (за пределами Соединенных Штатов)?

Во-первых, мы должны напомнить себе, что все эти успехи пошли на пользу только тем, кто пережил чистки и Великий голод. Если вас нет в живых, то улучшение уровня жизни вас уже не обрадует.

Во-вторых, если мы можем признать, что фараоны могут строить пирамиды и сфинксов, а капиталисты — железные дороги и ракетные корабли, то мы можем, конечно же, признать, что и деспоты могут строить флот, танки и гидроэлектростанции. Однако вопрос заключается в том, является ли этот метод наиболее эффективным, максимально эгалитарным, и является ли он устойчивым?

Такова была противоречивая ситуация, в которой СССР оказался накануне Второй мировой войны. Примечательно, что страна смогла победить в войне. Однако при всех деформациях и экономических спадах* в конце десятилетия, централизация планирования всех ресурсов в течение предыдущего десятилетия, несомненно, помогла.

* прим. переводчика: Здесь мы авторов не поняли: по нашим данным, никакого спада промышленного производства в конце 30-х в СССР не отмечалась: как раз напротив, индустриализация активно давала свои плоды...

В ходе Второй Мировой войны решения об инвестициях и распределении ресурсов также станут всё более централизованными и в Соединенных Штатах, и в Великобритании, и в нацистской Германии. Похоже, что тотальная война не терпит апатии частных агентов, независимо от того, социалисты или капиталисты находятся у власти. Россия, в свою очередь, в этом вопросе была ещё последовательнее чем до войны: она увеличила темпы планирования, составляя квартальные, а затем и месячные планы, на голову превосходя капстраны по уровню детализации.

Начальный послевоенный период, последнее десятилетие правления Сталина, был в значительной степени затрачен на восстановление и реконструкцию экономики, разрушенную войной. Вместо того чтобы ослабить тоталитарное правление теперь, когда война закончилась, послевоенный период ознаменовал дальнейшее закручивание гаек*, когда даже видимость демократического правления была отброшена: партийные съезды не проводились, а заседания Центрального комитета были редкими.

* прим. переводчика: Здесь стоит руководствоваться принципом историзма и избегать эффекта послезнания. Сейчас мы, конечно, знаем знаем, что это был послевоенный период. Но для тогдашнего руководства СССР он воспринимался как предвоенный, потому что до конца 50-х, пока у нас не было ядерного оружия и эффективных средств его доставки, никто не гарантировал, что американцы не станут бросать на нас атомные бомбы (по крайней мере, планы такие у них были, и в СССР об этом отлично знали).

Планирование всё более становилось узником каприза Сталина, и многие важные вопросы решались им в одиночку без обсуждения с рабочими, экономистами и специалистами. Верхушка Госплана в 1949 году была уволена, арестована, осуждена — и в конечном итоге расстреляна.

* прим. переводчика: А вот здесь чистая правда: верхушка Госплана действительно была приговорена к смерти и расстреляна. И полномочия Госплана после этого были резко ограничены — и впоследствие не восстановлены даже до довоенного уровня. А что толку от планов, если вы не можете обеспечить их выполнение!

Подробности — см. ролик Алексея Сафронова «Длинные руки Госплана»

«У нас есть знания о социализме, но что касается знаний об организации миллионов людей, знания об организации и распределении — это то, чего у нас нет. Этому старые большевистские лидеры нас не учили», — писал Ленин в 1923 году, когда масштаб вызовов эпохи начал раскрываться. «Об этом еще ничего не написано в большевистских учебниках, и в меньшевистских учебниках тоже ничего нет».

Действительно, можно даже сказать, что ухудшение ситуации в раннем Советском Союзе было, по крайней мере, отчасти, связано с этими пробелами в классическом марксизме, от которых зависели архитекторы новой системы. Отнюдь не экономическое планирование было движущей силой авторитаризма сталинского периода: мы находим, что этот период был пронизан произволом, поскольку сталинское руководство прыгало от прихоти к прихоти.

Это никоим образом нельзя назвать демократизацией процесса принятия экономических решений. Учитывая подозрения экспертов, его даже нельзя назвать технократическим. Все слои общества, но особенно те, кто играл какую-либо руководящую или прогнозирующую роль, жили в постоянном страхе перед тайной полицией, ГУЛАГом и расстрельной командой, каменели от представления неверных результатов или неправильных данных вышестоящим лицам или даже от принятия ответственности за принимаемые решения.

В таких обстоятельствах очевидно, что такой авторитаризм подорвет качество информации, необходимой для эффективного планирования. Поэтому, когда мы спрашиваем, почему планирование в масштабах экономики Советского Союза преуспело в форме какого-нибудь Walmart, но потерпело неудачу в руках Сталина, ответ лежит в самом вопросе.

Далеко не планирование было синонимом большевизма, как утверждают многие антиисторические источники справа: ранние советы не торопились отходить от старых принципов управления, зная очень мало о том, какую экономику они хотели построить.

Это был беспорядок, который только начинал устраняться во время короткой либеральной оттепели при более позднем советском лидере Никите Хрущёве — эпоха, которая, как мы увидим, породила инновации в планировании и математике, которые, по иронии судьбы, привели к системам, которые были почти повсеместно приняты корпорациями, и в конечном счете к тем самым алгоритмам, которые «управляют миром» и по сей день.

Послесловие от переводчика

Как нам кажется, эта глава получилась хуже предыдущих. Авторы начали за здравие (что многие действия большевиков были не целенаправленной политикой, а вынужденными шагами) — а кончили за упокой (тем, что свели сталинский период к набору отдельных штампов вроде le gulag и le golodomore). Масштабы этих репрессий традиционно завышаются в разы, но при этом обходятся стороной важнейшие вещи.

1) Рассуждая о том, что можно было обойтись без форсированной коллективизации, обычно все забывают, что частные производители и хлеботорговцы к концу 1920-х годов держали города под реальной угрозой голода. При этом большая часть крестьян не могла прокормить даже себя: они не продавали хлеб, а сами его покупали. Средней руки «голодомор» в России происходил примерно раз в 10 лет, и голод 32-33 года был как раз последним крупным голодом с человеческими жертвами.

Если при таких вводных решение на коллективизацию считать прихотью, то мы даже не знаем, что тогда можно считать обоснованным решением. Можно ли было провести коллективизацию с меньшими потерями? Теоретически — да. Но на практике качество управленческого аппарата (и уровень взаимной ненависти после Гражданской войны) позволили провести её именно так, как она прошла.

Кстати, авторы забывают, и то что советское правительство не просто «грабило крестьян», а все 30-е годы вкладывало в сельское хозяйство суммы, сравнимые с суммами, вложенными в промышленность.

2) Когда говорят о репрессиях, то тоже забывают несколько важных вещей. Страхи вредительства возникали не на пустом месте, а падали на благодатную почву, унавоженную горьким опытом (см. ролик Реми Майснера и Клима Жукова о сталинских репрессиях)

К тому же большевики 1930-х — это зачастую люди с опытом Первой Мировой Войны, а потом и Гражданской. И с соответствующим мышлением. И товарищ Сталин в тогдашнем ЦК не то что не отличался каким-то особым зверством, но и, напротив, зачастую выступал голосом разума. По крайней мере, на февральско-мартовском пленуме ЦК 1937 года он не столько призывал к посадкам и расстрелам, сколько ратовал за партучёбу и вообще образование для высшего и среднего партийного руководства.

Есть мнение, что проблема была не в Сталине как таковом, а в том, что всё высшее руководство в СССР тогда было крайне далеко от гуманности. Как и большая часть тогдашнего общества. Это, безусловно, будет важным уроком для социализма будущего: если в стране закончилась тяжёлая гражданская война, то мышление гражданской войны само по себе никуда не исчезает. И с таким мышлением действительно надо бороться. Чтобы не допустить новой ежовщины, когда старые большевики будет увлечённо друг друга истреблять, до тех пор пока большинство из них просто не погибнет, а уцелевшие не ужаснутся от содеянного и не поймут, что деэскалация насилия — это не прихоть, а очень нужная вещь...

3) Рассказывая о Госплане, авторы забывают упомянуть такую организацию, как КЕПС (один из прародителей Госплана, начавший работать ещё в последние царские годы). Говоря о пятилетках, авторы ничего не говорят о предшествующем плане ГОЭЛРО, на котором советские плановики получили свой опыт комплексного экономического планирования, и который был не только выполнен, но и перевыполнен (возможно, отсюда и происходил излишний оптимизм первой пятилетки).

4) Живописуя картины репрессий (взятые то ли из Конквеста, то ли вообще из Солженицына), авторы почти не задаются вопросом: а каких экономических результатов достиг СССР за время сталинского руководства? И ответ будет в том, что темпы роста были просто запредельными. Причём происходило это без иностранных кредитов, без иностранных инвестиций, и на фоне Великой Депрессии во всём мире.

Авторы удивляются: почему это столь хаотичная система всё-таки работала? Лично нам кажется, что ответ очень прост: потому что она не была такой уж хаотичной. Более того, она постоянно совершенствовалась (например, появился аппарат т.н. уполномоченных Госплана, которые следили за выполнением планов на местах). Всех, кто действительно интересуется историей советского планирования, отсылаем к лекциями Алексей Сафронова.

И двигаемся дальше, к следующей главе : )