Не гореть!

10. Парамоша, Каланча и Савелий

— Вот объясни мне, дражайшая дщерь моя, Ксения Викторовна, — голос Маргариты Николаевны заметно вибрировал, но пока что сложно было понять, сердится она или только изображает свое недовольство, — объясни, доколе сей отрок великовозрастный собирается игнорировать мои звонки и меня саму. Я даже не знаю, доехал он до вашей проклятой Стретовки или где-то в кювет слетел — он трубку не берет! Я уже не знаю, что думать!

— А ты не пробовала звонить ему чуть реже, чем каждые полтора часа, — беззлобно поинтересовалась Ксения. — Может, и он бы тогда отвечал чаще.

— Я — мать! Я — волнуюсь! — был выдан в качестве аргумента железобетонный тезис. — Вот чем он там таким занят, что двух минут найти на меня не может?

— Понятия не имею, — усмехнулась дочь.

— То есть Денис приехал к вам на дачу, а чем занимается — вообще неизвестно? Он же говорил, что помочь надо! Что не может съездить к Насте Мелескенцевой на день рождения со мной, потому что твой Парамонов припахал!

— Мама, какая Настя, а? — Ксения вышла на порог дома и прислонилась к деревянной отделке, вдыхая сырой запах. Почти весенний. — Ну чего ты к нему привязалась?

— Настя — дочка моей однокурсницы. Она на телевидении работает. Хорошая девочка. Сегодня у нее день рождения, а папа работает. Я думала, с Денисом сходить, что такого? — голос Маргариты Николаевны, полный непонимания, защебетал почти по-птичьи.

— Да ничего такого, — фыркнула Ксюха, — только и ты, и я, и Динька прекрасно знаем, что ты думала на самом деле.

— А что такого ужасного я думала? Что вообще в этом плохого?

Задрав голову к небу, Ксения сделала несколько глубоких вздохов, прежде чем ответила:

— В общем так. Сы́ночка твой жив и здоров. С Парамоновым разбирают чердак. Сегодня не вернется — не повезло твоей Насте.

— Он там у вас от меня прячется, да?

— Нет, думаю, что пьет пиво. Впрочем, с теми двумя никогда нельзя быть уверенным в очевидном.

Мать помолчала. Недолго. Вполне можно было себе представить ее задумчивый вид: иногда она сама забывала о своей великой миссии — устроить счастье детей. И тогда с ней становилось несказанно легче.

— А мальчики у нас вполне спелись, да? — вдруг спросила она.

— Великая сила природы, — подхватила ей в тон Ксюха.

— Кроха — как? Вы ее там не застудите? В доме тепло?

— Не застудим.

— Смотрите мне. Дине подзатыльник от меня отвесишь?

— И не подумаю! — совершенно серьезно отозвалась дочь.

— Вы с самого детства друг друга покрываете, — обреченно вздохнула Маргарита Николаевна. — Ладно, целуй Кроху, целуй Глеба. Дениса — не целуй. Отдыхайте.

— Привет папе, — улыбнулась, прощаясь, Ксения и потопала на чердак, где представшая ее взору картина действительно не могла быть предугадана заранее и, наверное, очень бы ее удивила, если бы Басаргина давно не разучилась удивляться — жизни в целом и своим родным мужчинам в частности.

Ее собственный муж, широко известный в узких кругах столичный врач-хирург Глеб Львович Парамонов стоял, широко расставив ноги перед ее собственным братом, начальником отделения пожарно-спасательной части лейтенантом Денисом Викторовичем Басаргиным, и со всем присущим ему довольством и увлеченностью демонстрировал тому здоровенный женский портрет в тяжелой резной раме — кажется, его прабабушки в молодости. Сейчас бледные краски на нем стали еще бледнее и контрастнее, отчего ощущение от портрета исходило прямо жуткое.

— Это деду в армии по фотоснимку местный умелец нарисовал. У меня дед в морфлоте на Тихом океане служил, прикинь, — оседлал он любимого конька — бесконечные рассказы о многочисленных родственниках, которых уже нет. — Конечно, не сильно похоже, но сколько себя помню, стоял на антресоли. Заходишь в комнату — а там оно. Бр-р-р! Как в фильме ужасов.

Дэн, сидя перед ним на каком-то не менее древнем сундуке, довольно равнодушно разглядывал предъявляемую ему живопись. Ксения подошла к нему со спины, положила руки на плечи и чмякнула в макушку.

— Мама велела тебя поцеловать, — сказала она.

— До тебя добралась?

— Она крайне озабочена…

— Это ее нормальное состояние, — усмехнулся Денис.

— Но ты ей все же позвони, — Ксюха подняла глаза на Глеба и тоже посмотрела на портрет. — Надеюсь, ты не собираешься это выставлять на антресоли?

— Шутишь? Мы потом Крохе заикание будем половину жизни выправлять! Обанкротимся на логопедах с психологами! — расхохотался Парамонов.

— Как мне повезло, что ты такой экономный, — улыбнулась в ответ Ксения.

— Да я у тебя вообще — клад, — хмыкнул Глеб и отставил портрет лицом к стенке, — а вот там мы вмонтируем шведскую стенку, а? В здоровом теле — здоровый дух. Крохе будет чем заняться.

— Ага, — буркнул Дэн, — а потом она у вас захочет стать капитаном исследовательского судна в Антарктиде.

— Дух первооткрывателя пополам с лидерскими чертами определенно могут сказаться на характере юной Парамоновой. Но ей же есть в кого, да, Ксёныч?

— Так, я пошла, а то началось, — напустив на себя обиженный вид, отозвалась она. — Сами вы… балбесы!

— Жрать готовь, женщина! — крикнул ей вдогонку Денис и уставился на задник картины. — Может, все скопом — на свалку? Радикальный подход.

— Подход, — кивнул Глеб, выдвинул откуда-то из глубины помещения очередной баул, которых здесь было, кажется, несколько больше, чем в принципе можно вместить. И глянул на чертову раму, уныло отставленную в сторону. — Его еще мать хотела в печь, батя не дал. Нельзя, наверное, всю жизнь на свалку. Интересно, что с кипами фотоальбомов делать. История, мать ее.

— Ты их смотришь?

— Не-а. Несколько лет назад в последний раз. Снимки на стену выбирал. Вот и все.

— Ото ж. Если ничего не выбрасывать — толку от такой уборки.

— Устроим кострище во дворе, на пламя слетятся ведьмы на метлах, — ухмыльнулся Парамонов, забравшись с головой в мешок, — как раз пыль погоняют, — вынырнул, сверкнул глазами и продемонстрировал… рогатку. Здоровую такую, неплохо сохранившуюся. — Вот это как можно выбросить? Дед делал, чтоб я по котам во дворе стрелял. Учил в глаза целиться, но мокрушник из меня так себе.

— Передашь по наследству? — развеселился и Дэн. — Давай я лучше мелкую научу делать бомбочки водяные.

— Умеешь?

— Что там уметь! — Басаргин подорвался с сундука и вырвал из попавшегося под руку журнала, которых здесь было множество, страницу. Быстро свернул из нее куб и надул.

— Класс! — восхитился Парамонов. — Максимум, что творил я, это в презерватив воды заливал — и из окна. Ну еще бумажные самолетики поджигал… как-то соседу на балкон влетело, так сжег ему раскладушку. Как что руками — это было не ко мне.

— Вода нужна.

— Ща! — Парамонов метнулся вниз, по лестнице. Скатился почти кубарем, второй этаж — Кроха благополучно дрыхла в комнате, только недавно для нее отремонтированной. Первый. Ксёныч на кухне. Ксёныча в щечку.

— Пить хочу! — сообщил глава семейства, подхватывая бутылку воды со стола.

Ксения даже глазом моргнуть не успела, как кухня снова опустела, на лестнице раздались быстрые шаги, и где-то на чердаке Денис, залив в бумажный снаряд воду, со всей дури бросил его в распахнутое окно. Через несколько секунд на телефон Глеба прилетело смс.

«Передай Диньке, что он идиот!»

— Твоя сестра велела тебе передать, что ты молодец, — невозмутимо провозгласил Парамонов, стоя возле Дэна на чердаке.

— В цензурных выражениях?

— Более-менее. Пошли хоть газеты соберём. Аккордеон тоже можно вывезти. Он точно поломанный.

Собрав волю в кулак, они возились несколько часов. В коробки были упакованы не только газеты и нерабочий аккордеон, но и много другого хлама, накопленного несколькими поколениями Парамоновых. Что-то Глеб категорически отказывался отдавать, некоторые вещи Денису удавалось у него отвоевать и отправить к прочему мусору, который удивительным образом почти не уменьшался. Книги, игрушки, какая-то утварь неизвестного назначения кочевали из угла в угол, как в лавке старьевщика. Дэн ржал, Глеб сердился. И в третий раз перепрятывал дедову рогатку.

А потом вдруг извлек из какой-то коробки почерневшую пепельницу в форме плоского блюдца с ажурными краями. Явно древнючую.

— Надо же, — усмехнулся Парамонов. — Занятно. Думал, потерялась. Приз за турнир по шашкам, пятьдесят четвертый год. Серебро.

— Ты перешел на новый уровень, — рассмеялся Денис. — От старья к антиквариату.

Глеб скользнул насмешливым взглядом по Басаргину и протер пепельницу краем рубашки. Разумеется, она не засияла, но хоть пыль стер. И серебро стало больше походить на серебро.

— Почистить бы, — пробормотал он и широко улыбнулся. — А я, как назло, курить бросил, — снова глянул на Дэна и неожиданно подкинул «приз» тому в руки: — Дарю!

Поймав пепельницу, Денис повертел ее в руке.

— А мне… — начал он, но не закончил. Эта вещица в его пальцах словно перекочевала из Олиного мира, и Дэн пытался понять, как так получилось. Он все еще не желал мириться с тем, что она говорила, и чувствовал, как отчаянно бьет по ребрам искаженная реальность.

Если бы можно было проснуться!

Отставив пепельницу на окно, Денис вернулся к уборке. Теперь таскали коробки вниз, забивали багажники обеих машин, задние сиденья. Не страшно, когда вывозишь чужую жизнь. Страшно, когда оказываешься со своей не в ладах. Что, черт возьми, случилось? Что, черт возьми, в ее голове!

Здесь, сейчас не давало скиснуть дражайшее семейство.

Хорошо, когда оно есть. И без пьедесталов — некстати вспоминалось ему. В конце концов, у них никто не гонялся за трофеями, даже Ксюха-карьеристка.

Вечером, когда проснулась Кроха и огласила своим возмущенным ревом, кажется, все пространство у озера с пирсом, они, предварительно вывезя по максимуму хлам, сидели с Парамоновым на кухне и дули пиво, периодически бегая во двор, следить за жарящимися шашлыками по очереди. А маленькая серебряная пепельница перекочевала вниз и теперь стояла у них на столе. Вместе с ней вниз съехала керосиновая лампа, которую Глеб удовлетворенно водрузил на шкафчике, и большой оловянный чайник.

— Вообще-то оно все дедово, — неспешно рассказывал он, служа только фоном тому, что сейчас происходило внутри Дениса. — Вот пепельничку — он тоже из армии приволок. Там гравировка есть. Второе место. Чайник — я даже не помню откуда. Наверное, еще прадеда видел. А вот тот аккордеон, который вывезли… ты знаешь, его отец на блошином рынке купил. В жизни никто в семье не играл, а тут стрельнуло — вещь! В итоге кто-то из гостей на батином юбилее его и ухайдокал.

Дэн непривычно молчал, иногда кивал, не всегда слыша, о чем говорит Парамонов. И посреди очередного увлекательного рассказа из прошлого очередного деда или прадеда, Денис буквально сорвался с места.

— Мясо гляну, — бросил он и вышел во двор.

Прислонившись к стволу старой, раскидистой липы, под которой был установлен мангал, Басаргин смотрел на искры, весело мерцающие в темноте, и вертел в руках телефон. Не знал, что правильно — позвонить или забить. Забить — не получалось. Забыть — не получалось! Он хотел помнить. И если услышать ее голос, то можно представить, что она рядом.

Дэн достал трубку, нашел номер ее телефона, нажал вызов. И закрыв глаза, слушал разрывающую тишину гудки.

Они раскраивали вечер и не оставляли надежд на то, что могло бы сбыться, случись все по-другому прошлой ночью. Ответь она иначе. Останься он рядом.

Теперь же даже если попытаться — она не берет трубку. Не берет. Не хочет.

Ровно до той секунды, когда он готов сбросить вызов.

И только тогда звучит ее неуверенный голос коротким словом:

— Привет.

— Привет, — проговорил Денис, не открывая глаз. — Отвлекаю?

— Нет… Ты… Все в порядке?

Все зависит от того, что считать порядком. Еще вчера он был уверен, что знает. До тех самых пор, пока все не перевернулось с ног на голову. Или это только он чувствует себя перевернутым. Вывернутым? А на самом деле, ему все померещилось. Глаза, смотревшие на него. Губы, целующие его. Руки, его обнимающие. Не отпускающие. Но он точно чувствовал, помнил. Придумал? Сам? И ничего этого не было. Как поверить, если он чувствует, помнит.

Сейчас, под старой липой, слыша ее негромкий голос — Олю помнит, каждый ее напряженный мускул, каждое движение, каждый вздох.

— Да, — ответил Дэн после долгой паузы. — А ты как?

Теперь молчала она. Молчала так же бесконечно, как длились гудки в телефонной трубке. И если бы не потрескивало ее дыхание, то можно было бы подумать, что и нет никого в этой тишине. Но и оно прервалось, забиваемое сдавленным звуком ее сожаления:

— Нормально. Я хотела тебя набрать, смелости не хватило.

— Да?

— Извиниться. Я… не знаю, как объяснить свое поведение. Я пьяная была и мне ужасно стыдно. Я неуправляемая… я говорила раньше.

И-ди-от!

Чего ждал? Что позовет?

И снова в тишине медленно отсчитывались минуты.

— Да нет, это ты меня прости, — голос Дениса звучал ровно и спокойно. — Я, в отличие от тебя, был трезвый. Надо было понять…

— Перестань… пожалуйста, — а ее голос, не дающий ему договорить, перебивающий, напротив сорвался. — Если бы можно было откатить, и будто ничего не случилось!

— Если для тебя важно — забудь. Ничего не случилось.

— А для тебя? Для тебя важно?

— Я не откажусь ни от одного слова, которые сказал вчера, — ни секунды не медля, выпалил Денис. — Но я совсем не хотел тебя обидеть. Прости, правда…

— Было бы лучше, если бы отказался. А так что мне с этим делать прикажешь?

— Забудь.

— Денис…

— Что?

— Нет… ничего… я спать.

— Спокойной ночи, Оль.

— Спокойной, Дэн.

Можно попробовать спокойно сунуть голову в мангал.

Усмехнувшись, Басаргин отлепился от дерева. Залил угли, выложил шашлык в миску и торжественно водрузил ее посреди стола в кухне через несколько минут. Ужинали как всегда шумно и разбрелись спать за полночь. Это и стало некоторым спасением. Денис провалился в сон — крепкий, без сновидений, мыслей, терзаний. Словно выключил себя хотя бы на несколько часов.

Когда утром он ввалился в кухню, то обнаружил Ксению, сидящую в гордом одиночестве. Перед ней стояла чашка с кофе. Поздоровавшись и налив кофе и себе, Дэн приземлился рядом. Следом выполз и Парамонов с Крохой на руках. Ее головка с темными кудрявыми завитушками не желала лежать в его крупной ладони, она так и норовила вывернуться, чтобы посмотреть по сторонам своими «басаргинскими» глазищами.

— Это вместо доброго утра дяде Дине, — хохотнул Глеб, когда мелочь дернулась к Денису.

— И вам не хворать, — полусонно отозвался дядя Диня.

— Есть предложение, от которого невозможно отказаться. В смысле, все равно нагрузим, — решил брать быка за рога Парамонов, пока Басаргин был разомлевшим от горячего кофе и не до конца проснувшимся.

— Я заметил, что на чердаке еще куча хлама осталась, — кивнул Дэн.

— Тому хламу применение найдется. Лучше скажи, как ты смотришь на то, чтобы помочь особо страждущим молодым родителям провести вдвоем один вечер не дома? «Не» — ключевое.

В этом месте Денис неожиданно проснулся, почуяв подвох.

— И почему мне кажется, что сейчас меня облапошат?

— Дэн, скажи честно, ты Парамошу — любишь? Я сейчас не о себе, — и Глеб довольно кивнул на Кроху, норовящую дотянуться до дядьки обеими ручками.

— А бабе Рите подкинуть — не вариант? — рассмеялся Денис, сунув мелкой палец, в который та радостно вцепилась. — Что я с ней делать буду, родители? Где я, а где младенцы!

— Ты Маргариту Николаевну лучше моего знаешь, это опасно для психики и ребенка, и бабушки. Всего на пару-тройку часов, Дэн. В пятницу. Мы с Ксёнычем билеты в театр Франко взяли.

— Вам театра в жизни не хватает?

— Культурная программа! Не, если у тебя планы, то будем искать варианты, да, Ксень?

— У него только один план — караул, — отозвалась она. — Поэтому ты не с того начал.

— Чегойта? — поинтересовался Дэн.

— Тогойта! — парировала сестра. — От Насти ты ушел стретовскими огородами. И да, про Олю мне мама тоже рассказывала. Но ведь не вариант, да?

— Ксюха, блин!

— Сам такой, — Ксения показала ему язык.

— Брек, Басаргины! — вклинился Парамонов. — Еще подеритесь тут. Кстати, а вы дрались в детстве?

— Конечно! — сказала Ксюха и кивнула головой на брата. — Он — за меня.

— Она поддерживала артобстрелом, — рассмеялся Денис.

— Два диверсанта, — расхохотался Глеб, и Кроха на его руках возмущенно заверещала. Он легко подбросил ее и возмущение превратилось в смех. — Ну так чего, Дэн? Что там у тебя со сменами и бабами в пятницу?

— Привозите, — сдался Басаргин. — Все равно не слезете.

— Слава яйцам! — Глеб закашлялся и пояснил: — В смысле — спасибо, друг!

Из Стретовки Басаргин выбрался только далеко после обеда, забивая эфир всем, чем было возможно. Племянницей, чисткой мангала, чтением старых журналов на диване. В одном обнаружилась увлекательная статья о перевыполнении плана тушения пожаров какой-то из столичных частей.

А всю дорогу домой, словно мелодией из шарманки, крутилось единственное: еще сутки.

От встречи с Олей его отделяли лишь сутки.

И в самой буйной своей фантазии Денис не мог представить, что начнется все с Каланчи. Но, как в плохом кино, в котором фигурирует любовный треугольник, разборка между двумя самцами относительно самки — неизбежна. Даже если самке оба они нафиг не сдались.

Каланча поймал его в раздевалке в самом начале смены, где они по стечению обстоятельств оказались первыми и только вдвоем. Он даже выдохнуть после дороги толком не успел, как Жора захлопнул перед его носом его же ящик и вдохновенно выдал:

— Вообще, лейтенант, ты молодец! Нормально все рассчитал!

— И тебе здравствуй, Жора, — удивленно отозвался Денис и распахнул дверцу обратно. — Не с той ноги встал?

— Ты какого хрена Надёжкину клеишь, а?

— С березы рухнул?

— Нефиг придуриваться! Мужики видали, как ты ее в прошлый раз забирал. И она тебя ждала!

— Забирал, — медленно проговорил Денис. — Дальше что?

Жорик аж рот раскрыл. Но, кажется, понятие о том, что именно «дальше», натыкалось на неумолимую стену полного отсутствия воображения и способности мало-мальски развивать собственные мысли. Потому он набычился и прорычал:

— А ты думаешь, мало? Ты ее глазами жрешь так, что по роже врезать охота. Я тебе как другу все рассказал. Ты ж знал, что Надёжкина — моя. А сам лезешь!

— Жо-ра! Она не кобыла, чтобы быть чьей-то.

— Я с ней который месяц толкусь! Это ты мне на Новый год помешал. А сам тем временем… И давно вы… Давно?

— А если давно?

— Черт! — рыкнул Каланча и всадил кулаком по ближайшему ящику. Не в морду начальника отделения — и ладно. От злости он покраснел и посверкивал своими обыкновенно добрыми собачьими глазами.

— Уймись, Каланча. В другом огороде поищи.

— Это ты меня сейчас посылаешь?

— Это я тебе сейчас советую, — устало проговорил Дэн.

— А то что?

— Потом и узнаешь…

— Я, Денис Викторович, не так нашу дружбу понимал. Из всех баб — ее! Машка на тебя сколько вешалась, а ты — именно мою.

— Иди ты… — выругался Басаргин. — И к Ольке не лезь.

— А посмотрим! — мрачно предостерег Жорик. — Этот… как его… когда палку швыряют, а она возвращается… короче, долбанет и тебя!

— Кто кого долбанет? — вклинился в их тесный междусобойчик бас Гены Колтового.

— Жорик рассуждает о гипотетическом, — усмехнулся Басаргин. — А потому значения не имеет.

В ответ Жора скрежетнул зубами, но, не найдясь, что ответить, развернулся и очертя голову рванул из раздевалки, столкнувшись на входе с Олей, вошедшей в помещение. Зыркнул и на нее так, что она вжалась в стену. Выглядела уставшей и особенно хрупкой в большом теплом свитере и неизменных джинсах. Бледная, с видными сейчас тоненькими венками на лбу. Волосы заправлены за уши. Пальцы до побелевших костяшек вцепились в сумку. А когда она подняла глаза и столкнулась взглядом с Денисом, смогла только выдохнуть:

— Доброе утро.

— Привет, студент! — жизнерадостно отозвался Гена.

— А главное в жизни студента — что? — напустив на себя вид, полный жизнерадостности, которой совсем не испытывал, поинтересовался Дэн.

Оля растерянно глянула на него и сглотнула. Потом натянула на губы улыбку.

— Выдержка и упорство? — спросила она. И явно пыталась подыграть, но выходило у нее скверно.

— Двоечница! Главное — это конспекты, Ёжкина-Матрёшкина. Поэтому сегодня пишешь, в следующий раз — сдаешь. Задание понятно?

— Ты мне предлагаешь весь день в классе провести?

— Я не предлагаю. Я ставлю задачу, — жестко проговорил Басаргин и захлопнул дверцу шкафчика.

— Экзаменовать будешь лично?

— Да! — отрезал Дэн. — Гена пошли.

Они выкатились в коридор, оставив Надёжкину в гордом одиночестве, и Басаргин рванул в сторону морга. Колтовой не без некоторого усилия шел в ногу с ним. А потом, когда они оказались достаточно далеко от раздевалки и так, что их никто не мог услышать, вдруг выдал:

— Пожарных вызывать? От вас искры летят уже.

— Тебе бы книжки писать. Воображение богатое.

— Как скажешь, командир, — хмыкнул Генка и, увидав впереди Грищенко, отошел от Дениса.

Но никому из них не довелось заняться запланированным. Прозвучавший сигнал тревоги завертел всех и каждого в виток новой смены. Вызовы, учеба, отработка оперативных карточек.

Оля успешно умудрялась не попадаться Басаргину на глаза, в то время как он не менее успешно гонял отделение. Когда под вечер принялись за уборку, его посетила очередная блестящая мысль о том, что в следующую смену можно занять Надёжкину маркировкой. С ее художественными талантами ей будет, где развернуться. Расписать под хохлому все, что под руку подвернется — Олина тема.

Впрочем, и в дальнейшем покоя от ее художеств не было.

Перед отбоем все разбрелись кто куда.

Каланча демонстративно ушел спать. Оля на радары по-прежнему не попадала. Басаргин завис в морге, не находя себе занятия. Делал вид, что смотрит телевизор. Со стеллажа на него невозмутимо взирал Савелий. Но Денису казалось, что тот буравит его своими стеклянными глазищами.

В очередной раз бросив взгляд на фарфорового мучителя, он к огромному удивлению заметил, что глаза Савелия отливают… зеленым?

Ну точно зеленым!

Зеленому отразиться тут неоткуда, значит, и правда.

Сердце где-то внутри ухнуло о ребра с глухим отзвуком и тупой болью. Предчувствие, покалывающее поясницу, захватило в момент.

Подхватившись со старого потертого кресла, Басаргин схватил куклу и теперь сам изучал игрушку, будто впервые увидел.

Впрочем, так — впервые. Столько лет здесь, а он впервые. Даже в самый первый день, когда фарфоровый пожарный попал к нему в руки, Денис не разглядывал его, скорее думая о том, как безболезненно расставить все точки.

Но вот сейчас — именно сейчас — пришло осознание.

Присмотреться внимательнее — и только слепой не заметит сходства с ним самим.

Копия. Кукольная копия, пусть и чуток фриковатая.

Оторвавшись от пристального изучения Савелия, Дэн бросил быстрый взгляд на остальных. К счастью, все были заняты своими делами, и Басаргин быстро вернул игрушку на ее законное место.

Нечаянное открытие дало новое русло его мыслям, отчаянно заметавшимся между моралью и чувствами. И замиравшими между недоуменным «Как я мог не заметить!» и уверенным «Ей было восемнадцать!».

Ей ведь правда было восемнадцать. Правда!

Куда ему до нее.

Спалось скверно. С эмоциями справляться разучился.

Единичный вызов под утро скорее взбодрил, чем отвлек. Работали вместе с полицией. Пожарным там делать было нечего. Мужики расползлись досыпать. Басаргин торчал во дворе, вдыхая неожиданно ставший весенним воздух. И не придумал ничего лучшего, чем спустя пару часов, в уже подернувшихся рассветом сумерках торчать под входом на станцию метро, выглядывая Олю.

Она топала, сосредоточенно уставившись под ноги, где подтаявший снег смешался с грязью. На узких плечах — пухлый, как апельсинка, оранжевый рюкзак, контрастирующий с ее одеждой в темных тонах. Только шнурки на ботинках такие же апельсиновые. Без шапки — видимо, ей тоже весной запахло. Тонкие ладошки не были упакованы в перчатки. А она сама странно напоминала это невнятное межсезонье. Такая же потерянная.

Почему-то вспомнилось про пьедесталы. Глупость какая.

А потом Оля оторвала взгляд от асфальта и замерла, как вкопанная. Его увидела. Интересно, хорошо или плохо, когда девушка при виде мужчины, с которым у нее накануне был секс, вот так пугается?

— Что застыла, как памятник? — спросил Денис, подойдя к ней.

Оля нервно оглянулась по сторонам, где мимо них, совсем близко, сновали туда-сюда люди. Если бы можно было затеряться в этих толпах незнакомцев так, чтобы себя не помнить или перестать собой быть, она бы, наверное, охотно согласилась. Только б не стоять тут перед ним. Но никак не выходило. У нее давно уже ничего не выходило. Всего-то и надо — справиться с собой.

Оля осторожно перевела дыхание, надеясь, что это поможет хотя бы немного. А потом снова глянула на Дениса. Как ей казалось, невозмутимо и спокойно.

— Ты за мной следишь, что ли? — выдала она первое, что пришло ей в голову.

— Нет, — полыхнул он. — Но я уверен, что ехать в моей машине ты бы отказалась, а мне очень хочется узнать, какого черта ты мне врешь.

— Чего? — опешила Олька, и теперь ее глаза, не пытаясь найти, за что зацепиться, лишь бы не смотреть, были устремлены прямо на него. Огромные, широко распахнутые, космос, а не глаза.

— Того! Что ты там плела про то, что не любишь, — он сделал еще один шаг, оказавшись совсем близко от нее, и опалил дыханием ее лицо. — Или придумай отмазку получше, или скажи, в конце концов, что со мной не так.

— Ты прямо здесь решил разборку устроить, кто кого любит?

— А ты предпочитаешь дома или на базе?

— То есть метро — сильно лучше, да?

— Да не вопрос! — рявкнул Дэн и, ухватив ее за руку, поволок в здание станции. Оля попробовала упираться, да без толку. Осознавая, насколько бредово выглядит вся их возня в целом — как если бы мурашка вздумала бодаться с жуком-носорогом — чувствовала, что от таких аллегорий у нее из груди начинает вырываться сдавленный и совершенно нелепый смех. Или плач. Или фиг его. Потому позволила втащить себя в тяжелые стеклянные двери и дальше к кассам, где Денис остановился в хвосте обычной утренней очереди.

Оля, в конце концов, вырвала у него ладонь и стащила с плеч рюкзак, чтобы достать кошелек, из которого выкатился на ее ладошку потертый зеленый кругляш.

— Поди, забыл, как выглядят жетоны, — буркнула она, протягивая ему. — А у меня, безлошадной, проездной.

— Значит, сэкономим время, — отозвался Дэн, забирая у нее жетон. — Идем!

— Денис… Ну какого черта, а?

— Это я у тебя пытаюсь узнать.

— Я уже объясняла!

— Хочу услышать правдивую версию. Имею право!

— То есть, мое пьянство — недостаточно убедительная?

— Недостаточно, — зло выдохнул Денис. — И прежде чем выдумать очередную ложь, сразу определяйся куда едем — к тебе или ко мне.

Оля снова хохотнула. На этот раз совсем обреченно. И чувствовала себя загнанной, в конце концов. Ведь все эти дни перед караулом, чем бы она ни занималась — дописывала ли отчет, доделывала ли заказ, четко понимала про себя одну вещь: не уйди он в ту ночь, останься, надави чуть сильнее — и у нее не достало бы сил сопротивляться. И, скорее всего, выходные они провели бы вместе. Прошлые, эти, следующие. Бог его знает, всю ли жизнь, которую он почти что предложил ей.

Черт.

Про Тунис и собаку помнилось как сквозь пелену. Мутно. Но не потому что она была пьяной, нет. Да и не была. Для того, чтобы решиться с ним переспать — без обязательств и без будущего — ничем не рискуя, кроме единственно собственного сердца, она была достаточно трезвой, испытывая при этом незнакомую ей смесь желания и куража.

А вот последующее его объяснение выбило из нее и то, и другое. Вообще все выбило, включая уверенность, что справится.

Тогда она еще не понимала, это потом только, взвесив и обдумав, решила, что сделала правильно. А в ту минуту — просто испугалась. Испугалась незнакомого ей Дениса, совершавшего непонятные ей поступки. Не мог тот лейтенант Басаргин, которого она наблюдала ежедневно и о чьих любовных историях слушала из Машкиных уст все время работы в части, предлагать ей Тунис и «забрать к себе». Она же не котенок, чтобы потом вышвырнуть. И это даже он, убежденный холостяк и бабник, должен был понимать, потому что ни глупым, ни черствым он не был. Это то, что она видела. Это то, что она понимала о нем.

А потом, на другой день и после его вечернего звонка, в последний выходной перед караулом и всю эту чертову смену за конспектами Оля неожиданно для себя постигала новую истину. Ни черта он не шутил.

Он действительно предлагал ей… что? Свою любовь?

И тогда это еще хуже, потому что влюбленный в нее Денис Басаргин — это ни на какую голову не натянешь, даже на ее, совсем отбитую, по-прежнему ищущую сказочку там, где их не бывает — в реальном мире.

Что ей с ним делать? А с собой? А с Дианой?

Что ей со всем этим делать, если он, походя, сам о том не подозревая, уничтожил веру сестры в себя, что в то время было равнозначно желанию жить? И как ей, в конце концов, предъявить его родне, и при этом не долбануть Ди по тому же самому месту снова?

Что — если однажды он прикончит и ее желание дышать воздухом и видеть над головой небо, потому что при том разнообразии, к которому он привык, настоящая Оля Надёжкина, которая только сейчас, недопокоренная, кажется ему занятной, в самой своей сути окажется пресной наивной дурочкой?

— Ты не можешь все это говорить серьезно, — наконец сказала она. — Поставь галочку и иди дальше.

— Почему, черт возьми? Просто объясни, — сдерживаясь, чтобы не орать, сыпал вопросами Дэн. — Доказательств нужно? Будут! Чего ты хочешь?

— Господи, какие еще доказательства… — она вздрогнула от звука собственного голоса, тихого, почти неслышного. Наверняка и Денис не слышит. Его перебивает утреннее многоголосье людей, мерные щелчки метронома, ссора где-то у будки дежурной, где какая-то женщина, с чемоданом и мелкой дворнягой на поводке, громко ругалась с работницей метрополитена, потому что та отказалась пропускать ее со зверем без контейнера или специальной сумки.

От всего этого сквозило таким отчаянием — или это ее собственное отчаяние отражалось, как тень, на действительности, что она вдруг почувствовала себя просто не способной устоять на месте. Шаг. Другой. Третий. От Дениса. К турникету. К эскалатору.

Он упрямо шел за ней, не отставая. Не позволяя отстраниться. Оказавшись на ступеньку ниже, пока спускались на платформу, Денис напряженно смотрел ей в лицо, не отводил взгляда. Очень близко, но не касаясь.

— Посмотри на меня! Посмотри и скажи, что тебе все равно.

— Мне не все равно! — выкрикнула Оля. — Ты это хотел услышать? Ну радуйся, услышал!

— Тогда в чем проблема? Чего ты боишься?!

— Для меня это другое, чем для тебя! Когда тебе надоест, я… я не смогу, понимаешь?

— Что надоест? Оля! — Денис прижался лбом к ее. Сглотнул, мысленно проклиная все на свете: начиная с общественного транспорта и заканчивая мироустройством, и негромко проговорил: — Олька, я люблю тебя. Что может быть другим?

— Я… я другая… Нихрена во мне нет того, что ты хочешь. Я — не твои… не твои бабы! — она всхлипнула, не в силах совладать со спазмами, которые не давали дышать. — Я не хочу ничего, понимаешь? Я не знаю, по каким правилам ты сейчас играешь, но я не хочу!

— Твою ж мать! Какие правила, какие бабы? Ты сама себя слышишь?! — ошалело спросил Дэн.

Оля сдавленно охнула и не выдержала его взгляда.

Нырнула в толпу на эскалаторе, вниз. Теперь уже бегом, почти кубарем скатываясь по ступенькам туда, где бесконечные реки людей смешивались между собой и бурлили.

Денис ринулся за ней. Догнал на платформе и, схватив за руку, дернул на себя.

— Что происходит? Что творится в твоей голове?

— Любишь, говоришь? — прошипела она.

— А у тебя стало плохо со слухом?

— А Ингу Валерьевну тоже любил? — зло выпалила Оля, подавшись к нему и пристально глядя в его глаза. — И рыженькую Таню из второй смены? А эта… которая инспектор, с которой во время проверки… Всех любил? Всем признавался? И Диане Белозерской признавался? Ее тоже любил?

— Кто это? Ты о чем? — совершенно оторопев, спросил Денис.

Оля хохотнула и отстранилась. Даже если бы она и произнесла хоть слово, его заглушил бы рев и лязг прибывающего состава. Несколько секунд посреди этого звукового потока она просто смотрела на Басаргина. Как заколдованная. Застывшая кукла. Обожженный фарфор. Потом кто-то, выходя из поезда, толкнул ее и заставил очнуться. Олька охнула и сделала свой последний рывок — в вагон, к двери.

— Пока я буду лечить слух — займись памятью, — выкрикнула она звенящим голосом. — Не гореть, Денис Викторович!

И дверь захлопнулась, оставив его в условном одиночестве, внутри которого продолжали сновать эти ненавистные толпы людей.