Не гореть!

18. Гореть вместе

Оля прокатила по горлу ком, резко образовавшийся внутри, но так и не протолкнула. Ей казалось, она задыхается, но виду пыталась не подать. Держала себя изо всех сил, несмотря на то, что где-то в середине ее естества все скрутило от отчаянного желания прямо здесь, прямо сейчас прижаться к Денису всем телом и уже не отпускать. И пусть бы он не отпускал ее. Как-то вмиг исчезло все остальное, что еще вчера казалось ей страшным и безнадежным. Единственное важное — его глаза и удивленный голос. А еще то, как он сейчас, в эту секунду смотрит на нее.

Надёжкина шагнула к Денису, близко-близко. И замерла на мгновение, не смея смежить веки — нельзя сейчас. Никак нельзя. Ни секунды терять. И снова удерживала себя от того, чтобы к нему прикоснуться. Даже останавливала почти занесенную для этого руку — которая стремилась дотронуться до Дэновой ладони. Сердясь на эту дурацкую руку, которая не хотела ее слушаться, она звонким голосом произнесла так, будто они остались одни:

— Здравствуйте, товарищ лейтенант.

— Привет! — отозвался Денис. — Ты здесь откуда?

Оля захватила побольше воздуха, чтобы на выдохе ответить, но все же задохнулась, едва начав:

— П… приехала. Так вышло.

Потом голос ее сорвался, и она беспомощно замолчала. Вместо нее в их реальность вторгся возглас пана Мыколы, оказавшегося совсем рядом:

— А я его сразу узнал! То ж ты его и малювала в альбоме, да? Смотрю — у командира лицо знакомое!

— Знакомое, — хрипло выдавила Оля, едва ли понимая, что говорит.

Басаргин медленно перевел взгляд с Оли на Бачея и обратно, упорядочивая разрозненную информацию. И главный вывод, который напрашивался, заключался в том, что Оля и есть та самая неугомонная помощница пана Мыколы, и она здесь не первый день.

— Интересно у тебя вышло… — в замешательстве проговорил Денис.

— Дэн, я объясню… — вспыхнули ее глаза одновременно с тем, как она снова подалась к нему.

— Сейчас есть дела поважнее.

— Да… конечно… — заморгала Оля, чуть кивнув. Но отойти от него так и не смогла.

— Так! — рявкнул Бачей, углядев в поведении командира и своей подопечной странную тенденцию к назревающему скандалу. — Хлопцы, привал окончен. Идем дальше. Назар, давай с собаками вперед! В тоннель. Оля, далеко не ходи.

— Да куда мне уже, — еле слышно пробормотала она, но при этом достаточно четко, чтобы Дэн разобрал. И теперь, когда они цепью снова отправились вперед, уже не позволяла себе отойти от него дальше, чем так, чтобы хорошо его видеть. Она совсем по-другому представляла себе их встречу. Она совсем не ждала, что обнаружит его здесь, уверенная, что он отсыпается на законном выходном. И вместе с тем, наряду с отчаянием, что все вышло совсем иначе, чем хотела, что он, кажется, далеко не в восторге от ее присутствия, Оля испытывала странную, неподвластную разуму эйфорию. Он — здесь. Не придуманный, настоящий.

Они нырнули в темный тоннель, включив фонари. И снова стали громко звать мальчишек по именам, слыша только собственное эхо. А Оля из всех грубых мужских голосов различала один-единственный, по которому отчаянно скучала столько долгих недель. И видела его тень немного впереди, постоянно делая рывки, чтобы догнать. А когда в очередной раз поравнялась с Денисом, зачем-то там же, в полумраке, понимая, что никто их и не видит толком, на секунду прильнула к его спине. На одну-единственную секунду, чтобы снова поравняться и молча идти дальше, пока остальные кричат.

— Давно приехала? — услышала она среди криков. В голосе эмоций не было, а лица Дениса Оля не видела.

— Вторую неделю, — без запинки ответила она.

— Значит, успела нагуляться. Возвращайся в Киев.

Она вздрогнула, но не остановилась, продолжила идти рядом. Ответ ее был коротким:

— Нет.

— Ты зря приехала, — сказал Басаргин, сделал два быстрых шага, увеличив расстояние между ними, и снова звал детей вместе с другими.

Оля медленно занесла руку, чтобы снова убрать волосы, и сама остановилась. Зря. Зря — потому что он теперь не один? Она не знала ответа на этот вопрос. Знала только, что в самом конце тоннеля брезжит свет. И когда они дойдут до него, ей жизненно необходимо увидеть его лицо. Почувствовать. Почувствовать его, как раньше. Чтобы понять, зачем он это сказал. Ее он или больше уже не ее.

Теперь Олин голос присоединился к остальным, выкрикивавшим детские имена. И она упрямо шла вперед, на свет, вопреки слепящим фонарям, за Денисом.

А когда они оказались снова под открытым небом, и им предстал вид на Ясиня, Оля опять оказалась совсем близко от него — словно бы ее притягивало магнитом.

— Я не знала, что тебя вызовут с выходного, я собиралась сегодня прийти, — одними губами, едва слышно, произнесла она.

— А что ж сразу не пришла, две недели назад? — усмехнулся Денис. Теперь он смотрел ей прямо в лицо внимательным взглядом. Выжидающим: что она ответит, как себя поведет?

— Я звонила… хотела… сказать хотела. С твоего номера отвечала женщина.

— Оля, какая, нахрен, женщина? — сердито брякнул Дэн. — Воображение не отпускает?

— Как я понимаю, Марычка твоя! — вспыхнула Оля и получилось громче, чем весь их разговор до этого. — Тебе исходящий показать?

Прорвавшееся удивление заставило Басаргина вскинуть брови так, что они едва не достигли волос.

— Ты сама не устала верить в любую чепуху?

Она несколько мгновений внимательно смотрела на него, то сжимая, то разжимая пальцы в карманах, только бы не вцепиться в него, не приникнуть всем телом, удержать себя стоящей на месте — она и без того выглядела жалко.

— Устала, — тихо проговорила Оля.

И одновременно с этим ее «устала» впереди них, среди обогнавших раздались возгласы ликования. Народ столпился у дерева, с которого свисали детские ножки в ярких кроссовках. Внизу радостно лаяли собаки — это они учуяли.

— Простите! Мы не хотели никого пугать! — тонко-тонко донеслось до Оли и Дениса оттуда.

— Прости, — вторя им, снова выдохнула она.

Он не ответил. Рванул туда, где уже снимали с дерева детей, словно заканчивая этим своим движением нелепый день, закрутивший его.

А ей ничего не оставалось, кроме как смотреть на его удаляющуюся от нее спину. И медленно идти следом, делая вид, что все хорошо, когда ни черта не хорошо. Но при этом все-таки куда лучше, чем еще вчера. Вчера Дениса не было рядом. Вчера ей даже иногда казалось, что она все себе сочинила. Сегодня — вот он. И что будет, если она, когда дойдет до этой толпы мужиков, снимающих детей с веток, и просто его поцелует? Что он сделает? Не драться же ему с ней.

Оля негромко рассмеялась, но никто не услышал, конечно. Все были до черта заняты. И, разумеется, целоваться она тоже не полезла.

Дэн звонил начальству, сообщал местоположение. Она больше не липла, стояла возле пана Мыколы и разглядывала его — не могла наглядеться. Потом они отправились назад, в Вороненко, пешком. Туда пообещали немедленно прислать машины и медиков, чтобы осмотреть детей.

Дети… Максимум, что грозило детям — это ремень, когда их вернут родителям. Хотя Оля с большим удовольствием всыпала бы ремня взрослым. Сейчас же на мелких красовались только несколько заживающих царапин да ссадин — явно итогом предыдущих дней, но никак не нынешней авантюры.

В потерях значилась лишь кепка Олега, которую Оля торжественно ему вернула.

— Мы только глянуть хотели, теть Оль, — хлюпнул носом мелкий.

— Глянули? — рассмеялась она, взъерошив его волосы. И снова почувствовала на себе взгляд Дениса. Теперь, как когда-то, она чувствовала этот взгляд постоянно. Вряд ли одобряющий. Плевать. Лишь бы смотрел. И дальше считал ее заблуждения чепухой. Значит, и для него — чепуха. Значит, ничего у него ни с кем не было.

И значит, пусть злится. Так даже лучше.

Она готова была еще сотни раз пройти этот путь, лишь бы снова оказаться с ним в том тоннеле, где их никто не видел и где она дотронулась до него.

Потом мальчишек подхватили на руки и тащили у себя на плечах. А вот машины уже пришлось ждать на месте — дошли быстрее, чем те примчали. В селе их даже накормили, а детей осмотрели местный эскулап. Как и следовало ожидать, ничего страшного у них не нашли. И теперь эти оболтусы увлеченно уплетали столовский суп, гремя ложками, в то время как Оля едва-едва ковырялась в собственной тарелке, слушая ворчание пана Мыколы по этому поводу. Денис как-то разом оказался совсем на другом конце небольшого помещения, куда они натолкались. И тут она его уже почти не видела.

Они даже домой ехали в разных машинах. За теми, кто с турбазы, и сельскими волонтерами родные администраторы прислали отдельный автобус. Спасатели же и полицейские уехали на служебных.

Оля добралась раньше. Влетела в коттедж, взметнулась наверх, на свой этаж, в свою комнату, и, несколько мгновений глядя на возвышающуюся за окном каланчу, заставляла себя ровно дышать, когда сердце выпрыгивало. Стрелки часов близились к четырем пополудни. Один день с ним против ночи без него? Еще одной? Очередной? Навсегда?

Надёжкина хохотнула и дернулась к шкафу, выгребая из него вещи и торопливо сбрасывая их на кровать. К черту все. Либо с ним, либо… правда, к черту.

Спустя еще немного времени Оля вместе с чемоданом и рюкзаком, и почему-то напялив под нарядную блузку единственную юбку, которую взяла с собой, топала от турбазы по направлению к выходу. Там неизменно стояли несколько таксишек, и потому найти кого-то, с кем можно доехать, — проблемы не было.

А вот в юбке перелезать через забор, пусть и совсем низкий, было весело. Дэн все еще не пришел, открыть ворота некому — во всяком случае, так она расценила то, что на ее звонки никто не выходил. «Домушница», — нервно хихикала Оля, разбираясь, как отворить калитку, чтобы затащить увесистый чемодан, и думая о том, что нормальные домушники тянут из дома, а не наоборот. Впрочем, завидной невестой ее не назовешь. Всего приданого — печь для обжига, и та зависла в съемной квартире в Киеве.

За всей этой фантасмагорией из будки удивленно наблюдал худющий беспородный пес, периодически потявкивая, но с места не срываясь и на лай пока не переходя. Он был похож на собакена из известного мультфильма про волка. И, кажется, такой же флегматичный.

Во всяком случае, совсем не походило, будто бы он хочет броситься на нее, как то положено уважающему себя сторожу.

— Привет! — сказала ему Надёжкина, все-таки самую малость опасаясь. — Я тут посижу, ладно?

Зверь равнодушно рыкнул. Но не агрессивно — и на том спасибо. А Оля, позаглядывав в окошки и удостоверившись, что в доме и правда совсем никого нет, устроилась на скамье у входа.

— Тебя как зовут? — спросила она пса, но тот пока предпочитал слушать, а не отвечать. — Я — Оля. Дружить будем? Если тебе нравится Денис, то у нас уже есть общая симпатия, да? И общая тема… ну, чтоб ты не кусался, а я не боялась. Ты кусаешься вообще? А если покормить? У меня где-то бутерброд был, хочешь?

Оля открыла рюкзак и порылась в нем. Бутерброд и правда был. Еще с утра забросила с собой на дорогу, когда в поход собиралась, до того, как обнаружили пропажу детей. Должен был стать завтраком. Теперь это был полдник для безымянного четырехлапого Денисового соседа. Оля осторожно подошла к нему и, остерегаясь близко приближаться, присела на корточки, развернула еду, умотанную в бумагу, и подтолкнула к заинтересованной собачьей морде. Клыки лязгнули, пес жадно и смачно заработал челюстями, а Оля удовлетворенно улыбнулась.

Улыбалась бы и дальше, если бы неожиданно не скрипнула калитка, а за ее спиной не раздался удивленный женский голос:

— Гей! А ти хто така?![1]

Надёжкина вздрогнула и резко обернулась. На пороге стояла охреневшая Марычка. Теперь уже лицом к лицу. Явилась будто к себе домой. Чепуха, говорите, Денис Викторович?

— Ти чого сюди влізла, га?! — продолжала верещать местная диспетчерша, подбегая к Оле. — Що ти тут робиш? Щось взяла?[2]

Еще несколько секунд Оля так и сидела возле собаки, пока наконец не заставила себя подняться. Черт его знает, откуда смелости набралась. Но если уж явилась сюда с чемоданом, то какие у нее варианты. Потому, вместо того, чтобы стушеваться в ответ на гневные глаза и повышенный тон пани Марычки, она шагнула к ней и протянула ей руку:

— Здрасьте! — провозгласила Оля Надёжкина жизнерадостным голосом. — А я к Денису приехала. Вы ему дом сдаете, да?

— Как к Денису? — опешила Марычка. — Он же сам тут…

— Ну пока сам и был. А теперь я приехала, — гнула свое Оля.

— А ты ему хто?

— Я? — Олька сглотнула. Улыбнулась еще шире и, презрев покалывающее под ложечкой чувство вины, выпалила: — Я ему — жена.

Да так и замерла, ошалело уставившись на Марычку, которая, кажется, тоже не шевелилась.

Не менее ошалело в этот самый момент лейтенант Басаргин наблюдал за сейсмической активностью в собственном обессилевшем от недосыпа и количества информации мозгу. Причем, кажется, процесс этот происходил несколько отдельно от остального его организма. Точка кипения достигнута. Бурлило. Грозило извержением.

Нет, надо сказать, что злился он совсем недолго. У него не выходило долго злиться на Ольку. Никогда не выходило, а уж едва стал хоть немного лучше ее понимать, посвященный в причины ее поведения, так и вовсе… как-то разом успокоился. Скучал до желания взвыть, как волк на луну, мучился тупой болью, потому что Оля не рядом. Изматывал себя физически, чтобы хоть иногда не вспоминать.

И чем дальше, тем сильнее сознавал, что все правильно, все сложилось совершенно верно, и его поступки — все до единого — имели вполне удовлетворительный результат. Могло быть хуже, если бы он и дальше изводил и ее, и себя.

Вот только… какого ж черта она оказалась здесь, тогда как должна была находиться… там?!

Олины поступки, совершенно детские, нелепые, взбеленили его настолько, что он всерьез был готов прямо со станции Вороненко отправлять ее домой. К мамке, к папке, взрослеть, набираться ума! И не мозолить ему глаза несбывшимися мечтами. Какого черта появляться эдак исподтишка, чтобы вытряхнуть разом все его надежды? Мечтателем Дэн себя никогда не считал — и вот пожалуйста. Одна кукольница научила.

Вот только что произошло между ними в тоннеле? О чем она думала?

Обнаглела настолько, что позволила себе обнять его со спины — так же исподтишка, как заявилась в Ворохту и проторчала в ней бог знает сколько времени, не давая о себе знать. И Дэн почти потерял голову, а ему в его нынешнем положении этого нельзя. Наверное, потому и наговорил ей. Разного. Добившись сдавленного «прости».

Что тут, черт подери, прощать? Трусость?

Тогда, сейчас. Она всегда боялась. Оля всегда боялась — и вместе с тем, примчалась к нему на край земли. Чтобы поверить очередным слухам. Снова здорова. Ладно. Хорошо. Проехали.

На обратном пути в часть он все-таки вынул телефон из кармана и принялся листать вызовы. Пропущенные. Принятые. Все скопом. Мать. Ксюха. Рабочие контакты. Парамонов. Колтовой. Жорик. Мария Каськив.

Ёжкина-Матрёшкина.

Оля.

Принятый. Почти две недели как. Тридцать секунд разговора.

Басаргин выругался под нос, посылая всех на свете Маш к дьяволу, поймал на себе удивленный взгляд молоденького сержанта, с которым они в одном отряде шли во время поисков, и тут же сунул трубу в карман, а сам уткнулся в окно. Надо было думать. И думать очень хорошо.

А вместо этого вспоминалось, как Оля говорила ему что-то там про пьедесталы. Какую-то чушь. О том, что она никогда не будет на них стоять. Дурочка малолетняя. Его собственная малолетняя дурочка.

Вот только как ни думай, о чем ни думай, а ему до черта хочется узнать, что подвигло ее примчаться. По всему выходило, что раз она здесь давно, еще и работу, понимаешь ли, нашла, то из части уволилась. Да и фиг ее отпустили как его, сразу. Значит, отрабатывала. И если начинать отматывать время в календаре… Дэн слишком устал, чтобы что-то куда-то отматывать, но вывод напрашивался сам собой. Она рассчиталась, едва узнала о его уходе.

Последнее умозаключение далось ему не то чтобы тяжело, но высосало последние силы из уходящего в несознанку мыслительного аппарата. Сколько он на ногах-то? А еще Лысаку отчитываться.

Тот правда повел себя по-человечески. Долго не слушал, даже толком рта раскрыть не дал.

«Дуй спать, лейтенант, дальше я сам», — пробухтел ему Григорий Филиппович, не мудрствуя. И на том спасибо. А на его «Не гореть, товарищ подполковник!» — только отмахнулся.

Впрочем, Денис действительно едва держался, чтобы не свалиться на любую горизонтальную поверхность. Вот только какой, нафиг, сон, если тут, совсем близко, через сеновал — Олька. Сидит там и боится. Традиционно. Сама от него в автобус от турбазы запрыгнула, пока он ребят грузил в служебную. И понять не успел, когда она скрылась из виду.

Сразу по выходу из части Дэн поплелся к соседям. Узнавать, где его Надёжкина обосновалась. Не велика трудность — узнать. Алина, администраторша гостиницы, с которой он по понятным причинам давным-давно был знаком, выдала ему ценную информацию, что Оле предоставили комнату здесь же, в этом корпусе, в которой она и обреталась все это время.

— Только сегодня выехала, — ласково поморгав, добавила Алина. — С вещами.

— Как это с вещами? — удивился Денис, толком не понимая, где предел его удивлениям на эти сутки. И достигнет ли он его.

— Сказала, жилье в поселке нашла, — пожала плечами администраторша, чем окончательно взорвала Дэнов уставший мозг. А от высокой температуры клокочущей жижи, кажется, начали плавиться стенки черепа.

— Но трудовую же она не забрала? Не уволилась?

— Нет, конечно! У них завтра экскурсионная группа в девять отправляется. Суперактив! Подъем на Говерлу.

— Угу… суперактив… — буркнул Басаргин. И поплелся суперактивно думать дальше. А чего думать? Телефон есть. Правда, уверенный в том, что едва Оля отзовется на его звонок, он тут же начнет на нее орать, Дэн счел за лучшее сперва проспаться. У этой бестолочи поход на носу. Она пока никуда не уехала. Она все еще здесь. А зная ее упрямство, уже сейчас он мог поручиться, что если она решит валить в Киев, то только сама — его не послушает. И кто его разберет, что для нее лучше.

Так он рассуждал по пути домой. Вернее, в ту хату, которую учился называть домом. Вечерело. Ветер все больше холодил. Вокруг перегавкивались местные барбосы. А людей на улице толком и не было. Денис поежился в куртке, подтянул воротник, закурил — а ведь почти что бросил. Чай менты не загребут за курение в общественном месте. Да и где тут общественность?

Вот только все ближе подбираясь к собственной берлоге, он все более ясно сознавал, где искать Олю. Сколько вариантов-то на весь поселок? Какое, бога ради, жилье? Куда ей идти, кроме как…

… кроме как к нему.

Как и ему — к ней.

Он увидел ее издалека. Его двор хорошо просматривался с дороги. И увиденного было достаточно, чтоб улыбнуться — впервые за весь день так легко и открыто. Оля сидела на корточках возле собачьей будки и осторожно, будто боялась, что руку откусит, гладила Володьку между ушей. Тот, похоже, балдел и проникался симпатией. А у Оли юбка короткая, ноги в тонких колготках. Куртка — тоже не внушает уверенности, что ей сейчас тепло.

Зато тепло вдруг стало Денису.

Она пришла. Сама пришла. К нему. С чемоданом, перегородившим проход к крыльцу. Столько времени убегала — а теперь, наконец, пришла. И какая разница, что столько всего натворила. Он по-своему тоже творил. Но в эту минуту ее присутствие возле его дома показалось ему настолько естественным, что он готов был послать далеко и надолго рассудифилис о правильности поступков и об удовлетворенности результатами, настигший его за эти бесконечные недели без нее.

Без нее.

В конце концов, он больше не хочет быть без нее.

Без вот этой худенькой длинной девчонки с огромными глазами и несгибаемой упертостью. Без нее, ни на кого не похожей, каких просто больше нет на свете. Со всеми ее страхами, комплексами, буйной фантазией и даже враньем. Лишь бы только она и правда его любила.

В тишине, царившей на краю поселка, шум отворившейся калитки оказался достаточно громким. Денис зашел во двор, бросил окурок в ведро, стоявшее у входа, и зашагал в сторону Оли.

— А говорила, что боишься собак, — проговорил он, подходя к ней.

Она оглянулась на звук и оторвала ладонь от Володькиной морды. Наверное, и прочь отскочила бы, как если бы он застал ее за чем-то, что ей делать нельзя, но все же удержалась на месте, лишь разогнувшись и став в полный рост, когда Дэн оказался ближе. Она смотрела в его лицо, отчаянно пытаясь угадать в нем хоть намек на намерения. А потом шумно выдохнула и ответила:

— Боюсь. Но я над собой работаю. Как его зовут?

— Володька. И вряд ли ради него стоит себя заставлять.

— Не заставляю, — мотнула Оля головой. — Я правда себя не заставляю. Он на меня не гавкнул ни разу. Бутерброд умял.

— Пришла, чтобы покормить пса? — усмехнулся Денис.

— Нет. Я к тебе… пришла. Совсем. Ты не против?

Он помолчал, разглядывая ее некоторое время так, будто что-то искал. Может быть, действительно искал: в этой инопланетянке что-нибудь земное. А не находил — да и черт с ним. У всех своя судьба. Его — любить представительницу внеземной цивилизации. Кожа не фиолетовая — и ладно. Хотя, конечно, за то время, что они не виделись, стала почти просвечиваться. Дурочка. Сама себя довела.

Но вопрос у Дэна все же оставался. Один-единственный. Его и задал:

— Ты со всем разобралась?

Сердце ее забилось набатом. Так, что этот стук даже в ушах отдавался. Она не была уверена в том, что улыбка, которую попыталась изобразить, и правда хоть немного похожа на улыбку. Но все-таки улыбнулась ему, как сумела. И кивнула.

— Разобралась. Прости, что так долго.

— Тогда пошли домой, — быстро, слишком быстро отозвался Денис. — Жрать хочу и устал, как собака.

— Я… я тоже устала… и мне на работу вставать рано. У нас поход завтра с паном Мыколой на Говерлу, — Оля, все еще настороженная, подошла к своему багажу и взялась за ручку чемодана. А потом со смешком добавила: — Если опять никто не потеряется.

— Надавать бы тебе по заднице, — проворчал Басаргин, подскочив к ней и забирая у нее вещи.

— Потом надаешь, — медленно шепнула Оля и, не выдержав, уткнулась лбом в его плечо. Плакать не хотелось. Хотелось рассмеяться. Не к месту, конечно. Как всегда. И все так же, вдыхая его запах и вдруг зажмурившись, она сквозь смех сообщила: — Заодно за Марычку свою. Она приходила, пока я тут… тебя ждала. Чтоб не выгнала, пришлось сказать, что я твоя жена… Она, конечно, расстроилась, но хоть свалила быстро.

— Ну и правильно сделала, — улыбнулся Дэн и легко прижался губами к Олиной макушке. — Идем, холодно становится. Простудишься, и не пущу тебя ни на какую Говерлу.

Они так и зашли в его дом, обнявшись. У нее в свободной руке — рюкзак. У него — чемодан. И то, и другое — оставлено в прихожей. Крохотной, не развернуться. Олины глаза забегали по стенам, полу, потолку, выхватывая все целиком и в деталях. Снова остановились на Денисе. До спазма в животе — хотелось целовать его. Потом. Попозже. Сейчас глухо выдохнула:

— У тебя из чего готовить есть? Я ужин сделаю.

— Сама разберешься, если жена, — рассмеялся Денис и кивнул головой в сторону. — Кухня там, я сейчас приду.

— Конечно, — улыбнулась Оля. И рванула довольным жирафиком в указанном направлении — разве что длинные лапы не разъезжались от восторга в стороны.

Кухня была тоже маленькая, зато с настоящей расписанной печью, как пользоваться которой Оля не имела ни малейшего представления. Но та ей одним фактом своего присутствия жутко понравилась. От провала миссии приготовления первой семейной трапезы спасло «жену» наличие в этом же помещении электроплиты. Уже что-то!

Древний холодильник «Донбасс» устрашающе ревел, но оказался вполне рабочим и морозил неслабо. И, самое главное, был набит разнообразной снедью. Несколько секунд попялившись внутрь, Оля снова хохотнула — как еще у него быть-то могло — и принялась вынимать необходимое.

Яйца, ветчина, сыр, зелень, масло. Редиска, огурцы. Полотенце, завязанное вокруг талии фартуком. Попытка осознать, что произошло с ними, с ней, с ним прямо сейчас, потерпела фиаско. Оля не осознавала. Только пальцы шустро орудовали ножом.

Готовить что-то сложное времени не было. Он устал. Она устала. А хотелось, ужасно хотелось целоваться. Потому омлет. Почти такой же, как делал Денис. Она запомнила. Оказывается, Оля все-все запомнила. Салат из овощей — порезанных полукольцами, сдобренный зеленью и заправленный сметаной, кажется, домашней. Не иначе Марычка приволокла. А завтра они проснутся в одной кровати и, может быть, она не преминет сказать ему, что, в сущности, совсем не против иметь собаку и страшно боится его маму, ту, которая устраивает кризисы из-за горчицы.

Потом неожиданно обнаружился совершенно чужеродный здесь тостер, и Оля обрадовалась. Будут тосты с маслом к чаю. Побольше калорий.

Справилась быстро, минут за двадцать. Дэн все не шел. В доме раздавалось только шипение масла на сковородке и Олины негромкие шаги.

— Денис! Готово! — позвала она, обернувшись к выходу.

Он не отозвался. Второй раз кричать не стала. Тихонько усмехалась под нос, представляя себе, как он быстренько наводит шмон в своей холостяцкой комнате. Ищет по карманам презервативы. Или прячет чужое белье.

От последнего предположения Оля совсем развеселилась, поставила тарелки на махонький стол, на который была наброшена клеенчатая скатерть с этническим орнаментом, дешевенькая, но чистая, почти новая. Стащила с талии полотенце и оставила его на стуле. Выключила плиту.

А после этого двинулась из кухни искать хозяина.

Искать долго не пришлось. Дэн, в чем был, заснул на диване в спальне. Кажется, просто на минуту присел, привалившись к спинке, да так и провалился в сон. И, наверное, случилось это раньше, чем его голова нашла опору. Как после пожара, когда он не оставил ее наедине с мучившими всю жизнь страхами.

Он спал. Неудобно, в джинсах и свитере. Полулежа. У кого-то завтра все будет болеть. Она смотрела на него, чувствуя, как от нежности и благодарности сжимается горло. Сердце щемило от этой нежности и от этой благодарности. Под ребрами тихонько долбило понимание, что это реальность. Вот такая у нее теперь реальность. И еще целоваться, конечно, хотелось по-прежнему.

— Нацелуешься еще, — проворчала себе под нос Надёжкина. Человек — ее человек — не спал больше суток. И вот наконец заснул.

Оля глянула в сторону кухни. Ну да, все повыключала, за что можно себя похвалить. И на цыпочках двинулась к кровати, стаскивая на ходу юбку, колготки, блузку. Пижаму достанет потом. Сейчас — так.

Диван под ней с развеселым скрипом пружин прогнулся, когда она устраивалась возле Дениса. Ближе, ближе, совсем близко, вытянув ноги вдоль его ног. Губами — ему в висок. Руками — за его руку. Из грудины тихое-тихое, почти без голоса:

— Динь… Диня… а я тебя почти с детства люблю. Один раз увидела вас в метро, на Арсенальной… ну, с… ты понял. И так и не забыла. Она, блин, забыла, а я помнила. Я тебя рисовала. Знаешь, девочки в таком возрасте еще маленькие, а уже фантазируют… Ты был с Дианой, а я тебя к себе пририсовывала. В своей голове. Мне так стыдно было. И еще я все ждала, может, она тебя с родителями познакомит. Мне очень хотелось узнать, как тебя зовут. И вообще про тебя. Целый альбом извела. Мне учиться надо, за сестрой ухаживать после операции, а на уме только ты. Я сама себя ненавидела за такое. И потом, уже в части… вместо всех этих… Инг твоих… тоже себя пририсовывала… Я иногда думаю, что, наверное, вся эта эпопея с моим спасательством мне только для того и нужна была, чтобы все-таки тебя отыскать. Я очень сильно хотела отыскать тебя, Динь. Я так рада, что нашла.

И замолчала, вдыхая запах его волос и кожи, и не в силах надышаться, пока его щека ни с того ни с сего не дернулась — улыбнулся.

— Я тебе потом все расскажу, ладно? — сонно проговорил Денис, не открывая глаз и прижав к себе Олю крепче.

— Ага, — шепнула она. — Спи.

А когда засыпала сама, вдруг, будто самую яркую слетающую с неба звезду, поймала в ладонь мысль: теперь они есть друг у друга. Для того чтобы гореть вместе — они друг у друга есть.

[1] Эй! Ты кто такая?! (укр.)

[2] Ты зачем сюда влезла, а?! Что ты тут делаешь? Что-то взяла? (укр.)

Конец