Не гореть!

03. Проведывать можно, целовать — нет

На двадцать третьем году Оля Надёжкина была целиком и полностью уверена только в одном: человек — похож на фарфор. Он сперва точно такая же хрупкая глина, из которой твори что хочешь. И точно так же меняется, если его обожгут. Потом его уж не смять, как пластилин. Только бить и колоть, чтобы после растереть в крошку.

Полимерный пластик, как и модный теперь холодный фарфор, который ничего общего с настоящим не имеет, конечно, удобнее и даже практичнее, но с ними работать Оле не понравилось. По невыясненным причинам жизни она в них не чувствовала. А чувствовать жизнь в любимом материале для работы — важно. И для нее это были подручные массы для создания форм, не больше. А человек — он фарфоровый, обожженный.

Когда угодишь на больничный и вынужден просиживать дома, еще не до того додумаешься. Хотя это только кажется, что освобождается от дел куча времени. В действительности график пожарно-спасательной части Олю потому и устраивал, что у нее еще оставались часы в сутках на учебу и на кукол. А теперь — будто бы времени и не бывало.

Первые дни мучилась от болей, заглушавших все на свете. Тут не то что заниматься — жить не хотелось. А ведь так вдохновляюще все начиналась.

У Надёжкиной была стратегия.

Стратегия общения с Басаргиным.

Стратегия, выработанная за годы работы с ним в одной части.

Она — фарфоровая фигурка, которой ни до кого нет дела. Всего-то прикидываться куском холодной запеченной глины, таким, как стоит в морге в виде шарнирной куклы в форме пожарного. Этой-то игрушке ничего не нужно. Вот и ей, Надёжкиной, не нужно.

Нет, они, конечно, разговаривали — по работе, да и просто в общей компании. Временами даже перешучивались. Но это все ни к чему не обязывало и из образа не выбивалось. Если уж она сразу на него с кулаками четыре года назад не набросилась, а еще и страдала по нему, раздираемая немыслимым противоречием того, что видела, и того, что знала, то сейчас-то уже чего?

Словом, у нее получалось, она даже гордилась собой — мозг все-таки не кисель. И Басаргин спокойно жил и продолжал менять баб все это время. Вот только совсем дурой Оля не была и его настойчивый взгляд в последние недели ощущала на себе очень отчетливо. И злилась. Страшно злилась. Чего ему надо-то?

Собственная догадка ей не нравилась, и она спешила затолкать ее поглубже в жидкую кашицу шликера, когда работала над заказами.

Но спасения не было.

Он явился в спортзал, где сверлил ее все тем же взглядом, на который она не понимала, как реагировать. И если внимание Каланчи было довольно забавным, хотя и надоедающим, то Басаргинское — пугало. Особенно в свете всего, что она о нем знала. А знала она довольно, чтобы обходить его десятой дорогой, хотя это и не мешало ей иногда забывать.

Забудешь тут! Сидит на мате и, вроде как, занимается. А она загнала себя на тренажерную стенку, выливая всю накопившуюся агрессию на подтягивания вместо того, чтобы начать рычать вслух, а не мысленно. И это оказалось выходом. Выходом энергии и выходом из ситуации.

Она едва только успела обрадоваться по этому поводу, как Колтовой… отчебучил!

До конца смены Оля еле дожила. Поведение вызвавшегося отвезти ее домой Дениса даже не бралась анализировать — какой, к чертям, анализ, если ее действительно плющило от боли и усталости? А потом и вовсе стало не до того.

Когда проснулась к вечеру после смены, обнаружила, что колено распухло до слоновьего размера и приобрело замысловатый цвет всех возможных оттенков от синего до черного с вкраплениями красноватого и фиолетового. Пришлось вызывать такси и ехать в травматологию.

Жидкости из сустава откачали с полстакана.

«Головой думать надо, а вы привыкли забивать! Почему сразу не пришла?!» — сердился фриковатый травматолог предпенсионного возраста, вгоняя в ее ни в чем не повинную коленку шприц. Крови Оля не боялась, брезгливостью не страдала, но болело знатно. Ее туго перевязали и велели максимально обездвижить ногу. А как ее обездвижишь, если живешь одна и хочешь, не хочешь — а надо по дому перемещаться? В конце концов, Маркиз ей не помощник, из него даже собеседник так себе — исчезает посреди разговора, является через неделю.

В общем, Олька сгинула на больничном, куда уходить совсем не хотела. Финансово ей с ее небольшим стажем больничный не выгоден. Это она уяснила для себя, когда в первый же год работы подхватила грипп. А на ней дом, который надо содержать, и учеба, которую нужно оплачивать.

Бытовуха засасывала в свою трясину. А находиться в трясине по складу характера Надёжкина не могла. Спасали звонки Дианы, с которой она, как ни странно, сблизилась именно тогда, когда та уехала заграницу.

«Они меня душат своей заботой. Мне двадцать семь лет, а они душат», — сказала ей однажды сестра, неожиданно освободившаяся и почти сбежавшая от родителей, что в свое время шокировало всех. Наверное, это и прорвало плотину. Каждая из них бежала из дому, сломя голову. Только у каждой были свои причины.

И если Оля почти что забыла, что такое жить под колпаком, то Диана только-только начинала привыкать, временами основательно ее подставляя.

Как в этот раз.

Мать заявилась в дом, в котором не бывала годами.

Мать заявилась на четвертый день после Олиной травмы.

Мать заявилась, когда Диана сдуру ляпнула той по телефону, что Оля ушибла ногу.

И злиться на Диану не получалось. Получалось только смотреть на актрису Белозёрскую, исполняющую одну из лучших ролей, на бабушкиной кухне посреди солнечных лучей, прокравшихся в окно из-за раскидистой облетающей вишни.

— Почему ты нам не позвонила? Ну почему? Мы же всегда поможем, ты же знаешь! — говорила мать своим хорошо поставленным голосом.

Этот голос нисколько не заглушал другого, отцовского, кричавшего четыре года назад: «Когда у тебя ничего не получится, ни мне, ни матери звонить не смей. Потому что ты сама это выбрала, Ольга!»

— Чай будешь? — буднично поинтересовалась Оля, поднимаясь с кресла и ковыляя к чайнику. — У меня мята есть.

— Оставь, тебе нужен покой, — со знанием дела отказалась Влада. — И вообще, что ты здесь одна? Не наездишься к тебе. И у меня, и у отца очень плотный график.

Надёжкина включила чайник и улыбнулась, не глядя на мать. Временную дыру в их общении они так и не залатали. Да она к тому и не стремилась давно.

— Ну я же не прошу нарушать его из-за меня, — миролюбиво как могла заметила Оля. — И ездить не надо, я справляюсь.

— Но мы же тебя тоже любим! И я все придумала. Продадим дом и купим тебе квартиру недалеко от нас.

Оля вздрогнула и обернулась к матери. Вышло резковато для ее ноги, но позволить себе болезненную гримасу она не могла — терпела. Мантра. Надо просто потерпеть — и Влада уедет.

— Ты плохо придумала! — сдержанно сообщила Оля.

Мать посмотрела на нее недоуменным взглядом и принялась растолковывать:

— Просто поразмысли. Квартиру подберем тебе удобную, небольшую, папа говорит, лучше сразу брать с ремонтом, чтобы ты не тратила на это ни времени, ни сил. Зато в городе.

— Папа говорит?

— А что тебя удивляет?

— Нет, нет! Ничего. Может, он еще чего говорит, а я не знаю.

— Оля! — упрек был более чем слышен. Мать качнула головой и поджала губы. — Почему нашу заботу ты всегда воспринимаешь враждебно?

— Продать бабушкин дом — это забота?

— Начнем с того, что сейчас этот дом — мой.

Оля подняла голову и вперилась взглядом в мать. Выдержка не сбоила. Скорее наоборот, заставила сгруппироваться, как перед прыжком. Правда, с прыгучестью в последнее время были проблемы. Ровно такие же, какие были у Леонилы Арсентьевны с практичностью. Завещания она не составила — то ли не думала, что этак лишит внучку крыши над головой, то ли и правда считала, что помирит семью, если в права наследования вступит Влада.

— Я помню, — спокойно заговорила Оля. — Кто владелец этого недвижимого имущества — я помню. Спасибо, что позволила мне здесь жить этот год. Сколько у меня времени, чтобы собраться?

— Ну вот опять! Что значит «позволила»? Живешь — и живи. Но ты же не можешь хотеть прожить здесь всю свою жизнь? — воскликнула мать и живописно всплеснула руками.

— Хочу. Я хочу прожить всю жизнь здесь. Если это невозможно, то скажи сразу, и я буду искать другие варианты. Но продавать этот дом, чтобы купить мне квартиру возле вас — это… Это как предательство с моей стороны. В конце концов, есть Диана, она тоже бабушкина. Да и вы у меня еще… — Оля чуть заметно перевела дыхание, пытаясь смягчить собственные слова, — вы у меня еще молодые. Этот дом в аренду не годится, а однушка в Киеве — вполне. Я понимаю.

— Оля! Мы делаем это для тебя, — Влада оказалась рядом с дочерью и положила руки ей на плечи. Заглянула в глаза. — Для тебя! Ты тоже наша дочь!

Олины ладони легли на материны. Но она не отстранилась и взгляда не отвела. Только едва заметно дернулась ее щека — единственное проявление эмоций, которое она себе позволила.

— Ты понимаешь, почему я здесь? Понимаешь, почему я живу этой жизнью?

— Потому что не захотела послушаться нас с отцом! — вспылила Влада. — Тебе все равно было «как», лишь бы наперекор! Да, мы уделяли Диане несколько больше внимания. Но после всего, что случилось… Если бы ты только сделала, как мы просили.

— Значит, не понимаешь, — усмехнулась Оля. И впервые за все время их разговора в ее голосе проявилась горечь. Она научилась с этой горечью жить, научилась сдерживать, научилась делать ее незаметной для окружающих, но так и не научилась забывать о ней возле близких. Против родителей она была безоружна, как всякий ребенок, который их безоговорочно, по определению любит.

Сколько Оля себя помнила, у них всегда была Диана. Обожаемая старшая дочь. Красивее всех, умнее всех, талантливее всех. Ее с рук не спускали. С ней возились. Ее баловали.

Сама же Оля получилась у собственных родителей случайно. Влада не планировала беременеть — она только-только начала получать главные роли, ее стали приглашать в перспективные проекты, да и на телевидении складывалось все удачно, но декрет подрывал надежды на будущее. Отец разводил руками: мол, решай сама. А бабушка неожиданно пообещала помогать с ребенком, если Влада решится его оставить. Влада решилась при условии, что Леонила Арсентьевна уйдет из театра, чтобы заниматься девочками. И если Диана все еще оставалась маленькой звездочкой на небосводе амбициозной актрисы Владиславы Белозёрской и тогда еще кандидата политических наук, доцента Бориса Надёжкина, то об Оле, сбагренной бабушке, на некоторое время забыли. Было не до нее. Мать, смеясь, говорила, что она родилась страшненькой, а таланты у новорожденных еще не проявляются, потому с ней было попросту не интересно. Да и времени… откуда время взять при их «плотном графике»?

Годы шли. Сестры взрослели. Материальное положение улучшалось. Бабушка была выдворена восвояси, а в квартире уже профессора Надёжкина появилась домработница, которой вменили еще и обязанность приглядывать за детьми.

Впервые об Оле вспомнили в школе, когда она стала едва ли не в кровь драться с мальчишками-одноклассниками, дразнившими ее «Рельсой» за высокий рост — с первого класса она стояла первой в шеренге на физкультуре. Тогда же, будто пелена спала с глаз, выяснилось, что и успеваемость ее оставляет желать лучшего. Влада трагически заламывала руки. Профессор Надёжкин заявил, что она опозорила фамилию. Леонила Арсентьевна решила приобщить ребенка к полезному занятию — и стала забирать на выходные к себе, в Ирпень, где Оля начала помогать ей делать кукол. И учить уроки — куда без этого? У бабушки была потрясающая библиотека, в которую она влюбилась, пусть и не сразу, но довольно скоро. У бабушки были удивительные друзья, которые приходили к ним поговорить о театре, литературе, живописи и музыке — с ними Оля неожиданно поладила, ловя каждое их слово куда охотнее, чем в среде маминых коллег из модной тусовки. У бабушки была уютная мастерская, где они вместе творили волшебство. Все, что Оля умела сегодня, началось именно тогда, когда нескладная девочка лепила из пластилина первые фигурки, с помощью которых она училась заливать гипсовые формы для своих игрушек.

И ее характер стал постепенно меняться. Одновременно с характером в лучшую сторону поменялась и внешность. Нет, красавицей вроде Дианы, поступившей к тому времени в театральный и пошедшей по маминой тропе под громкой фамилией Белозёрская, Оля к своим тринадцати годам так и не стала. И большого интереса со стороны родителей не вызывала, саму себя ощущая ухудшенной версией сестры.

У Дианы десятки грамот — с конкурсов красоты, соревнований по танцам и олимпиад. Оле дух соперничества совсем не присущ.

У Дианы школа окончена с золотой медалью. Оля тоже неплохо учится.

У Дианы стихотворения признанный и титулованный столичный поэт заценил. Оля свою комнату баллончиком разрисовала — дизайн, говорит.

У Дианы большой драматический талант и блестящее будущее. Оле нужна надежная профессия для тех, кто не хватает звезд с неба.

Все это оборвалось, когда Оля училась в седьмом классе.

На осенние каникулы она традиционно уехала в Ирпень. Родители — выкроили время для совместной поездки за границу. А Диана — в отсутствие родственников устроила вечеринку у них на даче.

Сошлись они в одной точке — под палатой интенсивной терапии, где Диана, обтыканная катетерами, лежала с ожогами ног и спины четвертой степени, термическим шоком и ожоговой болезнью. И никто не давал гарантий, что она выживет. Так закончилась та вечеринка — дом почти выгорел. Диана — тоже.

И именно тогда, сходя с ума от горя, родители снова вспомнили, что у них есть еще и Оля. И Оля — никак не может их разочаровать. Она ведь умница. Тихая, спокойная умница.

Вот только в ту пору тихая, спокойная умница определилась с профессией. В тринадцать лет Оля Надёжкина точно знала, что хочет работать спасателем. Сначала спасателем — потом пожарным следователем.

Куклы отставлены в сторону. Учебники взяты в руки. Гантельки — тоже. Оля записалась в спортивную секцию. Сначала на легкую атлетику, позднее — на тхэквондо. И уяснила для себя главное — для того, чтобы добиться результатов там, где ей нужно, она обязана быть лучшей в том, что делает.

И все постепенно налаживалось. Диана шла на поправку — пересаженная кожа приживалась. Она вернулась домой. Семейство, продолжая кудахтать над ней, входило если не в привычное жизненное русло, то, во всяком случае, прекращало жить в состоянии постоянной истерии. И это кудахтанье — стало отправной точкой в том, что позднее Дианой было охарактеризовано как «они душат меня своей заботой».

А у Оли в последующие четыре года наступил период почти гармонии в отношениях и с матерью, и с отцом. С Дианой они по-прежнему не были близки, но Оля впервые приобщилась к необходимости опекать ее и баловать. Это объединяло их троих до Олиных семнадцати лет, когда она получила коричневый пояс по тхэквондо, школьный аттестат с отличием и объявила о своем намерении поступать в харьковский университет гражданской защиты.

Вот тогда все и покатилось к чертям.

Итог двадцати двух лет жизни — собственная мать стоит здесь, совсем рядом и не-по-ни-ма-ет.

Оля медленно отстранилась и повернулась к закипевшему чайнику. Насыпала заварку в чашку, залила кипятком.

— Твой чай, — мягко сказала она. — А со мной все в порядке. Подумаешь, коленку ушибла. Не перелом же.

Мать непонимающе воззрилась на чашку, потом на дочь, словно та была инопланетянкой и совершенно не понимала земного языка.

— Я не про твою коленку сейчас говорю, — попыталась она снова объяснить несмышленышу, по странной случайности оказавшемуся родным ребенком. — Я говорю о твоем будущем. Твоей жизни. Я все еще не теряю надежды, что смогу донести до тебя…

— Моя основная задача сейчас — это донести до тебя чай, — улыбнулась Оля, перебивая ее. — Если не трудно — возьми сама. А с будущим у меня все более чем определенно. Сдам сессию, уйду на практику, напишу диплом. Вернусь в родную часть дипломированным специалистом.

— Рада за твою часть! — не сдержавшись, в сердцах сказала Влада. — В общем, как знаешь. Дом я все равно продам. Квартиру тебе купим. А дальше можешь по-прежнему обижаться! Мы с отцом делаем все, что в наших силах, тебе же нет до этого никакого дела.

— Когда продашь? — чуть более хрипло, чем ей самой хотелось бы, спросила Оля.

Мать подошла к столу, забрала чай и помешала ложечкой. Привычка неискоренимая, несмотря на то, что она давно отказалась от сахара. Потом посмотрела на дочь и уже без лишних эмоций проговорила:

— До конца года все останется, как есть. Но от рухляди надо избавляться.

Сказала, как припечатала.

Оля так и осталась припечатанной. До самого конца их неловкого прощания. И глядя, как мать на высоких каблуках и в дорогущем пальто, явно от какого-то известного бренда, уверенной походкой направляется к воротам, среди желтых неубранных листьев ее самого лучшего на земле садика, она испытывала жгучий стыд за то, что довела собственный дом до такого состояния. Влада не была здесь с похорон. Год уже. Контраст — лишним аргументом в копилку прочих, доказывавших Олину несостоятельность. А ведь всего-то и надо было — вооружиться граблями да все это сгрести в кучу. И немного пройтись с секатором среди кустов и деревьев. Но, будь она неладна, чертова нога, которую Оля сейчас тащила за собой, уподобившись капитану Джеймсу Флинту, чтобы закрыть ворота. Совершенно раздавленная и выпотрошенная, в чем ни за что не призналась бы. Никогда и никому.

Надёжкина, в конце концов, еще ни разу не спасовала. Даже в куда более неприятных ситуациях. Как мать скрылась в автомобиле, таком же, как она сама, добротном и элегантном, Оля не досмотрела. Калитку захлопнула раньше. Развернулась к гномам и грубовато поинтересовалась у них:

— Ну? И что делать будем?

Гномы почему-то не ответили. Они были по самые камзолы в листве. И вообще, их на зиму лучше убрать в сарай. Только, кажется, оттуда на свет они уже никогда не вернутся.

Доковылять до дома в один присест не вышло. По пути Оля почти рухнула на качели, те жалобно скрипнули и стали раскачиваться под ее птичьим весом. Ногу лучше держать в горизонтальном положении, — вспомнилось ей. И она осторожно переместила ее на дощатое сиденье. Откинулась головой на стальной канат, державший конструкцию, и прикрыла глаза. Мысли были созвучны ветру. Ничего в них не проносилось, пустота. Пустота и едва слышный шелест крон в поднебесье. Оля распахнула веки и вперилась в бескрайнюю синеву, венчавшую ее мир. Иногда ей казалось, что она так глубока лишь здесь и больше нигде.

А еще иногда ей казалось, что черная полоса, в которую она умудрилась угодить в последнее время, никогда не закончится. В глубине дома разрывался телефон. Наверняка Жора, раздобывший ее номер не иначе у Машки, предательницы, наяривает. Придурок.

У него совсем тормоза сгорели.

И у Оли сгорели.

У нее отсрочка до Нового года. Меньше двух месяцев. У нее раздолбанная нога и два несданных заказа. У нее сессия на носу. И она ни за что не согласится на «удобную, небольшую и сразу с ремонтом» квартиру. В конце концов, это действительно не ее имущество. И плевать тут, справедливо это или нет.

Нужно всего лишь составить тактический план. Стратегический уже озвучен матери.

Долечить колено.

Закрыть больничный.

По возможности возвращать физические нагрузки.

Найти жилье.

Найти жилье.

Надо найти жилье.

Интересно, на какие варианты она может рассчитывать на зарплату диспетчера ГПСЧ и нестабильную подработку?

Оля нервно рассмеялась, и одновременно с ее смехом в доме зазвучал звонок. Не телефонный. В дверь. В смысле, в калитку.

Она вернулась на эту землю, и на этой земле ей надо было сделать десяток шагов назад к воротам, которые были закрыты всего-то минут двадцать назад. Костеря все на свете, а особо — собственную неуклюжесть (это ж надо было так шандарахнуться!), Оля поплелась открывать.

За воротами оказался Басаргин — неожиданно лохматый и с большим пакетом в руках.

— Привет! — сказал он, едва калитка распахнулась. — Как ты?

Оля опешила. Смотрела на непонятно откуда взявшегося Дениса посреди ее самой дурацкой за всю жизнь осени и чувствовала, как медленно вниз ползет челюсть. До тех пор, пока не сумела выпалить в ответ:

— Ты откуда здесь?

— Из Киева.

— Зачем?

— Поинтересоваться, как твоя нога, — без тени привычных шуток ответил Басаргин. — Зайти можно?

Оля медленно кивнула и посторонилась, открывая калитку шире. Ее будто пришибло, и она могла только наблюдать за происходящим. Без особого, впрочем, любопытства. Но кое-что все-таки прорвалось:

— Я надеюсь, в пакете не Жорик сидит в засаде?

— В следующий раз привезу, если хочешь, — заверил Денис, проходя мимо. Потом оглянулся на Олю и добавил: — В пакете красное вино и сыр.

— Больным возят апельсины, — усмехнулась она.

— А ты больная?

— По мнению мамочки — на всю голову.

Оля некоторое время разглядывала Дениса на собственном дворе. Ей только его тут и не хватало. Все остальное есть: гномы, эльфы, периодически забредающий кот. Поток бреда.

— Ты серьезно меня проведывать приехал? — вдруг спросила она.

— А у тебя какая версия? — теперь совсем знакомо рассмеялся Басаргин.

— Машка вывихнула шею, потому моя травма с жизнью несколько совместимей, и ты примчался тащить меня в часть.

— С фантазией у тебя так себе, — осматриваясь, сказал Дэн.

Наверное, он мог приехать и раньше. Но в некотором смысле зная характер Надёжкиной, не имел повода. Когда же, явившись в караул, узнал от Машки, что разум восторжествовал и Оля взяла больничный, он отоспался после дежурства и направился прямиком к ней. Почти прямиком — через супермаркет. По самому незамысловатому поводу: проведать.

— Я просто не давала ей разыграться, — Оля заперла калитку и медленно прошкандыбала к дому. Пока лечилась, колено, естественно, стало чуток лучше себя вести. Но за день она его основательно натрудила, просидев до приезда матери в мастерской. Воспоминание о Владиславе на собственной кухне заставило ее поежиться. Резко почувствовалась глубокая осень — пробрало. Она остановилась и глянула на Дэна.

— Смена трудная была? — совсем другим тоном, чем обычно, совершенно лишенным напускной бравады или едкого сарказма, спросила она. Холода в нем тоже не было. Довольно холода в душе.

— Обычная. А ты так и не сказала, как нога.

— Бывало и лучше, — честно ответила Надёжкина. — У меня есть особо нечего, я из дому не выходила. Хочешь чаю? Кофе? Или можно что-нибудь заказать.

— Я, вообще-то, не жрать приехал, — хмыкнул Денис. — Может, тебе чего привезти?

— Меня увезти на Луну, — получилось мрачновато, но Оля продолжала улыбаться. — Ты знаешь, я плохой собеседник, с культурной программой у меня никак. И настроение… по сезону. Потому… если что, то спасибо, что заскочил. Неожиданно и… мило с твоей стороны.

Особенно если учесть, что друзьями они никогда не были. Да и даже приятелями.

— Нормальный сезон, — удивился Денис, слегка пожав плечами. — Чем тебе сезон не угодил? А если на Луне тоже осень, что делать будешь?

— Не знаю. Новый год слишком скоро, не хочу, — проворчала Оля и снова поплелась к крыльцу. Кое-как взгромоздилась на него и оглянулась на Басаргина: — Дома у меня бардак еще хуже, чем здесь. Но предложение чай-кофе в силе. Ну… или вино, раз ты привез. Только когда я пьяная, я буйная.

— Я буду чай при одном условии — сделаю его сам, а то и так ходить тебя заставил. Ты одна, что ли, живешь? — спросил он, кажется, и без того догадываясь, что она ответит.

И если подумать получше, то напрашивался и еще один довольно нерадужный вывод: родня и подруги — слабое звено Надёжкиной. А наличие парня вообще подвергалось сомнению. Впрочем, последнему он почему-то радовался.

— Одна, — ответила Оля. — У меня коричневый пояс по тхэквондо. Мне можно одной.

— Что ж ты дикая такая! — рассмеялся Дэн. — Сильно тебя твой пояс кормит? За едой сгонять, а? Пользуйся, пока предлагаю.

— То-то и настораживает, что предлагаешь. Неожиданная забота.

— Вот это ты меня типа обидеть пытаешься?

— А ты обидчивый?

— Не дождешься!

Оля вдруг рассмеялась. Громко, заливисто, немного по-мальчишечьи. И спрятала лицо в ладонях, понимая, что смех грозит перейти в слезы. Слишком сложный день. Слишком дурной после череды проблем день. Басаргин на ее пороге — как будто его венчает. И смешно было правда до слез.

Ее плечи резко дернулись, и она посмотрела на Дениса. Смеха как не бывало.

— Ты на машине? Давай съездим куда-нибудь. До заката немного времени есть, я хоть воздуха глотну.

— Через магазин! — выставил условие Басаргин и протянул ей пакет.

Оля грустно улыбнулась и забрала «гостинец». Она странно выглядела сейчас. Высокая, худая, что особенно было заметно в огромном старом пальто, в которое она куталась, волосы от ветра слегка развевались и падали на глаза. И Оля откидывала их тонкой, чуть костлявой ладошкой с синими жилками, заметными на белой коже, почти прозрачной. Ну точно инопланетянка, ни дать, ни взять.

— А у меня термос есть. Давай на речку? Я тут место знаю, красивое.

— Поехали на речку. Я тоже одно красивое место знаю, и самый большой его плюс — что туда вход только по приглашению. Поэтому тишина и покой гарантированы, если, конечно, нужны тишина и покой. Так что могу в следующий раз показать.

«В следующий раз?» — дернулась ее темная бровь, но вместо этого она негромко спросила:

— Далеко?

— Три локтя по карте, — рассмеялся Басаргин.

— Поехали. Я переоденусь, и поехали. Заходи пока, можешь и правда сделать чаю.

— Без чая обойдусь, — проговорил Денис, проходя в дом.

Оля скрылась в одной из комнат, а он медленно двинулся через прихожую в большое и неожиданно светлое помещение — что-то среднее между столовой и кухней. И не сдержавшись, удивленно присвистнул. Увиденное напоминало музей посреди антикварной лавки. Или наоборот.

Музей был в «столовой», в центре которой стоял круглый стол, наверняка дубовый и наверняка неподъемный, решил Басаргин. За ширмой, расписанной яркими диковинными цветами и птицами, обнаружился древний диван с высокой спинкой, вышитыми подушками, ажурными подголовниками и вязаным пледом, небрежно брошенным на подлокотник. По соседству с ним вытянулся торшер с потемневшим не иначе как от его почтенного возраста шелковым расписным абажуром.

Кухня же представляла собой антикварную лавку, в которую старьевщик свез наверняка еще дореволюционную утварь. Огромный оловянный чайник соседствовал с глиняными чашками и кувшинами. На всевозможных полках стояли бесчисленные подсвечники, вазоны и статуэтки. И еще целая куча предметов, о назначении которых Басаргин даже не догадывался.

Сам Денис был ярым приверженцем минимализма, рассматривая предметы быта лишь с точки зрения их практического использования, и теперь взирал на скопище разрозненных по виду, характеру и предназначению вещей с чувством удивления и озадаченности. Это ж сколькими поколениями собиралась эта… он запнулся в собственных мыслях и подобрал подходящее слово: коллекция.

Оля отсутствовала недолго. Явилась пред ясны очи Дениса Викторовича спустя пятнадцать минут, одетая, кажется, даже нарядно — в свободные брюки, не сковывавшие ее больную ногу, и в клетчатом пончо из плотной коричнево-синей шерсти. По лицу ее трудно было что-то прочитать, кроме, пожалуй, легкого недоумения, будто бы она саму себя удивляла. А в руках несла корзинку, в которую по дороге деловито укладывала плед.

— У меня в шкафчике за твоей спиной металлические кружки. Возьми, пожалуйста, — попросила она и немного неловко добавила: — Вино из чего-то хлебать надо.

— Не любишь вино? — спросил Дэн, оборачиваясь к шкафу.

— Почему? Люблю. Себя не люблю, когда пьяная. Я тогда неуправляемая.

Фантазии Басаргина — не самой скудной — не хватило представить себе неуправляемую Надёжкину. Усмехнувшись, он молча вручил ей кружки.

Словно наговорившись авансом, в машине они тоже больше помалкивали. Оля довольно лаконично сообщала направления тоном, напоминающим голос в передатчике. Денис кивал и иногда взглядывал на ее сосредоточенное лицо. На выезде из города попался небольшой магазин с гордой вывеской: «Продукты из Европы». Оттуда Басаргин приволок пакет пирожков и связку бананов.

— Но на обратном пути заедем в какой-нибудь нормальный супермаркет, тебя затарим. У вас здесь есть что-то нормальное? А то судя по местной продавщице, — он кивнул в сторону магазинчика, от которого отъезжали, — у вас с нормальным напряженка.

Еще минут через двадцать были у реки. Они оказались единственными страждущими устроить пикник посреди рабочей недели… ну или романтическое свидание. Место было подходящим: довольно уединенным, отгороженным от дороги небольшой лесопосадкой и действительно красивым.

Припарковав машину, Денис помог выбраться Оле, расстелил плед и водрузил на него корзинку и пакет с пирожками.

— Типа готово, — подвел он итог своим действиям, чем вывел Надёжкину из состояния глубокой задумчивости, в которую она впала от осознания, что оказалась в одной лодке с Басаргиным. Мать на нее странно влияла. Всякое «никогда» внезапно становилось зыбким. Таким зыбким — трясина. Засасывало.

Чтобы не засосало совсем, Олька не без труда проковыляла к речке. Воздух ей казался сейчас розоватым — просто солнце так отражалось на облаках, а те развеивали свет по земле, бликовали на воде, и проносящиеся мимо облетающие листья рассекали кварцевый цвет. Странно, как это так выходит, что с чужим человеком, о котором она знает мало хорошего, которого по здравом размышлении даже рада бы никогда в жизни не видеть, вопреки периодически вздрагивающему в его присутствии сердцу, это все разделить можно, а с близкими — нельзя.

Оля втянула носом воздух — неожиданно теплый для глубокой осени. Достала телефон. Сделала несколько снимков реки. И обернулась к Денису. Это все одиночество. Которого она не ощущала, когда работала, но которое навалилось сейчас, когда она вынуждена просиживать дома.

Сфотографировала и его.

— Как там Пирогов? — спросила она, нарушив молчание.

— По-прежнему истерит хуже бабы, — проворчал Дэн и плюхнулся на плед. Достал из пакета пирожок и принялся сосредоточенно жевать.

— Тебя трогает?

— Да он только меня и трогает! Вчера журналы мои изучал. Он там половину слов вряд ли знает, а туда же!

Оля нахмурилась. Вернулась к пледу и устроилась рядом. Вытянула вперед больную ногу и перевела дыхание. Горизонтальное, мать его, положение.

— Изучил? Понравилось?

— А черт его знает, — рассмеялся Басаргин. — Если выговор вляпает — значит, понравилось… Вино открывать?

— Ага… ему до пенсии сколько? Года три? Может, свалит…

— Черт, меня не хватит на три года, — Денис потянулся, достал кружку и, плеснув в нее напиток, протянул Оле. — Красное вино полезно для здоровья.

— Угу, от него ноги заплетаются, а они у меня и так… будешь сам тащить потом, если что, — она рассмеялась и отпила немного. Приятное. Терпкое. Разливающее тепло по жилам, кажется, изнутри промерзшим вконец, несмотря на совсем не холодный вечер.

— Дыши воздухом и не старайся меня напугать, — он лег на спину и закинул руки за голову, глядя в небо. — Там Жора по тебе скучает, пытается выяснить твои явки и пароли.

— Успешно? — ее голова оказалась рядом с его. Кружку она отставила в жухлую траву возле пледа. И теперь тоже смотрела вверх, туда, где небо напоминало кадры из фантастического фильма.

— Тебе виднее…

— Телефон обрывает. Если узнает адрес, придется из-за него дом менять, — пожаловалась Олька со смешком. — Хотя и так придется.

— Если заявится — скажи, — Денис повернул к ней голову. — Проведу разъяснительную беседу.

— Первый раз не получается отшить парня, который не нравится… ну, в том смысле, в каком он хочет нравиться. Беда. А прямо сказать — как-то жалко.

— Ну я скажу, — негромко проговорил Басаргин, и неожиданно его лицо оказалось очень близко от лица Оли. Мгновение он видел ее огромные, неземные глаза, а уже в следующее настойчиво и жадно прижимался ртом к ее терпким от вина губам. Те чуть шевельнулись в ответ, и она негромко выдохнула от неожиданности и от накатившего волной тепла, которое было сильнее того, что текло по венам после алкоголя. Сердце ее заколотилось под горлом. Громко-громко. Он должен слышать. Конечно, слышит.

И целует ее.

Он ее целует!

Олины руки взметнулись вверх, будто она собиралась обнять его за шею. И от этого движения пришла в себя. Те же самые ладони уперлись в его плечи, и она, прикладывая усилия, стала его отталкивать, отворачивая голову.

— Ты чего? — спросил Денис, перехватив одну ее ладонь.

— А ты чего? — севшим голосом спросила Оля.

— Захотелось тебя поцеловать.

— Лучше бы тебе не хотелось, — она завозилась под ним, пытаясь выбраться, но с учетом ноги выходило скверно. Не выдержала и сказала лишь вначале дрогнувшим голосом: — Тебе других девок мало, решил всех окучить, включая диспетчерскую?

Басаргин завис на некоторое время, пытаясь осмыслить полученную информацию. Отпустил ее руку и выдал в космос:

— Кажется, ты головой тоже ударилась.

— А как еще это понимать?

— А по-человечески — не?.. Или у тебя все, как из прошлого века? Могу у твоего отца попросить разрешения ухаживать за его дочерью, — улыбнулся Дэн.

Оля на мгновение застыла, слишком живо представив себе Басаргина и Бориса Васильевича за подобным разговором. Отец оценил бы. Интересно, тогда, восемь лет назад, с Дианой — тоже оценил бы? Тогда, восемь лет назад…

Внутри, там, где тарабанило о ребра сердце, резко заклокотало, забулькало что-то черное, злое, ищущее выхода.

— Лучше б ты у Пирогова разрешения попросил, прежде чем его Ингу трахать! — выпалила Оля.

— Чё? — успел выдохнуть Денис до того, как у него отвисла челюсть. — Сама поняла, чего сказала?

— Денис Басаргин и оскорбленная невинность? Или память короткая? Вот у полкана, хоть и возраст, а все с памятью хорошо.

— Оль, ты сейчас серьезно? — спросил он негромко, внимательно глядя ей в глаза.

— Шутки — это по твоей части.

— Шутки?

— Шутки.

— Ну спасибо тебе! — рявкнул Дэн.

— Пожалуйста, — Оля все-таки выкатилась из-под него. Резко села, поморщилась от боли и подхватила с земли кружку с остатками вина, одним махом его прикончив. Потом повернулась к Денису и выдала завершающим актом комедии: — Если бы ты для начала озадачился расспросить меня, уже бы знал, что у меня парень есть. А то придумал… проведать!

— А он запрещает?

— А тебе бы понравилось, если бы твоя… кто-то твоя целовалась с посторонним?

— То есть проблема в поцелуе, а не в проведывании?

— У нормальных людей — да.

— Замётано, — усмехнулся Дэн. — Тогда договоримся на том, что проведывать приезжать буду, пока нормально ходить не станешь. Потому что твоему нормальному кому-то, вероятно, недосуг этим заниматься. Кстати, был бы нормальным, давно бы уже тебе хотя бы листву во дворе собрал. И на будущее: если свечку не держала, не верь всему, что болтают. Дыши воздухом дальше!

С этими словами он вынул из пакета очередной пирожок и завалился обратно на плед. Оля рассматривала его некоторое время, пока сама себя не заставила отвернуться. И устроиться в исходном положении — головой к его голове. Смотреть небо. И пусть все вокруг кружится дальше. На то и пляска летевших листьев. На то и ветер, колышущий кроны. И вино — ровно для того же. Может быть, чтобы развязать ей язык. И сказать все то, что давно уже следовало.

Оля и правда дышала. Медленно и спокойно, почти не моргая. Чувствуя, как рядом дышит Денис. Чувствуя, как воздух касается лица. Облака стали темнее. А ее желание сказать — больше. Но вместо самого главного она устало проговорила после продолжительного молчания:

— Он в другом городе живет, он не может помочь. А тебе, тем более, не обязательно.

— Не на другой же планете, — лениво отозвался Дэн.

— Я ему не говорила.

— Ну расскажи мне о том, какой он добрый и молодец, и если бы знал — то уже был бы тут…

— Не буду. Зачем тебе? Я могу говорить только о себе. Это же я с тобой целоваться отказалась, а не Артём, — Оля улыбнулась небу. — Я пытаюсь сгладить. Типа.

— Я понял, — Басаргин повернул к ней голову. В глазах прыгали смешинки. — Целоваться больше не будем.

— У тебя знакомого риелтора нет?

— Можно сказать, есть. Чего надо?

— Пока ничего. Так, справки навожу. Может быть, после Нового года придется искать другое жилье.

— Выселяют?

— Это бабушкин дом. Мать хочет продать… и… все сложно. Очень. В общем, я буду подбирать что-то.

— Поищем, — сказал Денис. — К родителям — не вариант?

— Совсем. Они, наверное, рады будут, но, когда я уходила от них, они не верили, что что-то получится. Не хочу давать им повод считать, что они были правы.

— А к моим?

— Дэн! — хохотнула Оля и легко коснулась кулачком его плеча.

— Что? — он удивленно вскинул брови. — Они хорошие, тебе понравятся.

— Можно я буду считать, что обстановка достаточно разрядилась?

— Ну так тебе ж виднее, — рассмеялся Денис.

Оля засмеялась следом, прикрывая ладонью глаза. Потом снова глянула на него, и смех вдруг оборвался. Вдруг дошло, что именно ее смущает. Не сходится. С тем, что в ее голове, не сходится то, что она видит. И давно. Не только сейчас. Она снова встала, потянулась к бутылке, плеснула себе еще немного вина — на глоток. И, улыбаясь во все тридцать два, проговорила:

— Холодает. Поехали?

— Поехали, — согласно кивнул Басаргин, пружинисто поднялся на ноги и протянул руку Оле.

Ее пальцы оказались в его ладони как-то совсем не спрашивая у головы. Раз — и все. И можно сколько угодно убеждать себя, что ничего такого, и что с ее ногой по-другому встать не выйдет, но факт оставался фактом. Коснулась руки и поняла: какое там «разрядилось»? Наэлектризовано. Воздух наэлектризован. Небо наэлектризовано. Листья наэлектризованы. Она наэлектризована. И его пальцы, кажется, вот-вот загорятся от прикосновения к ее коже. Или ей мерещится? Это ведь надо еще осмыслить — их поцелуй и ее реакцию. Остаться одной и осмыслить, если получится. Уложить в мозгах и в душе то, что сейчас она пыталась затолкать поглубже. Но поблизости не было миски со шликером, чтобы с ним смешать и забыть, только речной ил.

Оля поднялась, опираясь на Дениса, и не без усмешки проговорила:

— При возможности пни хорошенько Колтового от моего имени, а?

— Пнул уже…

Действительно пнул, вчера на спарринге. Мало тому не показалось, хотя несчастный Генка и не понял, что это вообще такое было.

Собрав плед, корзинку и Надёжкину, Дэн без особенных приключений, если не считать обещанное посещение супермаркета, где она безуспешно пыталась препираться, довез их до Олиного дома. Втащил в прихожую пакеты с продуктами и на пороге обернулся.

— Будет что-то надо — звони, поняла? — сказал Басаргин.

— Поняла, — кивнула Оля, не зная, чем объяснить самой себе эту ужасную горечь от того, что сейчас, еще через мгновение он уйдет, и она останется здесь один на один со своим коричневым поясом. Она прижалась лбом к косяку и проговорила: — Спасибо тебе, что приехал… и за вино, и что съездили погулять… Я не ожидала и… извини, что я так…

— Нормально всё. Типа помощь зала. Ногу береги, Артему привет, — велел Денис на прощанье и вышел.

И Оля осталась в одиночестве — в своем саду и в своем доме. Маркиз куда-то запропастился. А она сама, устало прикрыв глаза, уселась на крыльцо, пряча пылающее лицо в ладонях.

«Артему привет!» — передразнила она то ли Дениса, то ли саму себя. Не было никакого Артема.

Вернее, был. В позапрошлом году. Она училась на третьем курсе и приехала сдавать летнюю сессию. Он оканчивал пятый. Познакомились на дне рождения Олиной одногруппницы в общежитии. Все, что между ними случилось, — это несколько сеансов так называемой любви в течение следующей пары недель, а по их истечении, не питая никаких иллюзий относительно собственных эмоций, Оля пообещала, что они будут созваниваться и, когда она снова приедет, то обязательно увидятся. Артем же угрожал тем, что тоже при случае непременно найдет ее в Киеве.

Тем и закончилось. Да и секс ее не очень-то впечатлил — то ли как явление в целом, то ли конкретно с этим партнером. Проверять она не стала.

Но нужно же было что-то говорить там, у этой речки, чтобы не высказать другого!

Это глупо — спустя столько лет обвинять человека в том, что он подлец и ничтожество, если не решилась сразу, при первой же встрече!

«Я не буду с тобой целоваться, Денис, потому что ты подлец и ничтожество», — ехидно проговорила про себя Оля и прижалась лбом к ладоням еще крепче — чтоб слезы дурацкие не пролились. Не по ком их лить.

Потому что подлец и ничтожество того стоить не может. А еще подлец и ничтожество не повел бы себя так, как он вел себя с ней сегодня. И в тот день, когда она грохнулась. И все четыре предыдущих года.

Если допустить, что человек — фарфор, то какова вероятность того, что он не меняется с изменением обстоятельств? До обжига и после — это разные по плотности, пористости и прочности структуры все того же каолина. А уж если говорить о температуре обжига и исходном качестве материала, пропорциях добавленного кварца и полевого шпата, то однажды выйдешь из дома одним человеком, а вернешься совсем другим.

Денис — тушила. Из какой глины надо быть слепленным, чтобы стать тем, кем он стал? Как обжигали его? Какова вероятность, что сегодняшний Басаргин хоть одним ногтем своим — шликер, известный ей из прошлого?

Она знала его если не всю жизнь, то львиную ее часть. Гораздо дольше, чем они официально были знакомы. Лет с тринадцати.

Да. Ей тринадцать. Диана все еще здорова, красива. Идеальна. Родители все еще заняты только собой. Леонила Арсентьевна устраивает выставку своих кукол на Андреевском. А сама Оля в пятничное послеобедье мчится с уроков на другой конец города, чтобы уехать с автовокзала в Ирпень, где она тогда еще только проводила выходные. Куклы занимали ее куда больше людей.

И она совсем ничего не видела на свете, не замечала, полностью погруженная в эту работу. Ни проносящейся мимо, как вагоны метро, осени. Ни маминой высасывающей все силы премьеры в театре. Ни Дианкиной новой влюбленности, о которой она не говорила, но все знали.

Это ей было, как обухом по голове, когда Оля стояла на Арсенальной и наблюдала премилую сцену — двоих, совсем не обращавших на нее внимания.

Диана? Диана. И он. Высокий, широкоплечий, русоволосый, коротко стриженый. С широкой улыбкой во все лицо, от которой будто бы все на земле светилось. У него были правильные черты, в ту пору еще мальчишеские, мягкие, без резких линий, которые появились впоследствии. Глубоко посаженные светлые глаза под темными дугами бровей — два ярких пятна. Чеканно вылепленные скулы, четко очерченный рот, завораживающе двигавшийся, когда он говорил. Короткая щетина. Не нарочно отращённая, а лишь последствие двухдневного перерыва в бритье. Впрочем, это сейчас Оля понимала, что при его профессии по-другому быть и не могло. За сутки красивый, лишь самую малость тяжелый подбородок с детской ямочкой, начинал отливать серым.

А тогда она не знала этого. Ничего не знала про него. Ни имени, ни того, как они с Ди познакомились. Ничего.

Она прошла совсем близко от них, рискуя быть рассекреченной, — лишь бы разглядеть этого красавца возле сестры. На нем была легкая темная куртка, застегнутая только до середины — конец октября, как и сейчас, вышел теплым. А под курткой — ладонь Дианы, которую та положила ему на грудь. Олю они все же не видели.

Нет, тогда она еще не влюбилась. Наверное, не могла. Но, обладая почти фотографической памятью на лица, едва пришла домой, открыла альбом с эскизами. И быстро-быстро набросала мужчину, похожего на нового Дианкиного ухажера. Зачем — не знала. Но захотелось запомнить его надолго. Точно так же, как и пририсовать к нему себя.

И ей ведь в голову не приходило, что никогда уже не забудет!

Ди приехала поздно вечером, задумчивая и молчаливая. И когда Оля, совсем не интересный ей подросток, в некотором роде даже обуза, сунулась к ней в комнату с вопросом: «А ты правда влюбилась?» — и сунула под нос рисунок, Диана встрепенулась и, быстро осмотрев сначала портрет, а потом лицо младшей сестрицы, вдохновенно выдала: «Красивый, да? В такого, Лёка, нельзя не влюбиться».

И Оле ничего не оставалось, кроме как ретироваться к себе — переваривать полученную информацию. Но что, бога ради, мог переварить мозг тринадцатилетнего ребенка, который про любовь только в книжках читал?

Оля отняла руки от лица. Чем чаще вспоминала, тем ярче вырисовывались детали. И того, давно прошедшего, перелистнутого, и того, что было потом. Но Денис из их с Ди прошлого совсем, совершенно, ни единой чертой не перекликался с тем, которого она знала четыре года работы в одной части, и единственное прегрешение которого заключалось в некоторой его… любвеобильности.

Нет, конечно, она не станет ему звонить. Даже если что-то надо — зачем? Разумеется, повышение в личном рейтинге Басаргина примерно до ступеньки экономиста высшей категории — круто и, вероятно, должно льстить. Но это совсем не тот случай, когда стоит терять голову. Одна уже потеряла.

Позднее, разбирая на кухне пакеты, притараненные Денисом, и с трудом находя в себе силы отгонять хватающие за горло воспоминания о его прикосновениях там, на речке, она только ругала себя на чем свет стоит за то, что позволила теплоте от его присутствия хоть на какой-то миг проникнуть себе под кожу.

Одновременно с произнесенным в ее голове Дэновым голосом «Захотелось тебя поцеловать» в кармане затрезвонил телефон. Если это опять он, то ее измочаленные нервы рискуют не выдержать.

Оля рвано выдернула трубку из джинсов и с некоторым удивлением воззрилась на имя контакта. «Каланча» — значилось на экране. Надо же, она и забыла.

— Ольгуня, привет! Ты как? Как нога? Давай приеду! — рокотал в динамике чертов Жора.

И единственное, на что достало у нее терпения, это сердито рявкнуть:

— Жорик! Не гореть!