Не гореть!

01. Спасение дворовой кошки

Конечно, Оле Надёжкиной хотелось узнать, как она докатилась до такого агрегатного состояния, равно как и высказать виновнику торжества все, что она о нем думает львиную долю своей короткой жизни. Но времени на это не было совсем.

С той минуты, как Жора Каланча заглянул в диспетчерский пункт со страшными глазами и шепотом: «Ольгунь, выручай, Пирогов уже спрашивал!» — она включила режим Гайки из «Чипа и Дейла», которые, как известно, спешат на помощь. Утро было раннее, спать хотелось дико, она усердно догонялась кофе и быстренько шарила глазами по списку зарегистрированных вызовов до волшебного слова «Бинго».

— Маш, я курить, — бросила она напарнице и подорвалась со стула.

— Угу, — с едва заметным оттенком иронии в голосе отозвалась Маша, но выражение ее лица осталось непроницаемым. Маша — кремень.

Оля дернула плечом и рванула на улицу. Сердясь скорее на себя, чем на Машку, Каланчу или самого Басаргина.

Дверь грохнула, ветер ударил в лицо. Капли дождя затарабанили у крыльца, и она накинула на голову капюшон. Воздух, какой бывает только осенними утрами и каким нельзя надышаться, наполнил грудную клетку. Оля захватила его побольше, посчитала до пяти и выдохнула, прежде чем набрать номер Дениса и вслушаться в гудки на том конце, где бы он ни был.

— Ёжкина-Матрёшкина! Ты-то от меня чего хочешь?! — совсем нелюбезно раздалось наконец в трубке.

— Морду твою наглую лицезреть хочу! — ласково рыкнула Оля в ответ — задорно и без запинки.

— Лицезрей! — расплылся в унылой улыбке Басаргин, вваливаясь во двор части и думая сейчас совсем не о Надёжкиной. И даже не о работе, хотя умел отключать все личное, заступая на дежурство.

Но сегодня звезды стали иначе. Они решили убедить его, что женщина за рулем — повышенная опасность, а блондинка — вообще стихийное бедствие. И именно поэтому нынче он не только опоздал на службу, чего раньше не случалось, но и остался без транспортного средства — недавно приобретенного, и потому любимого вдвойне. Еще хорошо, что барышня оказалась покладистой, они быстро сошлись в цене ремонта, и им не пришлось тратить время на пустые пререкания.

— Явление Христа народу! — провозгласила Надёжкина в телефон и торжественно сбросила звонок, ринувшись к Денису через двор части, сейчас практически безлюдной — рань. А встретив его почти на середине двора, засеменила рядом обратно к крыльцу, на ходу рапортуя: — Твоим отсутствием Пирогов заинтересовался. Крайне. А Жорка врать не умеет.

— Ты при чем?

— Ни при чем, — кивнула Оля, но вместо того, чтобы вот прямо сейчас все ему сказать, что наболело, как ни в чем не бывало, продолжила: — С утра от прошлой смены остался вызов на Заболотного 47А. Кошка в канализацию упала. Потом отменили — сами вытащили. Отмену я не зарегистрировала. Ты работал, ясно?

— Не очень… — Денис медленно возвращался в действительность. Для ускорения потер лоб. — Какая, нахрен, кошка?

— Дворовая, Басаргин, дворовая! Черт! Ты живешь на Теремках? Или я перепутала? — разумеется, она не перепутала, но ему об этом знать было совсем не обязательно.

— Ты в гости, что ль, собралась?

— Я без приглашения в гости не хожу. Не тупи! Заболотного — это где-то возле тебя. Пирогову доложишься, что я тебе позвонила и сказала про вызов. Ты там провозился, потому опоздал.

— Инструкции почитай на досуге! — брякнул Басаргин.

— Из-за кошки никто в оперативно-координационный центр перезванивать не будет, — отмахнулась Надёжкина. — Даже полкан. Он же не дебил — такое проверять. В крайнем случае, проведет легкую воспитательную беседу.

— Было бы желание…

Не глядя на юного энтузиаста от диспетчерской службы, Денис пересек двор и скрылся за дверью, ведущей в святая святых части.

— Дурак… и ты — дура, — проворчал себе под нос юный энтузиаст и двинулся следом.

«Перекур» окончен.

В общем-то, Оля и не курила почти. Так, баловалась иногда, чаще за компанию на курилке, куда выходила поболтать с ребятами. Выучилась за столько лет — куда ты денешься от коллектива?

И сейчас — никуда не делась. Не успела войти в здание, как рядом оказался Каланча, решивший проявить галантность и помочь ей стряхнуть с себя куртку.

— Это он сейчас к полкану рванул? — зачем-то уточнил очевидное Жора, чуть дольше, чем нужно, удерживая ее за плечи.

— В пещеру к Минотавру, ага, — кивнула Надёжкина, выпутываясь из кольца его огромных лап. Возле Каланчи даже такая, как она, чувствовала себя маленькой и хрупкой.

— Чё?

— К Пирожку, говорю…

Если у Жоры и присутствовал мозг, то он состоял не из нервной ткани, а из мышечной. Но даже этого было довольно для осознания, что начальник части на Басаргина наточил нехилый такой зуб, иначе с чего бы дергал по каждому поводу? В общем-то, Роман Васильевич не особенно скрывал свою неприязнь и Дениса откровенно выживал. Несправедливо? Да конечно!

Уж о чем, о чем, а о несправедливости Оля Надёжкина знала немало. И сейчас бы должна была злорадствовать, но, к собственному сожалению, этому она так и не научилась. Вместо этого с непонятной даже самой себе готовностью придумывала и воплощала планы смягчения обострившейся ситуации. Вот как сейчас. А ведь Денис прав — нарушила. Дура!

Вся эта катавасия тянулась с прошлого Нового года. Вернее сказать, с корпоратива, ему предшествовавшего, на котором присутствовали все, кроме, непосредственно, самой Оли — она собирала чемоданы в Харьков, сессию сдавать. Но разведка в лице Маши работала без сбоев. По возвращении домой с переполненной отличными отметками зачеткой Надёжкина выслушала во всех подробностях рассказ о том, как полковник Пирогов и лейтенант Басаргин бабу не поделили. В смысле, экономиста высшей категории, Ингу Валерьевну, с которой по слухам у начальника части был долгоиграющий роман. Вот только на общую пьянку ему пришлось жену привести — по этикету, и держать подальше от любовницы — из чувства самосохранения. Но это нисколько не отменяло ревности, проявленной им впоследствии.

Организаторы Дениса с экономистом за один столик усадили. Сам Денис — танцевать ее пригласил. И что-то еще там было — то ли ушли вместе, то ли их целующимися застукали. То ли все сразу. Но Пирогов, не устроив скандала на месте преступления, — и по этикету, и из чувства самосохранения — устраивал Денису сладкую жизнь впоследствии. По праву вышестоящего руководителя. Уволить его было не за что (или Пирогов не нашел пока), но практически в открытую цеплялся по малейшему поводу. Даже проверку летом инициировал по работе Басаргинского отделения. Злопамятность мужика не красит, но, по всеобщему мнению, Роман Васильевич был не мужик, а крыса. Особенно, в свете того, что Инга Валерьевна давно уже свалила в закат. В смысле — перешла в областное финансовое управление. Там даже если мужик и крыса, он всяко перспективнее престарелого полкана, замершего на своей должности в ожидании пенсии.

«Меньше по бабам шастать надо», — ворчала про себя Оля, но злорадствовать и правда не получалось. Переживать за этого искателя приключений получалось. И от первого тезиса она неизменно переходила ко второму: «Все беды от баб!»

К тому же, Инга его точно-точно старше! Чего он в ней нашел-то, чтоб теперь мучиться который месяц?

Жорик, в конце концов, сам развеялся, исчезнув где-то в пределах «морга». Так у них называли комнату для отдыха. А чего? Нормальное название! Там даже памятник был. Фарфоровый, конечно, но памятник. Одному недобитому петуху от одной отбитой курицы.

Туда Надёжкина поначалу лишний раз не забредала в дежурства Дениса. По крайней мере, первые несколько месяцев. Потом постепенно привыкла. Ко всему. Четыре года срок немалый. Уж пятый летит. Высказывать поздно.

— Все тихо? — спросила Оля, добравшись до диспетчерской. Машка сидела, уткнувшись в монитор компьютера, и занималась, судя по выражению лица, отнюдь не работой. Ответ был очевиден. И это настолько не соответствовало внутреннему неврозу, что Надёжкина диву давалась — и где силы взяла при Басаргине бахвалиться, когда сама в жизни ничего не по инструкции не сделала. Вот сейчас — это первый раз.

Так, стоп. Не думать. Впереди сутки. О чем тут думать? Это еще повезло, что утро выдалось на редкость спокойным, можно хоть в учебники заглянуть. Занятия никто не отменял.

Оле Надёжкиной прошлой зимой исполнилось двадцать два года. Четыре из них она проработала радиотелефонистом в 27-ой ГПСЧ[1] города Киева, параллельно учась на заочном в университете гражданской защиты в Харькове. Пятый — и выпуск. Вот только вряд ли кто станет воспринимать ее всерьез в части даже по получении диплома. Да и на вызовы не допустят — как пить дать. Потому ради чего это все — большой вопрос. Но у Оли была цель, и она шла к ней уж сколько времени, стараясь поменьше обращать внимание на непонимание родителей, которые так и не приняли ее жизненный выбор, недоумение сестры, которая если и думала об этом, то лишь в ключе некоторого снисхождения, на подколы коллег, которые не были в курсе ее ситуации и не понимали, чего девушка с ее внешностью и мозгами тут забыла.

Но не объяснять же им, что по счетам за бабушкин дом надо платить, как и за учебу. Да и опыт, который она здесь получает, — возможно, в будущем окажется неоценим. Пожарный следователь. То, к чему она стремилась. То, кем она хотела бы стать в дальнейшем, работая в области криминалистики.

Если бы только чертов Денис Басаргин не попался ей на пути!

Басаргин, пронесшийся мимо огромного, как аквариум, окна диспетчерской в комнату отдыха, где расчет развлекал себя между основными занятиями. Ясно. Общение с Пироговым прошло душевно.

В этом Надёжкина имела возможность убедиться спустя пятнадцать минут, когда начальник части не поленился сунуться к ним с Машкой, видимо, с внеплановым… допросом.

— В нашей работе хорошо, когда тихо, верно? — попыталось пошутить начальство в качестве приветствия.

— Пожарный спит — родина богатеет, — в тон ему выдала плоскость Надёжкина. Машка, почуявшая неладное, озабоченно кивнула, да так и застыла на месте.

— И как сегодня спалось? — с загадочным видом бывалого шпиона поинтересовался Роман Васильевич. — Крепко?

— Крепко, но мало, — все еще храбрилась Оля. «А вам?» — добавить не осмелилась. Пусть полкан по невыясненным причинам и не дергал ее лишний раз, но чего дразнить зверя, даже если зверь — крыса?

— А что у нас на служебных фронтах?

На-ча-лось.

— Да так, по мелочам, справляемся.

Пирогов глубокомысленно кивнул и уселся на стул — устроился всерьез и надолго.

— Тогда докладывайте.

Надёжкина незаметно перевела дыхание, зачем-то поднялась с места, надела на лицо выражение «так точно, товарищ полковник» и застрекотала:

— На дежурство заступила в 8:00. Был оставлен вызов на Заболотного. Ерунда. Кошка свалилась в канализационный люк. Жильцы дома пытались вытащить сами, не вышло. Приняла решение привлечь Басаргина, он живет в этом районе. Последствия ликвидированы. В 8:34 поступило сообщение о ДТП на Голосеевском проспекте, столкновение двух машин, трое раненых застряли. Отправили туда семь человек и машину спецтехники. Вернулись полчаса назад, раненые переданы бригаде скорой помощи. В 9:08 с Садовой зафиксирован ложный вызов — якобы произошло возгорание в магазине. По прибытии на место пожарные обнаружили, что никакого возгорания не было. Голубева сигнализировала в полицию. Теперь вот… тихо.

Последнее она и добавила совсем негромко, пристально глядя на Пирогова и надеясь, что хотя бы не покраснела. Впрочем, несмотря на то, что, конечно, нервы ее не походили на стальные канаты, бабушка всегда говорила, что Олиной выдержке можно позавидовать, и сила воли уж точно в их семействе ей была отмерена с горкой. Но не в том же, что касается Дениса!

— И как поживает кошка? — поинтересовался полковник.

— Оставлена добросердечным соседям на попечение, — врала напропалую Оля, боясь добавить лишнего ввиду отсутствия информации о том, что наплел Пирогову Басаргин.

— Ну-ну, — хмыкнул Пирогов, резво поднялся, несмотря на плотность телосложения, и по-отечески добавил: — Не переусердствуй с кошками, Ольга!

Надо отдать должное, Надёжкина не смешалась. Во всяком случае, никакого видимого смущения не выказала. Только кивнула и широко улыбнулась, обнажая ровные ряды зубов, чем совершенно преобразила собственную наружность — на худом лице неожиданно обнаружились кокетливые ямочки, а серо-голубые глаза обаятельно блеснули.

— Кошки, бывает, попадают в переплеты. Не бросать же их.

— Ну-ну, — снова отозвался полковник, на этот раз вместо прощания, и вышел из диспетчерской.

— Ну ты и дура! — выдохнула наконец затаившая дыхание Машка. И этот эпитет, прозвучавший второй раз за утро, был куда более лестным, чем весь букет характеристик, коими успела нагладить себя Оля только за те несколько мгновений, что с ее губ сползала улыбка, сменяясь хмурым упрямством.

— Думаешь, будет в координационный центр перезванивать? — так и стоя по стойке смирно, спросила она то ли Голубеву, то ли космос.

Но космос молчал, а говорила Машка — уверенно и деловито:

— Думаю, не будет. По такой ерунде точно не будет — еще самого себя дураком выставлять. Да и ты у него в любимчиках. Но палку-то не перегибай, а то пройдет любовь. И присоединишься к клубу Басаргина.

— Не присоединюсь, — устало вздохнула Оля, опустившись на свой стул и уныло подпирая ладошкой подбородок. — Не оплачу членские взносы и не присоединюсь.

Машка шутку оценила и задорно хрюкнула. Но смеху ее разойтись во всю поросячью мощь не было суждено — в диспетчерской раздался звонок. Оля торопливо приняла вызов.

Возгорание на Васильковской, жилой дом. Пятиэтажка. Есть люди, возможно, дети. Сигнал тревоги. Голосовое оповещение. Путевые листы. Ближайший гидрант на расстоянии около двухсот пятидесяти метров. В подвальном помещении расположена действующая котельная. Проблемка.

— Давайте бумаги, — влетел Басаргин, застегивая на ходу боевую куртку и удерживая подмышкой шлем.

— Даю, даю, — пробухтела Оля, заполняя документы и параллельно подсвечивая автомобили, которые должны отправиться на выезд.

— Я подхвачу! — фонила Машка, передавая бумаги.

— Там взрывоопасность повышенная, котельная в подвале, — обернулась Надёжкина к Денису.

— Учту, — кивнул он, забрал путевой и выскочил из диспетчерской.

Дальше связь держали по рации. Перебрасывались короткими фразами, пока Оля за пультом собирала информацию по объекту тушения — ее и озвучивала Басаргину, слушая его четкие ответы и от них же успокаиваясь. За столько лет она научилась держать волнение в узде. Особо, когда он выезжал на вызов. Четкое понимание, что в этой мощной машине она в качестве шестеренки значит никак не меньше тушилы, пришло почти сразу. Того и придерживалась при работе с любым отделением, кроме Басаргинского. Потому что стоило отправить на пожар Дениса, голову в ней поднимала мучительно и совершенно безнадежно влюбленная женщина, которой она совсем не знает.

«В доме восемь подъездов. Горит по второму этажу, начиная с третьего. Возможно, там очаг».

«Котел, судя по схеме, находится с другого конца дома» — это еще не фух, но хоть что-то.

«Ветер, зараза, поднялся. Юго-восточный. Четырнадцать с половиной метров в секунду. Уровень опасности — желтый. По прогнозу осадки».

«Басаргин, тебе далеко?»

«Еще минут пять, — протарахтело в рации, — если и дальше дорога будет чистой».

Дорога была чистой. А ситуация сложной, даже несмотря на то, что с котлом обошлось. Пожар локализовали на девяноста квадратных метрах. Но те выгорели до самых стен.

Из одной квартиры вытащили двоих детей. Живыми, но слегка потрепанными. Из другой — четыре трупа. Живых к живым — бригаде скорой помощи. По предварительным оценкам пожар спровоцировал взрыв самогонного аппарата. Бытовуха. Самая обыкновенная бытовуха.

Но как всякий раз, когда Басаргин возвращался на базу, Оля едва заметно, чтобы этого никто не увидел, осторожно переводила дыхание.

Дальше душ. Отдых. Учебка. Сегодня отрабатывают в дымокамерах[2]. Тренируют молодняк.

Дальше — долгое дежурство, которое снова тянулось в тишине и относительном покое.

Дальше — мелочь, из которой иной раз складывались сутки.

В эти — Оля надеялась Басаргина больше уже не видеть. И ни полкану, ни Каланче на глаза не попадаться. Первому — опасно. Второй — в последнее время излишне активничал.

Но дни далеко не всегда проходят так, как их планируешь, когда в жизнь вмешивается то, что иные называют обухом, который по голове.

Бог, как известно, троицу любит. Потому в некотором смысле встреча с Денисом была предрешена.

Он заявился на следующее утро, когда сутки подходили к концу. Слегка взъерошенный, но спокойный Басаргин переступил порог диспетчерской и осмотрелся.

— Где Машка? — спросил он, устраиваясь на месте отсутствующей.

Оля, застывшая на своем стуле, глядя на его перемещения, некоторое время задавала себе вопрос, что он здесь забыл. Но будешь молчать — совсем ничего не узнаешь. А ведь интересно, несмотря на то, что нервы явно подвергаются основательной щекотке.

Она отмерла, повернулась к нему всем корпусом и ответила:

— Кофе с Зоей пить пошла. Не понимаю, как он у них из ушей не льется.

— Типа ты кофе не пьешь, — весело отозвался Денис и, крутанувшись вокруг своей оси, резко подкатился к Оле. — Собственно, я пришел спасибо сказать, за вчера.

— За какое вче… — шестеренки проскрипели и стали в нужном положении. Надёжкина едва не хлопнула себя по лбу, когда дошло. Но удержалась. Только уголки ее губ дернулись в улыбке. — Я сонная, — сообщила она зачем-то. — И невменяемая. Но пожалуйста. Без проблем.

— Не очень верится. Пирогов гнобил?

— Ну… такое. Зашел про кошку уточнить и все. Уровень опасности ниже среднего.

— Ладно… Спасибо, правда.

— Если что, обращайся, — кивнула Оля. — Тебя-то хоть не сильно потрепал?

— Хрен у него получится, — усмехнулся Басаргин. — Не дождется. Ну пошел я тогда.

— Не гореть![3] — попрощалась Надёжкина и снова уткнулась в монитор, дождавшись ответного «Мы тушим» и хлопка закрывающейся двери. Скрыть свое удивление. От самой себя скрыть — свое удивление.

И начать свою совсем другую жизнь по окончании смены почти сразу после передачи дежурства подъехавшим девчонкам-диспетчерам заступающего караула.

Совсем другая жизнь была за порогом пожарно-спасательной части, едва она спускалась в метро, чтобы добраться до другого конца города. Утыкалась носом в ярко-оранжевый кашемировый шарф, большой и теплый, как его цвет. Становилась по правую сторону эскалатора. И спускалась-спускалась-спускалась под мерный стук метронома вниз, на платформу. Не усыпая лишь потому, что движение ступенек и ленты поручня не синхронизировано. А в вагончике задремала — недолго, минут десять по часам, пока ее не ткнул в плечо сидевший рядом парень: «Эй, соня, это конечная».

Вернуться в действительность раньше, чем разлепятся ресницы. Поймать на лице улыбку незнакомца. Она смешная, когда спит. Все люди смешные, когда спят.

Да, да, спасибо. Успеть отмахнуться от навязываемого знакомства — с ней теперь часто пытались познакомиться, а отшивать она еще не научилась.

От конечной ехать автобусом до самого Ирпеня.

А там — пешком.

Бабушкин дом — черепаховый гребень времен бидермейера[4]. Не в смысле его почтенного возраста, хотя он был древним по сравнению с новостройками, его окружавшими. А в смысле цветовой гаммы — тепло-карамельной. И удивительного рисунка стен, крыши, комнат и чердака, рассматривать которые можно было до бесконечности даже тогда, когда почти что вырос в этом доме.

Леонила Арсентьевна Мазур была декоратором в театре. Или, вернее сказать, художницей, потому что это первично. К примеру, не научившись писать и читать, никогда не станешь журналистом или писателем. Собственно, никем не станешь. Бабушка же, прослужив всю жизнь за сценой и создавая ее, эту сцену, в первую очередь была художницей. И дом этот, заставленный театральным реквизитом и неожиданными находками с блошиного рынка, ей подходил куда больше просторной родительской квартиры, куда те пытались ее забрать, когда она оставила работу.

«Ну разве Владушке можно хоть что-нибудь объяснить? — сокрушалась бабушка, говоря о собственной дочери. — Все понимает по-своему».

Влада Белозёрская, ведущая актриса театра Франко, в общем-то, считала себя вправе понимать все по-своему. У них это было в роду, характерной фамильной чертой по женской линии Мазур-Белозёрских. Наверное, именно поэтому, в отличие от сестры, Оля при получении паспорта оставила фамилию отца.

Но факт оставался фактом. Единственным человеком, поддерживавшим ее всегда, что бы ни случилось в жизни, была бабушка. С ней они и жили в этом доме последние годы, пока прошлой осенью той не стало. Она ушла так же тихо, как доживала. Без прежнего восхищения со стороны коллег, без потрясений в виде ссор с Владой, без нелепых воспоминаний, коими в детстве потчевала сначала старшую внучку Диану, потом младшую — Олю.

А теперь Оля осталась совсем одна, если не считать редких звонков семье, с которой чисто символически примирилась в больнице, где Леонила Арсентьевна умирала.

Дом-черепаховый-гребень открывал перед ней ворота, и она попадала в цветущий октябрем палисадник, которым не успевала заниматься всерьез. Резные кованые качели чуть покачивались от ветра, издавая протяжный плачь — надо смазать. Два садовых гнома, хозяева здешних мест, были слеплены бабушкой во времена, когда она только начала увлекаться изготовлением фарфоровых кукол. Один был в зеленом камзоле, второй — в красном. А на колпаках позвякивали бубенцы. По ночам качели со звоночками своим скрипом-перезвоном могли бы мешать спать, но Оля давно привыкла. И так уставала за день, что хоть из пушки стреляй — не проснется.

Вдоль дорожки к крыльцу натыканы низкие фонарики, они заряжались от солнца и, едва темнело, создавали во дворе волшебство. Под одним из них жил болотный эльф в платьице викторианской эпохи. Леонила Арсентьевна очень любила «Джен Эйр». И явно ею и вдохновлялась.

На подоконнике серебристым облаком, щурящимся от утреннего солнца, восседал пепельно-серый Маркиз с глазами-крыжовниками и хвостом, похожим на беличий. Дворовый кот, забредавший под ее вишни и на угощение. Единственное живое среди кукол. Сейчас он пребывал в полудреме, хотя открывающиеся ворота явно его потревожили. Но делал вид, что все это его совсем не касается.

Оля взошла на крыльцо. Вставила ключ в замочную скважину и подмигнула зверю:

— Чур лапы вытирать о коврик!

Кот ее, разумеется, так и послушался, прошмыгнув под ногами.

Чашка горячего чаю. Выпутаться из одежды. Добавить температуры в котле. Включить музыкальный центр. Торжественно поставить перед Маркизом блюдце с Филадельфией. И под негромкие звуки мелодий Яна Тирсена, полившиеся по дому и чередующиеся с инструментальным минимализмом Гринько, отправиться в мастерскую.

Ежеутренний ритуал.

Здесь ничего не менялось со времен Леонилы Арсентьевны, разве только добавлялось то, что делала сама Оля. А этого было не бог весть сколько. Почти от всех своих кукол она избавлялась, едва окончит работу. Бо́льшую часть у нее раскупали, остальных дарила. Но и оставшихся пополам с бабушкиными хватало на полных две полки стеллажа, забитого книгами и всякой ерундой из разряда «вдруг пригодится». Кусочки тканей и меха из театральной гардеробной. Мотки кружева, споротого со старинных платьев, которые бабушка неизвестно где доставала. Собственноручно состаренные пуговицы и броши. Это они увлеченно делали вдвоем. И бесконечные эскизы кукольных лиц и нарядов, половина из которых так никогда и не была воплощена. Но Оля часто спешила нарисовать то, что вспыхивало в ее голове, а то вдруг что-нибудь упустит.

Здесь, в этом помещении, где по полу радостно полз солнечный зайчик и всегда пахло шликером[5] и скипидаром, ничего не говорило о том, что прошло хоть сколько-нибудь времени с позапрошлого века. И что чердак Леонила Арсентьевна разрешила Оле переоборудовать в спортзал, чтобы заниматься дома, когда нет времени бежать в клуб между заказами и учебой. И что в Олиной комнате поселились книги и конспекты из ее реальной жизни. И что Леонилы Арсентьевны уже год как нет.

«Лёка, тапки обуй, пол стылый!»

Вот сейчас она шлепает босиком по паркету к рабочему столу и, согревшись, совсем не чувствует исходившего от него холода. Там, на белом листе бумаги, новый эскиз. Старая клиентка заказала подарок — винтажную фарфоровую куклу для своей крестницы. Крошечное розовощекое личико под шелковым чепцом. И россыпь темных кудряшек на лбу. И глаза у куклы пусть непременно синие.

Даже платьице для нее Оля уже придумала. Но это все позже. Сначала она позавтракает, выпроводит кота, впрочем, тот, если захочет, все равно залезет в дом через слуховое окошко на чердаке — старый его маршрут. Но сама Оля прежде всего хорошенько выспится.

Из волшебства ее совсем другой жизни вырвал в реальную телефонный звонок.

Трубка осталась на кухне. Надёжкина рванула за ней, поскальзываясь на паркете.

На экране высветилось имя «Диана». Фотография, на которой сестра ослепительно красиво улыбается, и лицо, самое красивое в их семье, щедро одаренное природой, кажется идеальным, как у кинозвезд середины двадцатого века. Впрочем, фотографии лет триста. И немножечко кажется, что та Диана никуда не ушла.

«Привет, Лёка, куда пропала? Скучаю», — жизнерадостно защебетала сестра откуда-то с берегов Ла-Манша.

[1] Государственная пожарно-спасательная часть

[2]Тренажер «Дымокамера» предназначен для обучения пожарных и спасателей. Данный тренажер позволяет отработать навыки тушения пожаров и поиска пострадавших в замкнутых помещениях с ограниченной видимостью и в средах не пригодных для дыхания.

[3]Сленг спасателей. Прощание и пожелание удачи в некоторых пожарно-спасательных частях.

[4] Художественное течение в немецком и австрийском искусстве, главным образом в живописи, графике, оформлении интерьера и декоративно-прикладном искусстве (за исключением архитектуры), получившее развитие в 1815–1848 годах, времени относительного затишья в Европе после окончания наполеоновских войн и до революционных событий в Германии 1848–1849 годов.

[5] Используемая в производстве фарфора кашеобразная, мягкая фарфоровая масса, состоящая из каолина, кварца и полевого шпата