Не гореть!

04. Дед-партизан, фейерверк и нычки

Олин голос в рации сопровождался легким потрескиванием, которое казалось продолжением мороза, трещавшего за огромным квадратным окном подъезда. Мороза настоящего, зимнего, которого ждешь в новогоднюю ночь, как ни в какую другую. В теплую погоду вызовов больше, народ так и тянет на приключения. А когда минус двадцать — по домам сидят.

— Работники газовой службы будут через десять минут, — вещала Надёжкина. — Народу много?

— С трех подъездов набралось, конечно, — бурчал Басаргин. — Если б еще трезвые были, а то пока каждому объяснишь, что не надо зажигалкой подсвечивать. Каланча башню с мужиками поставил — полегче стало.

Его пламенная речь прервалась грохотом.

— Что там?! — всполошилась Оля.

— Дед-партизан!

Одновременно с Дэновым голосом из-за двери раздался бабий визг:

— Коля, Христом Богом прошу, открой ты им!

— Пусть идут, куда шли. А я из дома ни ногой! — вторил ей беспокойный жилец престарелого возраста.

— Дед! — выкрикнул Денис. — Открывай! Подвиг потом совершать будешь.

— Новый год дайте людям отпраздновать!

— Коля, мы даже ёлку не ставили. Ты спать собирался!

— Дед, — снова встрял Басаргин. — Если не выйдешь — ничего не отпразднуешь. На воздух взлетишь. И бабка твоя. В доме утечка газа.

— Не знаю никакой утечки, у меня в хате запаха нема!

— Тогда мы сейчас дверь вскроем. Генка!

Колтовой поднялся на пару ступенек, с трудом сдерживая смех. Его всегда перло в неподходящий момент.

— Вот это я понимаю, человек старой закалки! И перед расстрелом не дрогнет.

Но дед, кажется, наконец, одумался и все-таки дрогнул. Засов щелкнул. Зазвучал бабский протяжный возглас. И в следующее мгновение на лестничную площадку под громкий плач: «Коля-я-я!» — была вытолкана супруга престарелого фордыбаки прямёхонько в руки Басаргина. Но он и отреагировать не успел, как дверь снова захлопнулась.

— Твою ж мать! — рявкнул Дэн. — У вас там что, самогонный аппарат? Генка, ломай к чертям!

— У него не аппарат, у него ружье охотничье, боится отнимут и оштрафуют, — рыдала старушка. — А я без него никуда не пойду.

— Вот дура старая! Чтоб я тебе когда еще чего… Иди, говорю, вниз! — заорал партизан, явно раздосадованный болтливостью дражайшей второй половины.

— Дед, я щас петли срежу нафиг! — перебивая его, выдал Колтовой. — Будешь дверь новую ставить! Последний шанс у тебя!

— Да чтоб вас!

И Сезам внезапно открылся.

— Сразу бы так! — рявкнул Басаргин. — Леша, выводи этих. Они последние были, точно? Все проверили?

— Да, последние. Можно запускать газовщиков.

— Тогда вперед на выход.

Впереди топал Леша с упрямцами, всегда попадающимися в подобных ситуациях. Уговорить людей выйти, когда у каждого своя вавка в голове, порой сложнее, чем тушить реальный пожар. За ними шагал никогда неунывающий Генка. Басаргин выбрался последним. Махнул бригаде из газовой службы и проговорил в рацию:

— Мы вышли. Теперь газовщики. Одна машина останется здесь, мы возвращаемся.

— Оk. Они на месте? — снова услышал он Олин голос сквозь потрескивание.

— Да, явились.

— Тогда давайте дуйте в часть. У нас уже стол накрывают, будем старый год провожать, кола прилагается, — беззаботно прощебетала она, и было слышно, что сейчас улыбается.

— Мясо есть? — рассмеялся и Денис.

— Мне сейчас обидеться? Мы мужиков кормить собрались, а ты спрашиваешь про мясо! — деланно отчитала его Надёжкина, а потом вдруг, понизив голос, проговорила: — Басаргин, у тебя стальные нервы. Я б его урыла.

— Да ладно! Может, ты в старости станешь еще хуже.

— Имеются предпосылки?

— Пока нет. Скоро будем, — сказал Денис и отключился.

Доехали действительно быстро. Мороз разогнал с улиц даже самых отчаянных любителей встречать Новый год на воздухе. И в этой звенящей пустоте пожарная машина выглядела совершенно чужеродно.

Наверное, таким же чужеродным и он сам казался Оле, когда продолжал мотаться к ней, пока она была на больничном, несмотря на ее поначалу бурные, а потом все более вялые протесты, сменившиеся окончательной капитуляцией к началу ноября. Привозил продукты, собрал листву, найдя местного мужичка, который за несколько раз вывез ее своим мотороллером с самодельным прицепом. Ёжкина-Матрёшкина поила Дениса чаем. И, нисколько не смущаясь, подсовывала отбивные собственного приготовления со словами: «Раз ты возишься — я кормлю».

Спрашивала о работе — он отвечал. Но надолго никогда не задерживался — ни к чему это все, если девушка против. Дэн привык понимать слово «нет», но кем бы он самому себе казался, если бы бросил ее, как ту дворовую кошку, в ее-то ситуации? Жалко же. Тем и объяснял свои постоянные визиты к Надёжкиной.

А после того, как Оля вышла на работу, их отношения пусть незаметно, но изменились, сделавшись из «никаких» вполне приятельскими, даже дружескими. Однако здесь, в части, когда вокруг нее снова засновали люди и замелькали события, Басаргин все больше понимал, что их зыбкой дружбы ему недостаточно. Его злил Каланча, торчавший в диспетчерской когда надо и когда не надо. Его раздражал призрачный Артем, которому он систематически передавал приветы и в существование которого не верил. Какой еще иногородний парень, если за столько времени ни разу не приехал?!

Но Дэн принял Олину версию, пусть это и вранье от первого до последнего слова, не хотел давить, потому что это ни к чему хорошему не привело бы, и в то же время не понимал, что заставляет ее не позволять им сблизиться при всей видимости улучшившихся отношений. Мало того, что она младше его на десяток лет, так еще и непонятно, как реагировать на самого себя, на ней вот так всерьез залипшего.

«Съезжу к папе за благословением!» — хохотнул Денис, когда их ПСА[1] въезжал в ворота базы. Мужики шустро высадились и в скором времени переодевшимися вваливались в комнату отдыха, довольно поглядывая на незамысловатые разносолы.

Было уже около одиннадцати. В морге, украшенном мишурой и бумажными балеринками, развешанными на окнах и на потолке, тусила Машка с психологиней, фельдшерицей, несколькими ребятами из соседнего отделения, с которыми они «скидывались», и с начальником караула, лениво расположившимся, как и полагается, во главе стола. Сама же повелительница диспетчерской выглядела под стать созданной ею собственноручно красоте в интерьере. Разумеется, белоснежных девиц в пачках из бумаги на ней не болталось. Но зато голову венчала бархатная голубенькая шапочка с серебристыми снежинками, из которой торчали две белые искусственные косицы. На шее, как шарфик, висела пушистая блестящая гирлянда в тон. А вместо привычной формы барышня переоделась в платье, пусть и не вечернее, но все же достаточно праздничное.

Новоявленная Снегурочка хлопотала у стола с не менее сногсшибательными феями от медицины — и это была их единственная женская компания на праздничную ночь. Надёжкиной среди них не наблюдалось — значит, сидит, бдит у телефона. Кто-то же должен. Интересно, оставили — потому что самая младшая? На всю ночь или будут меняться?

Алкоголя по понятным причинам не было. Хотя если хорошо порыться, как известно, по укромным уголкам, под кроватями или еще где, конечно, понатыкано чекушек. Но на столе в гордом одиночестве и с полным осознанием собственного величия стояла бутылка «Артемовского»[2]. Возле нее примостили Денисового Савелия, с ног до головы обмотанного дождиком — девочки, видимо, приняли символ части за ёлку. Он помалкивал и зыркал оттуда своими совсем человеческими, живыми глазами, выражая недоумение.

В этом году, в отличие от предыдущего, Пирогов корпоратив для части зажал. Но начальство почему-то все ожидали под утро — за ним водилось в самый неподходящий момент заявиться на работу, чтобы проверить, как служба служится. Новогодняя ночь такой забаве не помеха, а может, раззадоривала еще сильнее. И главное, отмазка перед всеми железобетонная — у него ведь действительно такая работа, когда не расслабишься даже в праздник. Семьи пожарных оных не видят в такие дни. Ушедшие на выходной — не факт, что на нем и останутся. Усиленный режим. Повышенная готовность к реагированию. Дежурства бригад по городу в местах скопления людей. Куда тут без начальника части обойтись?

А если этот начальник еще и псих, вроде Пирогова… Псих с манией преследования и большой склонностью доставлять другим проблемы. А уж кто будет в этот раз мальчиком для битья, сомнений так и вовсе ни у кого не возникало. Народ, даже самый отстающий, такой прессинг не заметить не может.

— В общем, я решил, — сообщил вдруг Денису Жора, сидевший по соседству. — Сегодня или никогда.

— Это вера в чудеса под Новый год? — рассмеялся Басаргин. — И что за судьбоносное решение ты принял, друг мой Жорик?

— Ну… Надёжкина же, — удивился Каланча непрозорливости начальства. — Скажу ей все, а? Сегодня — типа романтика.

Денис медленно дожевал бутерброд, стянутый со стола, и негромко проговорил:

— Сунешься — получишь по шее.

Но насладиться ошарашенным взглядом Жоры ему не довелось.

Морг огласился сигналом из диспетчерской — вызов.

— С Новым годом, — вздохнул Денис и выскочил за дверь.

Уже в боёвке он влетел в каморку радиотелефонистов за путевым.

Надёжкина, тоже в праздничном образе, с подпрыгивающими кудряшками и в тонкой, почти просвечивающейся светло-голубой блузке с серебристыми пуговками, украшенной ярко блестевшей и переливающейся всеми цветами крошечной брошью в виде жар-птицы, глянув на Басаргина, выпалила:

— На балкон влетел снаряд от фейерверка, но говорят, не разорвался.

— Ну погнали, — Дэн забрал у нее бумаги и подмигнул, обернувшись в дверях: — Хорошо выглядишь.

А вместо работы, пока ехали по празднично украшенным улицам, думал о Надёжкиной в ее нарядной блузке. И оставшемся на базе Каланче, настроенном на романтический лад, пока сам Дэн будет разбираться с ракетой, сбившейся с пути. Праздники, мать их!

Им повезло, двор оказался довольно свободным от автомобилей, и они подъехали к самому подъезду. Басаргин принялся привычно передавать информацию, поднимаясь с Лёхой на пятый этаж.

— Мы на месте, — сказал Денис в рацию и нажал кнопку звонка.

— На месте — мы, а ты на вызове! — ответила из диспетчерской почему-то хохочущая Машка, вместо Ольки, еще минуту назад точно сидевшей за пультом.

Следом открылась дверь, и на пороге показалась молодая женщина при полном параде — в изумрудном платье в пол и с высокой прической, обнажающей шею. Взмахнула волшебно длинными ресницами и выпалила:

— С наступающим!

— И вас, — кивнул Дэн. — Балкон где?

— А вы проходите! — решительно кивнула она головой, а за ее спиной раздался взрыв хохота — что примечательно, женского. — Сейчас все покажем.

— Да мы проходим, — Денис протопал в прихожую. За ним ввалился и Леха с инструментами.

И глазам их предстала картина, достойная кисти художника времен Belle Époque[3] — акварелька там, налет импрессионизма. Кроме означенной «хозяйки» квартиры, открывшей дверь, в проходе между коридором и, кажется, гостиной стояли еще две барышни — одна другой краше. И восхищенно взирали на прибывших спасателей, совсем не выглядя напуганными снарядом, который, согласно путевому листу, должен быть где-то в непосредственной близости. Напомаженные, разнаряженные, они премило хлопали накрашенными глазками и счастливо улыбались, пока одна из них не выдала:

— А вас только двое?

— А сколько надо? — в тон ей поинтересовался Лёха.

— Ну мы же втроем! — бойко ответила она и шагнула вперед. — Я — Нина! А это Алена и Мира.

— Потрясающе! — усмехнулся Басаргин. — А балкон?

— А балкон — в гостиной, — сообщила Нина, и девочки посторонились. — Заходите, пожалуйста. До Нового года осталось десять минут.

Лёха ничтоже сумняшеся пересек гостиную, распахнул балконную дверь и огляделся.

— И чего за хрень? — брякнул он, оглянувшись на Басаргина. — Здесь чисто.

— Мальчики! Только не сердитесь! — смело выпалила та из них, которая открывала дверь и предположительно звалась Мирой. Она посмотрела на Дениса и с виноватой миной шагнула к нему. — Не было никакого снаряда.

— Вернее, нам сначала показалось, что был, — перебивая ее, сообщила Алена. — А потом увидели, что не было.

— Но мы все равно вас вызвали, потому что… — продолжила Мира.

— Потому что наши парни не пришли, — завершила все это бойкая Нина.

Басаргин со смешком выдал в рацию:

— Отбой, здесь чисто. Ложный вызов.

А Лёха не менее весело сообщил:

— И теперь вам придется еще и штраф платить.

— Да это ерунда, — вздохнула Мира. — Заплатим. Но хоть Новый год с настоящими мужчинами встретим. Откроете нам шампанское?

— Открывай, Лёха, — распорядился командир, глянув на часы. До Нового года оставалось пять минут.

Конечно, в квартире его встретить всяко лучше, чем в машине. Но еще лучше на базе, где сейчас Оля, вместо которой почему-то в рации торчала Машка, и Каланча, будь он неладен. Лёха мастерски откупорил бутылку и шустро разлил по бокалам игристое. Налетевшие девчонки радостно их разобрали.

— А себе? — спросила Мира, неожиданно заглядывая в глаза Басаргину.

— А у нас служба. И кстати, те, к кому действительно петарды на балкон залетают. С Новым годом!

— С Новым годом! А давайте вы к нам потом приедете? У вас до которого часа смена?

— До утра. А потом — по домам, к родным и близким. Погнали! — повернулся Дэн к Лёхе и снова проговорил в рацию. — Мы возвращаемся, скоро будем.

— Ну хоть с собой чего возьмите! У нас вон сколько всего! — наперебой заверещали девчонки, на полном серьезе бросившись к столу. — А то и правда, приезжайте утром. И третьего кого берите!

— Посмотрим, — многообещающе ухмыльнулся Лёха, наблюдая, как на праздничном столе появляются боксы с разнообразной снедью.

— Грищенко! — рявкнул Дэн. — Юрка сейчас околеет нахрен в нашей консерве. Будем его спасать.

— Да иду, командир! — тут же подтянулся Лёха.

— Но вы подумайте! — заверещали девушки. — Первого погуляем!

— Подумаем, — отмахнулся Басаргин, выталкивая Лёху за порог. — Не гореть вам, дамы.

А девчонки тащили за ними пакеты, пытаясь впихнуть их уже на пороге и наперебой галдя, что больших мужчин надо хорошо кормить. Хотя бы в качестве компенсации.

Грищенко умудрился прихватить один, заявив с просительной мордой:

— Для Юрки.

— Мародер, — ржал Басаргин, пока они топали по лестнице.

Во дворе оказалось шумно и людно. В двенадцать похлопать петардами вывалили даже несмотря на мороз. И активно пытались приобщить к своему празднеству так, казалось бы, удачно подвернувшихся под руку пожарных.

Еле отбились.

Лёха сунул на место не пригодившийся инструмент, вручил Юрику добычу, и машина тяжело покатила со двора, заставляя расступаться людей.

Когда же на базе Дэн заглянул в диспетчерскую, Надёжкиной там по-прежнему не наблюдалось. В гордом одиночестве на стуле раскачивалась скучающая Машка, определенно с легким налетом шампанского в душе.

— Все нычки откопали или пока через одну? — проворчал Басаргин.

— Ну дык праздник же! — искренно возмутилась Машка.

— Пирогов под утро заявится — будет нам праздник. Олька где?

— Я ее погулять выпустила, пока вы на вызове. А то сидит тут вся унылая и трезвая. Прям как ты!

— Зато ты веселая за двоих, — усмехнулся Дэн и вышел. Нахрен дуру. Ясно же — нарочно Ольку отослала, чтобы самой на рации с ним повисеть. Незамысловато и предсказуемо. Короче, нахрен.

Сунулся в морг, где Лёха выкатил на стол добытое и весело рассказывал про выезд.

— Каланчу видели? — спросил Басаргин у мужиков.

Ему в ответ раздался взрыв разудалого хохота.

— Да этого раскрасавца сегодня все видели!

— Лишь бы Пирогову увидеть не повезло!

— Уже не повезет, вряд ли он к утру так отплясывать будет!

— Главное, на вызовы его не пускать больше!

— Нажрался придурок? — уточнил Денис.

— Если напишешь докладную, будешь прав! — выдал Колтовой.

— Я подумаю. Сейчас он где?

Несколько человек переглянулись и снова прыснули. А Генка вообще никогда особенно за языком не следил:

— Ну так Надёжкина на курилку пошла, а он решил сигаретку ей поджечь. Сама ж не справится.

— Ему, бл*дь, спать надо, а он по бабам, — возвел очи горе Басаргин и ринулся на поиски Оли и Каланчи.

Все на базе знали, что Жорику нельзя ничего, крепче пива, да и то лучше под строгим присмотром кого-то со стороны. Он становился невменяемым от пары рюмок. Странным образом в повседневности ему удавалось сдерживаться, но праздники нередко доставляли хлопоты окружающим. Сегодня у Каланчи, кроме общепризнанного повода, имелся и еще один. «Сейчас или никогда». И, судя по настроению в морге, эликсиром смелости Жорик заправился по полной.

Басаргину совсем не хотелось представлять, что этот идиот может отчебучить под его воздействием. Еще меньше ему хотелось думать о том, что он сам сделает с Каланчой в случае чего. В случае чего именно — анализу не поддавалось вовсе. Но степень собственного недовольства, похоже, достигла своего апогея в тот момент, когда он, не добравшись до курилки, услышал возню в районе санузла. И весьма отчетливый Жоркин прерывающийся голос:

— Ольгуня, ну все бабы как бабы, ты чего ломаешься? Я за тобой сколько гоняться буду?

— Жор, по-хорошему прошу, отойди. И не гоняйся, найди нормальную, — это уже Ёжкина-Матрёшкина отбрыкивалась за закрытой дверью. И, если судить по голосу, пока еще ее терпения хватало на то, чтобы не начать демонстрировать навыки, которые должен иметь обладатель коричневого пояса по тхэквондо, даже если он — молоденькая женщина.

— Ты меня стесняешься, чё ли? Чего гаситься?

— Не отойдешь — получишь. Я не шучу.

— Да ладно тебе! О-оль!

— Жорка!

Последнее прозвучало довольно сдавленно. Будто ее кто-то заткнул насильно. А потом Жорик взвыл. В прямом смысле этого слова.

Вою Каланчи вторил шум резко открытой двери, и взору Басаргина предстал страдалец, навалившийся на Олю и продолжающий стенать. Денис в два шага оказался рядом, оторвал Жору от Надёжкиной, недолго думая, сунул его мордой в раковину и открыл кран.

Олька стояла в самом углу, то одергивая блузку, то хватаясь за волосы. Глаза сверкали. Возбужденно или перепугано — при тусклом освещении было непонятно. Как на привидение, она смотрела на вломившегося Дениса и тяжело дышала, не произнося ни слова. Только слушала фырканье Жоры. И думала о том, что и сама бы не прочь сунуть голову под струю холодной воды. Уши закладывало от того, как ухало сердце. Но хуже всего — кожа пылала. От невыразимого стыда.

— Все, все! Я остыл! — захрипел Жорик, пытаясь выдраться из Денисовых рук и захлебываясь. От его возгласа Оля едва не подпрыгнула на месте.

— Хрен тебе! — удерживал его Дэн. — Идиот! Ты что устраиваешь?

— Я не хотел! — продолжал фыркать Каланча. — Я бы ничего ей не сделал!

— Да я тебя пришибу, если ты ей что-нибудь сделаешь, — Басаргин ткнул его мордой в умывальник и, наконец, отпустил. — Иди проспись!

Жорка отлетел в сторону и ошалело озирался по туалету. То на Дениса, то на Надёжкину. В его не совсем вменяемом взгляде читался очевидный вопрос, который он и трезвым бы озвучил с детской непосредственностью. А уж пьяным, да еще и неудовлетворенным — подавно.

— Это из-за тебя, да? — сдавленно спросил он, непонятно к кому обращаясь. — Мутите?

— Мутишь здесь ты, — отозвался Денис. — Уйди отсюда нахрен и до утра не попадайся мне на глаза.

— Ну молодцы, чё! — рявкнул Жорик и вывалился в коридор.

Пока затихали его тяжелые шаги, растворяясь где-то там, далеко, в глухо звучавшей музыке за несколькими дверьми, двое оставшихся на этом клочке мира, освещенного тусклым светом электрической лампочки, молчали и друг на друга не смотрели. Куда смотреть, когда так колотится сердце?

У него.

У нее.

Зачем смотреть, если всей кожей — почти осязаемо — чувствуется присутствие рядом кого-то самого важного.

Чужими шагами они отсчитывали время, давая себе краткую передышку. А когда те смолкли, окончательно исчезнув из пространства, как исчезают секунды, оба будто ожили, вынырнув из реальности, существующей только в эти мгновения и неумолимо ускользающей по их истечении, в реальность, где из крана капает вода, а вокруг — холодный белый дешевый кафель.

Оля всхлипнула.

Денис шумно выдохнул и повернулся к ней.

Теперь внимательно разглядев и взлохмаченные волосы, и блузку с расстегнутой пуговицей, и алеющие губы. Вся она была растрепанной и раскрасневшейся. Красивой даже в своем смятении.

— Ты как? — спросил он, подойдя ближе.

— Нормально, — выдохнула она хрипловато и опустила голову, пряча лицо под завитыми прядями. Потом лицо скрыли и ладони. А она зло шепнула: — Пьяный идиот!

— Человеку романтики хочется, — усмехнулся Дэн, обхватил ее за плечи и, притянув к себе, повлек к выходу. — Пошли отсюда. А то нашли романтичное место…

— Я просто на курилку шла. Он меня перехватил и сюда впихнул, — пробормотала она, совсем не сопротивляясь. — Только не говори никому. Его ж мужики съедят.

— Не скажу, — они выбрались в коридор, и Басаргин усадил Олю на скамью у стены, сам сел рядом. — Испугалась?

Она подняла на него глаза, сейчас блестящие и, несмотря на все сказанные слова, переполошенные. Огромные, в пол-лица.

— Нет, не испугалась. Он бухой, я ж понимаю… И не сделал бы ничего, так… целоваться лез, и все.

— Будет знать, что к тебе лезть не надо.

— Сама виновата. Надо было сразу рубить, напрямую, — «как с тобой» не прозвучало, но зависло в воздухе.

— Рассказать ему про Артема? — Дэн скорчил заинтересованную мину.

Оля вдруг хохотнула. Нервно, похоже на всхлип. И горячо выдохнула:

— Ты меня опекаешь?

— Нельзя?

— Зачем тебе?

— Хочется!

— А мне что с этим делать?

— Да что хочешь делай, — улыбнулся Басаргин и откинулся спиной на стену. Оля развернулась к нему всем корпусом и медленно произнесла:

— Может, ты Машку поопекаешь, а? У нее Артема нет.

— Не люблю, когда просто.

— Денис!

— Что? Про Артема помню, целоваться не лезу, — перечислял Дэн, повернув к Оле голову. — Я вообще идеальный, а?

Олька зависла. На лице ее отчетливо читалось недоумение сродни тому, что было десятью минутами ранее написано на морде Каланчи. Только, в отличие от него, Надёжкина была трезвой.

— Идеальный, — наконец сообщила она. — Сегодня вообще ночь удивительных открытий. Пьяный Жорка, идеальный Басаргин. Интересно, что еще до утра мне на голову свалится.

— Остановись на мне и ничего не свалится.

Она закатила глаза. Предлагающий себя Денис — это что-то новенькое. Если, конечно, она все правильно поняла. Но можно ли здесь ошибиться?

Все эти два месяца! Все эти два месяца с его первого приезда в ее «имение» и по сей день она неизменно чувствовала на себе его взгляд. Настойчивый, неожиданный — именно сейчас, спустя столько времени после того, как они познакомились по официальной версии. Взгляд, от которого бросало в жар, и который не давал ей спать ночами.

Но главное даже не это. Главное — его постоянное присутствие. Присутствие и… опека — как еще назовешь-то? Она не одна. Странное чувство, впервые испытанное ею со смерти Леонилы Арсентьевны. Она не одна. Она снова не одна. Но, черт подери, все это было неправильно. Не Денис. Не должен быть Денис. Кто угодно, но не этот Басаргин, который ни одной юбки не пропустит!

Проще всего думать, что теперь он объявил охоту на нее.

Но и добычей она себя не ощущала.

Сейчас смотрела на него во все глаза и пыталась понять, чем еще он ее удивит. И вместо хоть какого-то понимания ловила себя на мысли, что попросту разглядывает его. Как тогда, в метро, когда ей было тринадцать. Глаза, нос, губы, волосы. Что поменялось?

Меняются ли люди?

— Денис, — с некоторым усилием заговорила Оля, — я могу пообещать тебе, что в случае чего, всегда найду кошку, которую надо спасти.

Так же, как и она разглядывала его, он неотрывно смотрел ей в глаза, задаваясь вопросом, зачем настойчиво захватывает пространство вокруг нее, если она упрямо не хочет с этим мириться. Никогда раньше он не давил. Не считал нужным и возможным. Но принимать Олино решение не подпускать его к себе он не собирался, точно зная ответ: именно она нужна ему рядом. И черт возьми, с куда большим рвением он бы сейчас целовался с ней где-нибудь подальше ото всех, чем сидеть здесь и выслушивать ее заверения в непременной помощи с дурацкими кошками.

— Только сама их специально в люки не рассовывай, ладно? — неожиданно рассмеялся Денис, поднялся и протянул ей руку. — Пошли.

Оля вложила ладонь в его пальцы, позволив им ее обхватить. И поднялась, оказавшись совсем близко от Дэна. Ниже. Она его ниже. С большинством шла вровень. Отца переросла в одиннадцатом классе. А возле Басаргина — неожиданно почувствовала себя тоньше и меньше, чем даже с Каланчой. И понимание того, что надо поднять голову, чтобы посмотреть ему в лицо, сейчас пьянило.

Глаза Дениса быстро забегали по ее кудряшкам, он притянул Олю к себе и склонился к ее лицу.

— Оль, я… — на выдохе, касаясь губами ее уха, зашептал он.

За него продолжила сирена, равнодушно нарушившая тишину базы.

Оля качнулась в сторону, разрывая их почти что объятие. Взгляд — потрясенный, переворачивающий душу, инопланетный взгляд. А потом дернулось ее горло — сглотнула. И одними губами, так, что он скорее догадался, чем услышал сквозь вой, она произнесла короткое: «Денис».

— Черт, — разочарованно буркнул Басаргин и сорвался с места. Через мгновение он уже скользил по спусковому столбу, заставляя себя сосредоточиться на службе.

Новогодние чудеса исчерпались. Приехав на место вызова, Дэн сразу понял — здесь надолго. Лежащая на боку фура дымилась и перегораживала все полосы. Под ней едва угадывался задний бампер какой-то легковушки. В овраге светлел еще один автомобиль, смятый почти со всех сторон.

Самим было не справиться. Вызывали на подмогу соседей. Подтянулись айболиты с гайцами. Даже при слабом трафике из-за заблокированного проезда и ограждений, выставленных спасателями, образовывалась пробка. Работы хватало всем. Осматривали пострадавших, разрезали кузовы машин. Долго возились с ушедшей под фуру «восьмеркой», вернее тем, что от нее осталось.

На базу возвращались вымотанными, грязными и уставшими. Мужики дремали, притихнув в машине.

Откинув голову назад, Басаргин тоже прикрыл глаза и глупо, по-мальчишески мечтал о том, как было бы хорошо забрать сейчас Олю и уехать отсыпаться. Вместе. Но сначала договорить. Сказать то, что не успел. Что она ему нравится и что он хочет, чтобы они были вместе.

Ввалившись с путевым в диспетчерскую, Денис с удивлением увидел девчонок из другого караула и поднял глаза на часы. Их смена закончилась. В комнате мельтешила передающая журналы Голубева, Оли не наблюдалось.

— Надёжкина где? — спросил он, вручая Машке бумаги.

Та, окончательно расслабившаяся к концу рабочих суток, чуть поплывшим взглядом воззрилась на него. А потом удовлетворенно улыбнулась и не без ехидства сообщила:

— Так она ж отпрашивалась. Ей на поезд к четырем надо было.

— Какой поезд? — непонимающе уточнил Дэн.

— Ну в Харьков. У нее ж сессия уже с третьего. Пока устроится.

— Ну да… — со знанием дела кивнул Денис.

И в его уставшей, сонной, вконец измученной голове будто бы что-то рухнуло. Плотину прорвало. Сплошным потоком хлынуло все невысказанное и обрушилось на него. Даже то, чего он сам в себе не подозревал, сделавшееся еще одним открытием минувших суток. Романтичность Жорика. Собственная идеальность. Устроительство Надёжкиной.

А чего там, собственно, устраиваться? Артемка поможет устроиться. Хотя какой, к черту, Артемка? Нахрена ей этот Артемка, который даже не приехал ни разу, пока она с ногой маялась! Тихушница! Что она вообще забыла в том Харькове? В Киеве учиться негде? Или из-за Артема?

Басаргин бессильно прикрыл ладонью глаза, сидя дома в любимом — собственном — кресле. Перед тем уныло пролистывал пропущенные звонки, откладывая все до вечера. Родители, Глеб, несколько неожиданных контактов, традиционно случающихся в Новый год. Сам он сделал лишь один звонок. Оле. Чтобы услышать женский голос робота, которому безразличны терзания людей, не успевших исполнить задуманное и упрямо планирующих обмануть себя, ее и судьбу.

[1] Пожарно-спасательный автомобиль

[2] Шампанское Артемовского завода шампанских вин (Артвайнери)

[3] Условное обозначение периода европейской (в первую очередь французской и бельгийской) истории между последними десятилетиями XIX века и 1914 годом.