Не гореть!

06. Февральский ливень

«Домой я на Интерсити поеду, быстрее».

«Все бы тебе быстрее да быстрее, Лёка. Вам всем».

«Вам — это кому, ба?»

«Не ба! Миллион раз тебя просила! Какая я тебе «ба»?»

«Самая лучшая. Но намек понят, — она закрепила ремешок на рюкзаке и улыбнулась. Оставалось прощаться. — Между прочим, Леонила Арсентьевна, от сигнала из диспетчерской и до выезда пожарной бригады проходит не больше минуты».

«Как это они успевают?» — искренно удивилась бабушка, хлопая длинными, все еще темными и густыми ресницами.

«И я успевать буду!» — пообещала Оля.

«Иногда я начинаю понимать Надёжкина».

«Иногда его понимаю даже я! Но ваше с ним взаимное окостенение мне не подходит».

«Лёка, ну как не стыдно! Ты живешь в окостеневшем доме, где время никогда не станет бежать».

«А здесь я вне времени выдыхаю. Но из Харькова все равно рвану на Интерсити».

Так уж случилось тогда, в ее самую первую сентябрьскую установочную сессию, что на Интерсити она опоздала. Поезд едет быстро, а Лёка в пробке стоит. И уезжала она в Киев ночным, единственным, на который успела купить билет. С тех пор и повелось. Ей тогда еще восемнадцати не было, и на работу ее не брали. В пожарную часть только с восемнадцати можно. Все за бабушкин счет. И учеба, и билеты, и вся жизнь. Сама Ольга ушла из дому буквально в том, в чем была. И пока не догадалась вернуться к «куклоделию», чтобы хоть что-нибудь зарабатывать.

Все это происходило до того, как в ее мире снова появился Денис. Но тогда и была положена традиция — ездить этим ночным поездом домой. Последний день в Харькове она неизменно проводила, слоняясь по городу с рюкзаком за плечами, оставив остальной багаж в камере хранения. Пила кофе и разглядывала людей. Думала, что дальше.

Сейчас вопрос приобрел еще большую актуальность, чем несколько лет назад.

Дальше — что?

Глупо полагать, что, отговариваясь от себя на первый взгляд объективными причинами, побег можно перестать считать побегом. Ну и пусть сессия. Ну и пусть билеты еще месяц назад покупала. Ну и пусть отпрашивалась у Пирогова за две недели и периодически ела плешь начальнику караула, чтоб не забыл.

Пусть.

Все равно ведь сбежала. От его странно тревожащих глаз и шепота на ухо: «Оль, я…»

Какое же счастье, что он не договорил!

Какое же счастье, что, едва сев в вагон, можно позволить себе выключить телефон — если он станет звонить, она в дороге, аппарат не ловит мобильную сеть.

Какое же счастье, что потом по самые уши загружена учебой, и совсем не остается времени бродить среди крошечных, хрустальных осколков воспоминаний, которые память заботливо хранила как самые большие сокровища.

И все это лишь для того, чтобы однажды на Рождество, после недельного игнора, на очередное Басаргинское откровение ответить: «Денис, я…»

Два сапога пара. И оба левые.

Но нельзя не признать того, они стали общаться. Чаще. Больше. По телефону. Двусмысленно. Щекоча друг другу нервы неоднозначностью собственных отношений, в которые никакой мифический Артем давно уже не вписывался. И она почти забывала о том, какое зло Басаргин причинил однажды ее семье.

В свое время Оля избрала в общении с ним определенную политику, которая помогала ей все эти годы спокойно на него смотреть. Она поселила себя в дом-черепаховый-гребень, в котором не бывает плохих людей. Есть персонажи со своими недостатками и достоинствами. У Дэна — благородная профессия. Она, черт подери, и себе выбрала такую же. Значит, не такой уж он и мерзавец, каким она привыкла его считать. И если разглядывать его сквозь эту сложную стереометрическую фигуру, выходило, что трусом, бросившим сестру, когда ее покалечило и изуродовало, он быть не мог. Какие у него к тому могли иметься причины, Оля, разумеется, не представляла. Но мозг вцепился в эту версию и уже не желал перестраиваться и давать заднюю.

Тогда Надёжкина пошла дальше в своих исследованиях натуры загадочного парня по имени Денис Басаргин, невольно подстраивая под свою теорию все, что ей удавалось узнать. А узнала она не так много в первые недели работы в части. Дэн — холост. Значит, после Дианы он так и не женился, хотя лет прошло немало. Дэн — не прочь полюбезничать с девчонками в диспетчерской. Был бы он женат — было бы проблемой. При существующем раскладе — молодой мужчина может кому угодно улыбаться там… подмигивать. Дэн — заядлый автолюбитель. Но это к делу не относится. Дэн — выволок ребенка из горящего дома, самого зацепило неслабо, даже в больнице повалялся. Вроде как работа… а с другой стороны, кроме него, никто не сунулся. Дэн — редкостный бабник и вообще урод! Так-то он нормальный, но женщины для него просто добыча, потому держись, Олька, от него подальше. Последнее авторитетно сообщила ей Маша Голубева, когда они обмывали первую Олину закрытую сессию вдвоем после работы.

И Оля едва не захлебнулась коктейлем, которых в жизни до того не пробовала.

Но кое-что в ее голове стало на место.

Басаргин — бабник. И Диану он бросил бы в любом случае. Просто случилось раньше, чем могло бы. Зато иллюзий не осталось.

Басаргин — бабник! Всего-то. С мужиками такое случается, Влада вечно сетовала на театральных. Значит, просто надо быть осторожнее.

Басаргин — бабник, но это не отменяет того, что он предал ее сестру. И не извиняет.

Не иначе по пьяни Оля и придумала тот план, чтобы его проверить. Жалела до сих пор. Но и не жалела тоже. Ни себя, ни случившегося.

У него было красивое лицо. Светлое, улыбчивое. С не менее светлыми зелеными глазами. И на солнце проявляющейся россыпью веснушек, хотя он и не рыжий. Куклу с лицом хоть отдаленно похожим Оля сделала за выходные. Когда на нее находило вдохновение, работала она очень быстро — только и успевали материалы застывать. Пластилиновый слепок, гипсовая форма, бисквит. Волшебство надглазурной краски на пористой, но чуть сглаженной наждачкой поверхности фарфора после первичного обжига, делающее его почти совсем живым. Волосы — мягкие, лохматые. Со шлемом помогла бабушка. Костюм — шила сама. На выходе — настоящий Денис Басаргин, выходец из начала двадцатого века.

«Что за спешка?» — кряхтела Леонила Арсентьевна, которая не выносила ни скорости, ни суеты.

«У коллеги день рождения, придумали вот такой подарок», — отвечала Оля, не желая посвящать бабулю в детали.

Никто не знал. Она никому не сказала. И со всем разберется сама. В крайнем случае, дом-черепаховый-гребень выдержит все на свете.

Наверное, если бы Басаргин и правда был таким уж «уродом», как сказала Машка, то подобный подарок послужил бы призывом к действию, и Оле действительно пришлось бы менять тактику и держаться подальше. Но он не послужил. Кукла весьма прямолинейно, даже демонстративно была оставлена жить в морге. Денис лишь сдержанно поблагодарил, тогда как Оля все усилия прикладывала, чтобы выглядеть привлекательно, даже платье новое купила, хотя в ту пору оно ей было совсем не по карману. Но на том они и разошлись на долгие годы. Может быть, не захотел связываться. Может быть, она ему просто не нравилась. А может быть, пожалел несмышленыша.

А еще, вероятно, дело в том, что в день его рождения после работы он уехал к какой-то «Танюше» — это она услышала от мужиков, веселящихся по поводу счастья именинника.

«Бабник!» — рассерженно сигнализировал здравый смысл в ее голове. Почему-то голосом Тоси Кислицыной[1].

Но сама Надёжкина уяснила две вещи. Во-первых, это неправда, что он подлец — не высмеял, не обошелся жестоко, не попытался закадрить, а достойно вышел из ситуации, которую она спровоцировала. Проверку на вшивость — прошел. И, во-вторых, она в него влюбилась. Без точки отсчета. В момент, когда отдавала ему в руки фарфорового пожарного. Или когда делала гипсовую форму. Или когда Денис вышел с больничного после спасения того мальчика, который едва не погиб. Или вообще давным-давно, на станции метро Арсенальная, увидев его с Дианой.

Влюбилась в него.

Мучительно. Безнадежно. Всерьез. Необъяснимо.

И не знала, что с этим делать.

Сначала ей было страшно, потом стало капельку легче — привыкла. Дом-черепаховый-гребень давал ей убежище.

До тех пор, пока едва не рассыпался осенним днем прошлого года, когда Денис подвез то ли ее, то ли ее ушибленную коленку в Ирпень. И с тех пор бродил по Олиной территории, заставляя ее задыхаться среди переполняющих эмоций: от зашкаливающего волнения до изматывающего напряжения.

Которые ничуть не стерлись за эти месяцы.

Теперь и она — добыча. Но почему же совсем не чувствует себя таковой?!

«Приеду домой — скажу ему, что замуж за Артема выхожу!» — зло подумала Оля и перевернулась на другой бок на своей верхней полке вагона после второго пропущенного звонка от Дениса. До утра он звонить уже не должен. Потом после смены задрыхнет. Значит, сутки тишины. Можно хотя бы попытаться спать. Но со сном у нее были большие проблемы.

Ничего не остыло. И ничего не остынет.

Ранним утром, уже под Киевом, среди черных, лишенных снега просторов голой земли, сменяющихся полустанками и неопределенного назначения бараками промышленной зоны, ожил 3G. Телефон радостно замигал значком в правом углу — поймал, гаденыш. Проблема, которую он повлек за собой, по масштабам должна была, по крайней мере, сравниться с той, имя которой Д. Басаргин. И Олину голову она хоть на время, но отвлекла.

«Влада прислала, ты что-нибудь об этом знаешь?» — сообщение в мессенджере от Дианы застало ее врасплох не столько собственным прилетом, сколько прикрепленной ссылкой на сайт продажи и аренды недвижимости.

— Твою ж мать! — рявкнула Оля уже вслух, чем привлекла внимание соседки справа, и откинулась на подушку. Если в жизни и есть кошмары, то она в свой угодила.

Зато в начале девятого утра вместо того, чтобы ехать в Ирпень ближайшей электричкой, Оля Надёжкина с рюкзаком и чемоданом впихнулась в метро и отправилась на Оболонь — задать пару вопросов родителям. Ну или хотя бы высказать свое «фе», обусловленное тем, что ее никто даже в известность не поставил.

Вжимая кнопку звонка до предела и почти не сознавая, что сюда она прикатилась едва ли не впервые со смерти бабушки, Надёжкина повторяла гневную речь, заготовленную по дороге. А когда щелкнул замок, приосанилась и приняла самое спокойное выражение лица, на какое только была способна в сложившихся обстоятельствах, которые по жизни были против нее.

Открыл отец, и брови его удивленно взмыли по лбу, когда он увидел на пороге Олю с вещами.

— Доброе утро, — возвращая себе привычное хладнокровие, поздоровался Борис Васильевич. — Зайдешь?

— Неожиданно, да? — буркнула Надёжкина и дернула ручку чемодана, чтобы вкатиться вместе с ним в квартиру.

— Было бы лучше, если бы предупредила. Мамы нет, — Борис Васильевич закрыл дверь. — Проходи.

— Могу вернуть упрек, — отозвалась Оля. — Было бы лучше, если бы вы предупредили, что я почти что без крыши над головой.

— Надеюсь, ты не станешь утверждать, что мама с тобой не говорила. Но, как всегда, оставила всё на самотёк, — строго проговорил отец. — В любом случае, пока, конечно, можешь жить в доме. С переездом мы потом поможем.

— Я хоть раз попросила о помощи?

— Оля! Пора взрослеть, а не витать в облаках. Семья существует для взаимной заботы.

От «взаимной заботы» ее покоробило. Стоять посреди прихожей, не имея желания двигаться дальше, и слушать про заботу от человека, который совершенно серьезно, понимая, как ранят его слова, говорил не приходить, если ничего не получится. Беда этого человека в том, что у нее получалось. Получалось, даже когда ему самому казалось иначе.

— Я когда-нибудь показывала тебе свою зачетку? — хрипловато спросила Оля. — Наверное, не показывала. Хочешь?

— Я хотел совершенно другого, — проговорил Борис Васильевич, словно объяснял самые простые истины. — Ты же сочла это проявлением родительского произвола. Думаю, так же ты считаешь и сейчас. Но я не теряю надежды, что однажды ты все же поймешь, что мы были правы.

— Значит, не хочешь, — зло хохотнула Оля. — А что я на работе на хорошем счету у руководства ты знаешь? Хотя тоже — откуда тебе? Па, я быстрее всех в группе пожарный рукав раскатываю, я даже соревнования в универе выиграла в прошлом году, я мальчишек обгоняю. Что тебе еще про свою жизнь рассказать? Как я сутками в смене сижу — это тебе вряд ли будет интересно. Как я потом кручусь белкой в колесе — тоже. Но знаешь, что самое главное? Мне это все нравится. Это мое, независимо от того, кто прав, а кто не прав.

— Ты пришла ссориться? — Борис Васильевич скрестил на груди руки и пристально посмотрел на дочь.

— Я пришла, чтобы попытаться еще раз. Хоть раз быть услышанной. Но вам же я — как я, а не как неудавшийся проект — не нужна. И считаться со мной не надо.

— Квартиру мы тебе купим, — отрезал отец.

— Мне не нужна квартира.

— И где же ты собираешься жить, позволь узнать?

— Найду что-нибудь, — угрюмо ответила Оля и отвернулась, неожиданно наткнувшись на собственное отражение в зеркале. Все еще в застегнутой куртке. Упрямая. Почти несгибаемая. Собственно, такая же, как профессор кафедры политологии Надёжкин Б.В. Кто кого — еще большой вопрос. И все-таки она добавила: — Я надеюсь, у тебя уже нет особых сомнений в том, что я справлюсь, да?

— Мы с мамой всего лишь хотим, чтобы ты была ближе к нам, — продолжая гнуть своё, сказал Борис Васильевич. — Диана сейчас далеко. Хотя бы ты…

Оля негромко охнула. Удар под дых. Ощутимый. Все еще не веря, что услышала правильно, она пристально глянула на отца.

— Хотя бы? — пересохшими губами спросила она.

— Ты тоже наш ребенок.

— А вы — мои родители. Без хотя бы. Если бы Ди по-прежнему была… здесь, то вы бы и не вспомнили.

— Не городи чепухи! — возмутился отец.

— Но это же правда. Правда — еще с пожара.

— Это твоя правда. И хорошо, что мама тебя не слышит.

— Ей все равно. Она думает, что мне все еще пять лет. Она в принципе очень много пропустила.

— Тебе не стыдно? Не стыдно такое говорить? — спросил отец, но в голосе хорошо слышалось равнодушие к любому ответу дочери. Это равнодушие, которое она ощущала всю свою жизнь. В пустоте тоже холодно.

И покупка квартиры — не забота о ней. Эгоизм. И немножко шантаж.

— Если бы я пришла на твою кафедру учиться, ты бы хоть немного мною гордился? — медленно спросила она.

— Ты не пришла.

— Ну да… — Оля кивнула. А потом, собрав в кулак все, что осталось от ее выдержки, проговорила: — В общем, я поищу куда съехать, загостилась. Но, пожалуйста… Позвоните, если найдется покупатель.

Отец ничего не ответил, пристально следя за ее несколько рваными движениями. А Оле вдруг пришло в голову, что уж он-то, в отличие от Влады, понимает, что ее действительно не заставишь играть по их правилам. Не согнешь. Не выдернешь с корнями оттуда, куда она вросла. И если он понимает, то это жестокость вдвойне. А ведь жестокости она никогда ни в ком не чувствовала раньше.

Потом, найдя себя где-то на Оболонской набережной, с рюкзаком за плечами и чемоданом, она обнаружила, что сидит на скамейке неподалеку от высотки, где обретались родители. И не знает, куда ей ехать. Если вчера они выставили дом на продажу, то где гарантия, что завтра не повыбрасывают из него ее вещи. И все, что у нее есть, — это по-прежнему она сама. Ничего больше.

Удушающее одиночество захлестывало все сильнее. Это неправильно — в двадцать три года, только-только обозначившиеся в ее личном календаре, знать, что такое одиночество. И никогда — неправильно. Но ведь так есть — у нее только она сама. Даже воспоминания норовят отнять.

Стайки голубей деловито бродили по серой плитке, устилавшей набережную. В щелях между каждой — остатки посеревшего снега. В феврале неожиданно потеплело. Надолго ли? Но сырость и ветер делали воздух холоднее, чем в сухой мороз. Оля, как нахохлившийся птенец, сунув руки в карманы куртки, смотрела на замерзшую реку и не знала, что дальше. Нужно же что-то дальше. Встать, дойти до остановки. Сесть на автобус. Доехать до вокзала. Пересесть на электричку — и домой. Или не домой. Загостилась. И снова одна. Всегда одна. Постоянно одна.

Черт подери, у нее ведь, кроме Машки, даже подруг не было. Как это получилось?

Борясь со слезами, которые так и норовили пролиться, Оля достала телефон. Вызвать такси, пусть поездка в Ирпень и влетит в копеечку с чертовыми столичными ценами. Но вместо этого, сама не понимая зачем, набрала номер Басаргина. Не иначе потому, что он был последним, кто звонил ей.

Ей пришлось ждать, но, в конце концов, она услышала в трубке хриплый голос Дениса:

— Что случилось?

— Ты спал? — будто вынырнув из своей раковины, спросила она. Смена. Наверное, он из смены. — Прости, я не хотела будить. Досыпай!

— Стой! Оля!

Этот его вскрик удержал ее от того, чтобы сбросить. Она перевела дыхание, потерла пальцами свободной руки глаза и медленно проговорила:

— Я совсем одичала с этой сессией. На работу через три дня, да?

— Да, — подтвердил Дэн и уже совсем привычно поинтересовался: — Соскучилась?

«По тебе или по работе?» — чуть не сорвалось с губ. Не сорвалось. Оля смотрела прямо перед собой на Днепр. Кажется, для полного счастья еще и дождь начинался. Который, возможно, позднее превратится в снег. Она глубоко втянула носом воздух и на выдохе произнесла:

— Да.

— Что случилось? — повторил свой вопрос Басаргин.

— Можешь меня забрать? Я приехала. Наглость, конечно, выгонять человека из-под одеяла.

В трубке послышалось шуршание, прервавшееся человеческим голосом.

— Ты на вокзале? — проигнорировав замечание о наглости, спросил Денис.

— Нет, на Оболони… на набережной, знаешь, где высотки?

— У тебя все нормально? Оль!

— У меня всегда все нормально.

— Да кто ж спорит! — проворчал Дэн. — Именно поэтому ты одна торчишь на Оболони, да?

— Ты приедешь? — ее голос неожиданно задрожал. Она не хотела этого — само сорвалось.

— Да. Я постараюсь быстро. К дороге куда-нибудь выйдешь?

— Давай к «Сельпо». Мне туда ближе, чем до остановки.

— Хорошо. Я буду подъезжать — наберу. Не вздумай уйти!

Отключившись, Басаргин на несколько мгновений застыл посреди комнаты, по которой кружил во время разговора, доставая джинсы и свитер. В голове не укладывалось, что можно делать с утра пораньше на Оболони, приехав из Харькова!

Душ не помог привести мысли в порядок. Одно Денис знал точно: что-то случилось. Понял сразу, едва спросонок разглядел ее имя на экране телефона. Случилось что-то, что заставило Олю позвонить самой. Позвонить ему.

Соскучилась она, как же!

— Дождешься от нее, — нервно ржал Денис, подрезая на дорогах все, что можно подрезать, и прорываясь сквозь дворы, объезжая заведомые пробки.

Это он скучал! Так, что порывался пару раз на выходных сгонять в Харьков, выискивая повод и понимая, что нихрена у него нет причины заявиться к ней на порог. И потому звонил, чаще всего не получая ответов на свои звонки. С тем чтобы теперь она позвонила сама, и он, не выспавшийся и взъерошенный, гнал по столичным улицам к чертовому «Сельпо», под которым его ждет Оля.

— Здесь открыли новый вокзал, а я не знал? — усмехнулся он, разглядывая Надёжкину вместе с ее пожитками.

Ладошки почему-то без перчаток — покрасневшие, наверняка замерзла, как цуцик. Одной сжимает ручку чемодана, небольшого, но увесистого, другой — лямку рюкзака. Взгляд из-под объемной вязаной шапки хмурый и, кажется, растерянный. Чего вот она тут забыла? Зачем потерялась?

— У меня здесь родители живут, — наконец сообщила она после непродолжительного молчания.

— Круто! — кивнул Дэн и осмотрелся, будто никогда раньше здесь не бывал. Родители тут, она в Ирпене… Загадка на двух ножках. И те — тощие, длинные, в узеньких черных джинсах. Смотреть не на что. Он решительно забрал у нее чемодан. — В гостях была?

— Вроде того, — вздохнула Оля и поплелась к его машине. — Ты меня прости, пожалуйста, что я тебя выдернула. Я правда понимаю, что не права. Такси есть, электрички там… автобусы.

— Нашла из чего проблему делать! Я вот жрать хочу — это проблема. Тебя, небось, накормили дома.

Надёжкина негромко хихикнула, взялась за дверцу, открывая, и обернулась к нему:

— Честно? Мне даже чаю не предложили. В качестве компенсации давай заедем куда-нибудь. С меня завтрак.

— Интересные у тебя… — Басаргин запнулся, — гости были. Есть идея получше. Сейчас почти по сложившейся традиции тарим твой холодильник, с остальным потом разбираемся.

— Ты ж голодный. Мне стыдно.

— Тогда с тебя чай. Поехали.

Оля вдруг улыбнулась ему, открыто и по-настоящему, и нырнула в салон.

Понимала ли она в тот момент, что он далеко не по дружбе примчался за ней на Оболонь после смены? Понимала, не дура. В смысле — дура, конечно, но соображения ей хватало — понимать. Это его она когда-то считала «загадочным парнем Денисом Басаргиным» и всерьез пыталась разгадать, что он из себя представляет? Да у него ж все на лице написано!

И она тоже не могла сказать, что не рада его видеть. Пожалуй, единственное, чему действительно обрадовалась за это утро, хоть на мгновение себя отпустив.

Когда он устроился за рулем, Оля повернула к нему голову и спросила, как могла, беззаботно:

— Кстати, как там Жорик?

— То есть знать, как я, тебе неинтересно? — не остался в долгу Басаргин.

— Ну я же не тебе в пах зарядила. В аналогичной ситуации с тобой я была исключительно нежна.

— Премного благодарен, — насколько позволяло место водителя, раскланялся Денис. На короткий миг замолчал и, резко сменив вектор их разговора, спросил: — В Ирпень?

— Извини, — выдохнула Оля вместо ответа.

Всю их недолгую поездку тишина в салоне прерывалась лишь радио, в котором ничего нельзя было разобрать — так тихо оно бормотало. Да дворники шуршали по лобовому стеклу.

Дождь, действительно, пошел. Но вместо снега стал отчаянным осенним ливнем. Басаргин откровенно гнал, удерживая себя на предельной грани нарушения правил. Крепко сжимая руль, он так же крепко утверждался в решении договорить до конца. Сегодня, сейчас. После хреновой смены, невыспавшийся, голодный, мрачно глядящий на дорогу. Караул как заговорили. Только возвращались на базу, сразу надо было ехать снова. Вызовы сыпались один за другим. Погода способствовала дорожно-транспортным происшествиям, февраль — суицидникам, прыгающим с мостов, расхлябанность как национальная черта — несчастным случаям на производстве и в быту. А он сам хочет определенности. Всего лишь. И черт возьми, отказывается думать, что это не нужно Оле! Доехать до Ирпеня, добраться до ее дома, достучаться до нее самой. План минимум.

Хлопоча по кухне, она продолжала играть в молчанку, но давала возможность снова себя рассмотреть. Ничего не изменилось за эти полтора месяца, что они не виделись. Только волосы немного отросли. Челка на глаза падала. Огромный свитер, из которого торчали тоненькие белые запястья, закрывал ее от него. Как в броне, ей-богу. Зато пальцы порхали, шелестя пакетиком от чая, с которым она сражалась.

— А хочешь с молоком? Я так люблю. Бабушка приучила, — вдруг спросила она, обернувшись к Денису. И застыла на месте, споткнувшись о его взгляд.

Он стоял слишком близко от нее, так что можно было слышать его дыхание. И оказаться в плену его рук, когда он оперся о стол, у которого она стояла. Не сбежать.

— Наберись смелости, и скажи, наконец, правду, что у тебя никого нет, — проговорил Денис негромко.

От звука его голоса по пояснице пробежала россыпь мурашек. Оля сглотнула, но взгляда не отвела. Разлепила губы.

— Свечку держал?

— Было б зачем…

— Да? А если не только Артем? Сегодня Артем, завтра… Вася? Послезавтра еще кто-нибудь. А?

— Значит, пора остановиться, — он притянул Олю к себе за талию, крепко удерживая у своего тела, и нашел ее губы своими. Вдыхал ее запах. И чувствовал кожу, вспыхивающую от его пальцев, пробирающихся в ее широком рукаве к плечу. Она охнула и, не в силах оторваться, рванулась навстречу ему. Жар прокатился опаляющей волной от той точки, где сомкнулись их губы, до низа живота, превращаясь в плотный узел. Оля вздрогнула от этого незнакомого, пугающего ощущения, и чуть приоткрыла рот, впуская его в себя.

Денис легко улыбнулся, точно зная, что она сейчас задыхается от их поцелуя так же, как и он. Слышал сердце, бившееся в грудную клетку. Какая разница, ее или собственное. Два сразу, сливавшихся в одном общем ударе. И сходил с ума, как никогда раньше. Ни с одной женщиной. Не иначе, чтобы остаться стоять на ногах, она закинула руки ему на плечи, пробежала ладонью по затылку, пальцами — по волосам, зарываясь в них. И, горячо отвечая на поцелуй, забывала себя, забывала то, из чего она, Оля Надёжкина, состоит, что есть ее суть, что есть ее правда. Вся она была в нем. Впервые в жизни. Не так много было в той жизни, но сейчас она получила наконец то, чего хотела давно и всерьез и что запрещала себе.

И убеждалась, что они совпадают. Идеально совпадают в прикосновениях, в ощущениях кожи под пальцами, в отчаянной жажде друг друга.

Они совпадают.

Она с ним, а он с ней.

Стоп-краны сорвало, и Басаргин, больше не имея сил сдерживаться, оторвал Олю от пола и, устроив ее перед собой на столе, оказался между ее коленей. Он по-прежнему не разрывал поцелуя, и его ладони, оказавшиеся под шерстью свитера, нежно касались ее живота и выпирающих ребер.

Этот момент полета, когда ее ноги отделились от надежной опоры и она зависла в его руках, вдруг неожиданно вернул ее на землю. Оля в панике задергалась и, уже понимая, что надо делать, сожалела о том, что все закончилось. Для нее — уже все закончилось. А его руки — все еще ласкают ее.

Отняв у него губы, она отчаянно вскрикнула:

— Перестань!

— Олька, — хрипло выдохнул Денис, все еще удерживая ее в своих руках и ощущая податливость девичьего тела в отличие от слов, которые она говорила.

— Я хотела… хотела… подальше от тебя держаться, я честно пробовала, — горячо зашептала она, глядя ему в глаза: — Для меня это просто дружба, понимаешь? Дружба и секс в моем случае несовместимы.

— Глупая, — также шептал Дэн, касаясь губами Олиного уха. — Какая дружба….

— Отпусти меня, пожалуйста.

— Ты правда этого хочешь? — он улыбнулся, целуя ее шею.

Оля вздрогнула от этого прикосновения. Такого нежного, такого… Вздрогнула и тут же заставила себя отодвинуться, насколько позволяла поверхность столешницы.

— Ну, допустим, переспим мы, — ее шепот стал злым, наполняясь откуда-то из того узла внизу живота, который все еще не давал ей расслабиться. — Давай. Прям сейчас. Отстанешь?

Эта ее злость в голосе отрезвила Басаргина. В глаза, изучавшие Олино лицо, медленно возвращалась ясность. Он отпустил ее, но ладони сами сжались в кулаки, которыми он снова оперся о стол.

— Черт, Оля! По-твоему, мне трахаться не с кем?

— Уверена, что у тебя масса вариантов! Но пока меня не расколол, банально никого другого не хочется. Ты зациклился, Дэн. Могу помочь разок, мне тоже уже надоело, что ты изображаешь заботу.

Басаргин с такой силой шарахнул по столешнице, что Оля почти подпрыгнула на ней. Отступил на шаг. Пытался поймать ее взгляд и, практически перестав владеть собой, рявкнул:

— Ты можешь сколько угодно обманывать меня. Себя не обманывай! Повзрослеешь — звони!

Он резко развернулся и вылетел из дома, громко хлопнув дверью. Через мгновение за окном заревел двигатель заведенной машины. И в кухонное окно Оля видела, как от калитки рванул его глянцевый, вечно надраенный Тигуан.

Спрыгнула со стола, бросилась к сумке — доставать телефон. Псих!

И она хороша, дура.

В таком состоянии, после суток в карауле. За рулем.

Дурак!

И дура!

Дура, совершенно переставшая понимать, что происходит. С ней. С Денисом. С молекулами воздуха в пространстве, которые накаляются в тот момент, когда они оказываются вдвоем.

Если бы она могла ненавидеть его за то, что он натворил восемь лет назад с Дианой, то ей, определенно, было бы гораздо легче. Но сейчас Оля, как заведенная, думала только о том, чтобы он остался цел и невредим.

«Я не хочу ждать три дня, чтобы узнать, что ты доехал без происшествий», — улетело в мобильную сеть спустя пятнадцать минут ее борьбы с собой, пару десятков набранных и стертых сообщений и, наконец, обреченного смирения перед тем, что «не гореть!» — уже не получится.

[1] Главная героиня повести Б. Бедного «Девчата», экранизированной в 1961 году, где роль Тоси была исполнена Н. Румянцевой.