Не гореть!

13. Сухих рукавов!

Больше она не собиралась подпускать его никуда.

Отреза́ла. В ее воображении это выглядело довольно живописно. Даже кроваво. Она себя от него отреза́ла и почти видела разорванные сухожилия. Они снились ей вперемешку с опаленной плотью. И она просыпалась под утро, после короткого двухчасового сна в ужасе понимая, что еще день — и снова в караул. Но спокойно на новом месте ей не спалось.

Она вообще забыла, что такое нормальный сон, и почти что не помнила, для чего так отчаянно сопротивляется собственным чувствам. В то время как помнить надо. Нужнее всего — помнить. Заигравшись в эти игры с Басаргиным, она стала путать мечты с действительностью. В ее мечтах не было никакого прошлого, и Денис ее любил. А самое страшное то, что сейчас она и сама понимала — он ведь правда ее любил. Не врет.

Это она завралась. Начиная с того вечера, когда Басаргин приехал к ней, болящей, мающейся ногой, едва с ее губ сорвались слова об Артеме, она врала. А может быть, и раньше.

Когда-то надо начинать говорить честно. И, наверное, в тот момент, как с ее уст сорвалось имя Дианы, она должна была почувствовать легкость. По законам логики, жанра и здравого смысла. Беда в том, что не почувствовала.

И для того, чтобы решить для самой себя, что дальше, она стала как пустые слоты заполнять временные отрезки от себя настоящей до себя будущей. Завтрашней. Которая все сделает правильно.

Переезд дался ей непросто. От дома она себя тоже отреза́ла. Но, по крайней мере, сборы и боль по родным стенам — живая и дергающая все нервы значительно хуже зубной — отвлекали от главного. И как бы ни было тяжело, убраться ей удалось буквально за сутки. Она увезла самое важное. Помимо того, что носят на себе и при себе, она забрала печь для обжига, кукол и материалы для работы. Работа прежде всего. Работа безотлагательна. У нее заказы расписаны на два месяца вперед. А потом, когда сделает все от первой до последней игрушки — возможно, и сама станет другой. Настанет май — и она сама будет другой.

Как ей хотелось этого!

Стать другой.

Не помнящей, не знающей, не чувствующей. Легкой-легкой. Пустой-пустой. Начавшей сызнова. Не жаждущей вновь ощутить ту нежность, которая откуда-то пролилась на нее в день, когда она засыпала на плече Дениса. И после, когда они вечером болтали обо всем на свете — важном и не очень, неожиданно узнавая друг о друге новое, чего ни за что не покажешь постороннему. Они ведь и не были посторонними. Это Оля знала теперь уже точно. И это тоже то, о чем ей надо думать.

Куклы и отчет по практике рождались примерно одновременно. Кукольных дел мастеру Надёжкиной надо было закрыть дырку из чумазого мальчика-фонарщика, заказанного для чудаковатой пожилой дамы ее супругом на юбилей. И это самое срочное. Но наряду с ним, пока покрытый краской фарфор повторно обжигался на новом месте малознакомой квартиры, Оля сидела, уткнувшись лицом в монитор ноутбука, выбирая нужный материал из всемирной сети, тщательно фильтруя, что пригодится для диплома, а что — просто вода для количества текста.

На сон — всего пару часов. Больше бы она не смогла — мучили кошмары. Тем лучше — не пришлось просыпаться по будильнику, а позволить себе, когда в мыслях выкристаллизовался план дальнейших действий, спать ночь напролет возможности у нее не было, если она хотела сделать все необходимое в кратчайший срок.

Она готовила пути к отступлению.

С утра позвонила заказчику, чтобы заехал забрать готовую куклу, сообщив свой новый адрес. Фонарщик посреди всеобщего бедлама и неразобранных сумок был устроен на столе, упакованный в плотный бумажный пакет с причудливой птичкой — отпечатком старого Олиного рисунка, который она придумала, когда только начинала создавать свои игрушки в качестве подработки, и вопрос упаковки был актуален.

Следующий звонок Варфоломееву. Михаилу Ивановичу.

Он был ее дипруком и руководителем практики от университета.

Его она страшно уважала и немного побаивалась.

А еще он первый однажды сказал, что с ее эмоциональностью ей ни в коем случае в спасатели нельзя. Потому она и выбрала пожарную криминалистику, хотя не о том мечтала.

— МихалВаныч, — протарахтела она в трубку, едва Варфоломеев принял вызов. — Это Надёжкина! Вам удобно говорить?

— Не особенно, — довольно нелюбезно отозвался профессор. — Что у вас?

Оля едва не стушевалась. Но привычка переть, как танк, выработанная с тринадцати лет, заставила ее продолжить с прежним запалом:

— У меня отчет… в смысле — почти готов! Завтра закончу. Можно сброшу вам на электронку? С печатями привезу на следующей неделе. Но вдруг чего переделать надо.

— Надёжкина! Какой отчет? У вас времени еще вагон и маленькая тележка. Вам заняться нечем? Вы же, вроде, работали?

— Ну вот именно потому, что мне работать надо, хочу скорее отстреляться, — в меру бодро отбила она подачу. — Я практику прохожу в своей же части, материала накопила за эти годы, чего тянуть кота за хвост, да? Меня даже на пожар брали.

— У вас там с ума все посходили? — крякнул Варфоломеев.

— Я очень настаивала, — улыбнулась она своему отражению в зеркале напротив, но улыбка тут же стерлась, едва отчетливо расслышала входящие гудки, прорывающиеся сквозь текущий разговор. И Оля точно знала, кто это пытается дозвониться. «Ну пусть!» — отстраненно подумала она, тщась сдержать дрожь в ладони, сжимающей телефон.

— Ясно. Ладно! Сбрасывайте ваш отчет, я гляну, — с тяжелым вздохом проговорил профессор.

— Спасибо большое, МихалВаныч! И можно приехать на следующей неделе, да? — Оля на мгновение стиснула челюсти. Входящий звонок не унимался. Сбросить его у нее сил недоставало. Все, на чем она была сосредоточена, это продолжать говорить с Варфоломеевым. — У меня еще вопросы по диплому накопились, мне очень консультация нужна.

— Оля, мне кажется, вы зря переживаете. Но если очень надо — приезжайте, конечно. Найдете меня на кафедре согласно расписанию.

— Тогда я подписи и печати поставлю и сразу примчусь, — сказала она. — Спасибо за помощь!

— Да не за что, — отмахнулся Михаил Иванович и отключился.

А Оля, зажмурившись, еще несколько мгновений сжимала в руках телефон. Понимая, что и Денис, в конце концов, после определенного количества положенных гудков, тоже больше уже не «вызывает». Не докричишься до человека, который не хочет слышать. А она не хочет.

Он звонил ей с ночи.

Она не брала.

Смелости заблокировать его контакт у нее не хватило. Не до конца такое отрезание. Не пускает.

И отговорки, что, вообще-то, они коллеги и «мало ли что» — отговорки бессмысленные. Он за четыре года звонил ей пару раз по работе. Зачем, если есть рация?

Теперь же его звонки стали наступающей на горло действительностью. Дэн не отпускал. Теребил. Не давал забыть. Мучился сам — она это точно знала. И прошлой ночью, и этим утром, и прямо сейчас. И ладно терзать себя — не привыкать. Причинять боль еще и ему было страшно.

Наверное, именно потому Оля не переводила телефон в беззвучный режим. Не слышать — значит, давать себе поблажку. А она сама довела до этого всего, значит, надо испить до дна.

Несмотря на всю высокопарность собственных умозаключений, она по-прежнему совсем не представляла себе, как у них с Денисом может сложиться при тех вводных, что имелись в наличии. Диана ее никогда не простит. Диана не простит, и сможет ли она себе самой простить такое предательство?

Странно ли это — не бояться ранить себя, но бояться ранить другого?

Свойственно ли это нормальному человеку?

Со своей ненормальностью Надёжкина смирилась в далекую пору, когда уходила из дому, вопреки маминым воплям и отцовским упрекам. Они боялись за нее! А она не боялась ни капли — только оказаться слабой ей было страшно. И может быть, став на ее сторону, Леонила Арсентьевна никому не услужила, кроме себя, получив свою Лёку в полноправное владение. Оля привыкла считать, что этак бабушка не позволила ей сломаться, но дала сохранить себя настоящую. И все же бог его знает, кто при сотне альтернативных путей, которые выбирает человек, оказывается прав в итоге. Хранимый, хранящий или ставящий ультиматумы?

Еще один пункт ее программы по заполнению слотов заключался в том, что дырка среди ставящих ультиматумы тоже должна быть заткнута. И вечером того же дня, после встречи с достопочтенным дедом, отвалившим ей внушительную сумму, помимо той, что она назвала, Надёжкина отправилась на Оболонь, вспоминая брюзжащий голос, снисходительно произносивший: «Я же знаю, сколько этот шедевр стоит, Оленька, почитал, как другие мастера оценивают», — и неожиданно прикидывая, что полученные деньги частично покроют ее внеплановую поездку в Харьков. И это, пожалуй, было единственным, что хоть как-то радовало в сложившейся ситуации. Брешь в бюджете в связи с переездом была весьма заметна для ее нынешнего финансового положения.

Но она точно знала, что справится. Она со многим справлялась вот уж который год, а оно все сыпалось и сыпалось на голову.

Дверь ей открыла Неля, домработница, которую она застала еще накануне собственного ухода от родителей. Плотная и невысокая женщина средних лет, она чаще бывала хмурой и немногословной, однако сейчас неожиданно ей улыбнулась, встречая в прихожей.

— Это вы, Ольга Борисовна, вовремя приехали, — заявила Неля, забирая у хозяйской дочери куртку, которую та пыталась сама пристроить на вешалку. — Как раз все дома. Ужинать собираются. Давайте и вас накормлю.

Нелина многословность показалась ей непривычной. Но в целом, откуда Оле знать, какой в действительности теперь была жизнь в этой квартире.

— Спасибо, я на минут… — начала было она, но договорить ей не дали.

— Конечно, корми, — не терпящий возражений, раздался голос Влады, и она сама выпорхнула в прихожую, как всегда молодая и ослепительно красивая, в мягких кремовых брючках и реглане цвета какао с молоком. Самое простое мать умудрялась носить с царственной изысканностью. Иногда Оля удивлялась, что же такого она нашла в Надёжкине, что вышла за него замуж. Он был такой же тощий и длинный, как его младшая дочь. И говорили, что в детстве она немножко походила на него, при этом оставаясь ухудшенной копией Дианы. Отцовские черты, вклинившиеся в идеальное личико, создавали эффект карикатурности, которую она переросла лишь с годами.

— Откуда это тебя занесло, Оленька? — радостно, будто бы сейчас случилось что-то самое лучшее за долгое время, спросила мать.

— С Троещины! — хохотнула Оленька, наслаждаясь неописуемым выражением изумления, отпечатавшимся на лице Влады.

— Ну и что ты потеряла на Троещине? — сунулся в разговор профессор Надёжкин, показавшийся за спиной супруги, а потом повернулся к домработнице: — Нелли, поставьте, пожалуйста, еще приборы.

— Я не голодная! — возмутилась Оля, но Неля уже ретировалась, посчитав, что присутствовать при дальнейшей потасовке, по крайней мере, неделикатно. Проводив ее взглядом, Надёжкина тяжело вздохнула и снова посмотрела на своих родителей, ставших плечом к плечу в борьбе то ли с ней, то ли за нее.

— А мы не ужинали еще, — мягко проговорила Влада. — И раз уж ты сама пришла… Неля рыбу приготовила. И чай у нас будет с пирогом.

А потом мать неожиданно дернула отца за рукав его свитера. И он словно включился. Отец, а не рукав.

— Пожалуйста, Оля, — неожиданно просящим тоном выдал несвойственную себе реплику Борис Васильевич, чтобы затем добавить уже привычнее: — Ты опять без звонка, но сегодня хоть мама и Неля дома. Есть надежда, что закончится все полюбовно.

Его жирный намек на прошлый визит с чемоданом, заставил Надёжкину покраснеть. Будто бы в прошлой жизни было.

— В самом крайней случае, я полью вас из шланга, — попыталась пошутить Влада, но вышло довольно неловко. И, кажется, при этом она была горда собой — как же! Удалось затащить ребенка в дом!

— Пожары тушат из рукавов, — не смогла не съязвить в ответ дочь.

— Господи, ну и терминология! — театрально закатила глаза Белозёрская.

И Оля решилась. Она не знала, на сколько ее может хватить. И не знала, что из всего этого получится. Но вместо того, чтобы и дальше препираться в прихожей с собственными родителями, которые сегодня вошли в роль двух «душек» и вместе с тем, кажется, давно уже казались ей чужими людьми, она направилась в столовую, где Неля тоже уже похозяйничала, приставив еще тарелку и приборы к имеющимся.

Чувствуя затылком взгляды матери и отца, Оля не позволила себе обернуться. В конце концов, жизнь — это большая лотерея. Никогда не известно, чем закончится дело. Они ведь тоже, когда ей было семнадцать, не могли даже подумать, что она настроена так решительно. Не представляли себе, что ей хватит мужества уйти. Она ребенком тогда была. Легко сломить человека, который не уверен в том, что ему нужно. Убедить, умаслить, подкупить, принудить к обманчиво-прозрачному компромиссу. Шантажировать, надавить на больное, не оставить выбора.

Но у Оли был их характер. Отцовское упрямство и материнская бесконечная вера в себя. Их общесемейная амбициозность. И бабушкин авантюризм. Максимализм — свой собственный. И энергия, бьющая ключом. Гаечным. По голове. С ней не могло быть легко. А они, актриса Белозёрская и профессор Надёжкин, Олю попросту не знали, слишком занятые собственной жизнью. Но та же самая жизнь доказала, что даже Диана, настоящая, какой она была, им совсем не знакома. И это тоже их боль.

Оказавшись в столовой, которую лет десять назад переделали, объединив гостиную с кухней, Оля осмотрелась по сторонам, отмечая, что тут переменилось. Прежним остался цвет стен, хотя окрашено было недавно. Антикварный стол и гарнитур из стульев, подобранных идеально по стилю и орнаменту, будто делалось под заказ, — тоже из прошлого. А все остальное, похоже, новьё. Оля не знала ни этих штор, ни ковра, ни люстры, ни отделки потолка, ни даже поданных тарелок.

Тарелки почему-то вызывали особое огорчение.

И, резко обернувшись к родителям, она выпалила:

— Я приехала ключ отдать.

— Какой еще ключ? — не поняла мать.

— От бабушкиного дома. Вернее, твоего.

— Зачем?

— Съехала. На Троещину. Не бог весть что, но лучше, чем совсем ничего.

— Но мы же не… — Влада растерялась и посмотрела на мужа. — Мы не выгоняли же… живи, пока мы решим… Оля, ну что ты опять себе придумала?

— Ну вот чтобы не ждать, пока вы решите, — усмехнулась она, порывшись в карманах, а когда заветный кусок металла нашелся, выложила его на стол, возле одной из тарелок. А потом пожала плечами: — Да ладно вам! Я ж ничего!

— Иногда мне кажется, что в твоем воображении мы просто какие-то чудовища, — в очередной раз вклинился отец и подошел ближе. — Два врага, которых ты вознамерилась победить. Зачем тебе это нужно, Оля? Вместо того чтобы строить мосты, ты возводишь крепостные стены.

— Наоборот, — Надёжкина улыбнулась. — Вот сейчас — это мост. Делайте с домом, что хотите. Ничего смертельного не случилось. Акт доброй воли с моей стороны. В конце концов, если бы бабушка хотела, чтобы он был моим, он был бы моим.

— Да он и так твой! — вспылила мать. — Это старье, эта рухлядь — твое! Мы же хотели как лучше, добро тебе сделать хотели, сюда перевезти тебя хотели! Мы же знаем, во сколько ты встаешь, чтобы на работу попасть, Оля! Знаем, как ты бьешься сейчас! И если уж ты выбрала это все… то хоть облегчить твой быт, у нас же есть такая возможность! А ты на Троещину… Будто сирота при живых родителях.

Пыл ее угас так же быстро, как она вспыхнула. И, переваривая высказанное, Влада уселась за стол.

— Да, мы совершили ошибку, — продолжил за нее Борис Васильевич. — Все люди рано или поздно ошибаются. По мелочи и непоправимо, навсегда. Нельзя было запрещать, но мы боялись, что с тобой может что-нибудь случиться… и что твое решение продиктовано эмоциями из-за Дианы. И еще много чего боялись. Но ты сама-то видишь, до какого маразма у нас дошло?

— Вижу, — буркнула Оля.

— Тогда, будь любезна, садись и ешь. Хотя бы попытайся съесть этот чертов кусок… чего там, Влада?

— Щуки.

— Щуки! Это не самая костлявая рыба в твоей жизни. Собственно, сама жизнь куда костлявее. Иногда так застрянет в горле, что…

— Господи, какой бред, — выдохнула Олька.

— Рад, что хоть в этом мы солидарны. Приятного аппетита!

И Оле пришлось ужинать. Ужинать и слушать. Их сторону и их правду. Правд, оказывается, бывает очень много. И мало получить паспорт или диплом, чтобы научиться принимать отличную от своей. Степень зрелости этим и определяется — принятием чужой правды.

Ее взросление было по вкусу как фаршированная щука. И не сказать, чтобы Оля любила рыбу, но эта казалась ей даже интересной.

Они общались вот так все вместе впервые за много лет. Вернее, правильно сказать, что они никогда так и не общались раньше — на равных. «Хотя бы ты…» никуда не ушло. Но сделанный сейчас ими шаг по направлению друг к другу представлялся очень явственно. Настолько, что Оле становилось страшно, что случится дальше, если она позволит себе расслабиться. Можно ведь и нафантазировать лишнего.

Отец все говорил и говорил. О том, как год назад ездил на аттестацию Олиного института в Харьков. Как насмотрелся на их студентов-дневников и познакомился с Олиным деканом. Как видел Олино фото за стеклом с кубками и грамотами в коворкинге — итог прошлогодних соревнований по стометровке с препятствиями. Как по-прежнему считает ее выбор блажью, несмотря ни на что. Блажью высшей, в которой ее собственное идеализирование профессии оказывается важнее реалий, с которыми ей предстоит столкнуться. И что однажды ей придется сломать себя, чтобы жить и работать там, где она хочет.

А Оля отвечала — на равных — что только ей самой принимать решения. И что слушая их советы, она самостоятельно признает или не признает их руководством к действию. Не бывает одной схемы поведения для человека. Каждую минуту он может изменяться или изменять себе. И реалии ее профессии знакомы ей отнюдь не понаслышке. Это они столкнулись с огнем только тогда, когда Ди едва не погибла. Она, пусть и из диспетчерского пункта, знает об огне столько, сколько не знает ни один человек в мамином театре или в папином университете.

«Ты уже доказала все, что могла! — возмущалась Влада, по привычке то и дело срываясь на высокие ноты, но сейчас Олей это воспринималось иначе, чем в семнадцать. — Доказала всем, что можешь достигнуть всего сама! И ты уже сейчас столько всего знаешь и умеешь! Но позволь и нам хоть немного побыть родителями, которые просто хотят помочь своему ребенку!»

Оля, сцепив зубы, терпела ее заламывание рук и театральные жесты, зная, что по-другому Влада не умеет. Актерство в ней сильнее всех прочих талантов. Но сейчас оно в кои-то веки подкрепляло искреннюю просьбу. Ее настоящее и сильное желание.

Обнажая собственные страхи, тоже становишься чуть сильнее. И Оля отвечала, не стремясь уколоть или обидеть, но лишь желая высказать то, что все еще продолжало бродить в ней:

«Даже если я и доказывала, то не вам, а себе! А сейчас уже нет. Сейчас у меня преддипломная практика и помощь, которой я радовалась бы на первом курсе, теперь не актуальна. Я оперилась уже! И слушать упреки… попытки манипулировать…»

«Иллюзии, что тобой можно хоть как-то манипулировать, поверь, развеялись давно», — буркнул отец со своего стула.

К чаю ключ от бабушкиного дома по-прежнему лежал на белоснежной скатерти стола, хотя от его продажи, кажется, почти уже отказались. А Оля отстаивала свое право жить самостоятельно на Троещине. Но и мать утверждала собственное право на покупку жилья для ребенка, который везде на птичьих правах.

«В конце концов, никто не может запретить мне оформить квартиру на твое имя!» — восклицала Влада.

«А повзрослеешь — оценишь! — авторитетно заявлял Борис Васильевич, уже хорошо поддатый любимым грузинским коньяком. И тут же мрачно добавлял: — Где еще найдешь ребенка, который отказывается от собственной жилплощади, Владушка?»

И бороться с ними не было никакой возможности. Да уже и не хотелось бороться. Отвоевалась.

Они ничего не решили, но в свою квартиру на Левобережье у черта на рогах Оля уезжала одновременно взвинченной и в чем-то успокоившейся. Если топор войны закопан, то какая разница, что там будет дальше. Дальше ведь просто жизнь.

А ночью она просто отрубилась, не в силах больше не спать. Сутками почти без сна, но среди бередящих душу звонков Дениса, методично пытавшегося до нее достучаться с некоторыми интервалами. Если и было что-то хорошее в ее переезде — лишь то, что она, выбравшись из своей скорлупы, все же умудрилась спрятаться от Басаргина. В том, что он приезжал на своем глянцевом выдраенном Тигуане по ее старому адресу, она почему-то не сомневалась. И чувствовала себя затравленным зайцем, петляющим по лесу, неизвестно от чего и зачем прячась.

Но пришел рассвет. И этот рассвет она, не знавшая, как смотреть Денису в глаза, встречала за чашкой кофе и составлением тактического плана на день с тем, чтобы отсрочить составление стратегии на последующую жизнь.

Сегодня, Оля понимала это очень четко, ей лучше его избегать. Максимально, насколько позволят обстоятельства. Чего он может от нее хотеть, она слабо себе представляла, но все же прекрасно сознавала, что объяснений Дэн потребует в любом случае.

А ей надо подумать.

Ей очень надо подумать.

И пора уже что-то менять.

Купив билет на поезд до Харькова, все так же, за чашкой кофе в рассветных сумерках, Оля тяжело вздохнула и ушла собираться, внушая себе, что она и правда петляющий заяц. Конечно, заяц, кто же еще?

Только вот заяц попался уже в раздевалке, где оставлял свою куртку, напоровшись на начальника отделения лейтенанта Басаргина.

— Ты переехала? — вместо приветствия спросил он.

Оля с трудом заставила себя стоять на месте и никуда не бежать. Видимо, заячье все-таки сейчас преобладало над человечьим.

— Я говорила, что мне придется, — глухо ответила она.

— А не отвечала почему?

— Дом продается.

Денис кивнул и сделал шаг к ней.

— Оль, нам надо поговорить.

Ровно на тот же шаг Надёжкина отступила и уперлась спиной в свой шкафчик. Далеко не убежишь, даже если ты заяц.

— На пожары не прошусь, задания выполняю, не все конспекты еще переписаны. Мне есть, чем заняться, — выпалила она.

— Успеешь переписать свои конспекты, — буркнул Дэн.

Не найдясь, что ответить, она смотрела ему в лицо и пыталась сообразить, как выпутаться из этой идиотской ситуации. Он не даст ей уйти. Это она четко и ясно читала в Денисовых глазах. Не даст!

Но, будто чувствуя ее отчаяние, судьба явила ей помощь откуда не ждали. В раздевалку ввалился Каланча да так и застыл на пороге, глядя на них в упор.

— Доброе утро! — пискнула Олька и, рванув мимо Дениса, помчалась на выход. Все тем же петляющим зайцем, вырвавшимся на свободу.

— Вы б хоть бы как-то скрывали, — рыкнул Жорик, оставшись один на один с Басаргиным. — Хочешь, чтобы и ее Пирогов сгноил?

— Пошел ты, Жора! — рявкнул Денис и тоже свалил следом за Надёжкиной.

Она сбежала от него не особенно далеко. В морг. Потому что в классе сейчас никого не было, а оказаться один на один с Басаргиным ей совсем не улыбалось. Последняя надежда на то, что впереди у них день с кучей забот. Даже при самом неблагоприятном раскладе, в смысле, в отсутствие вызовов, — был распорядок, изменить который Дэн не мог при всем желании. А если так, то есть шанс продержаться хоть до вечера без задушевных разговоров.

Так она и шухарилась по углам. Отчет доделывала по тем замечаниям, которые умница Варфоломеев скинул ей уже к одиннадцати утра. А потом, радостно его распечатав у Вареньки, она несколько слишком бодро для своего разбитого состояния ввалилась к Пирогову, тому самому, который по Жориковой версии должен ее «сгноить».

— Надёжкина! Тебя чего задуло? — ласково спросил полкан.

— Здравствуйте, Роман Васильевич! — с долей показной радости возвестила Оля. — А я по делу, можно?

— Твои дела часто внушают опасения.

— На сей раз я буду безобидна. Ну, почти. У меня отчет готов, типа досрочно. Можно я в Харьков сгоняю, сдамся и вернусь на свой законный диспетчерский стул?

— Ишь, шустрая! — похвалил Пирогов. — А от меня что надо?

— Ну… я режим практики нарушаю, раньше из нее выйду. Это и отпуск на время прохождения сокращать, да и… Денис Викторович, вероятно, еще не всю запланированную программу выполнил со мной. Но у меня материала достаточно, и я подумала… так всем будет лучше.

— Басаргин злобствует? — вскинул брови начальник.

Оля вздрогнула от того, как это прозвучало. Дура безмозглая!

— Нет, — быстро замотала она головой. — Совсем не злобствует. Скорее стережет, чтоб ничего не натворила.

— Ну ты тут адвоката не включай, — махнул рукой Роман Васильевич. — Знаю я, что он стережет. Ладно, по существу. Пришла зачем?

— За вашим принципиальным согласием и спросить, можно ли после обеда печать поставить, когда я у Дениса Викторовича подпишу.

— В два у меня совещание в городском управлении. Потом приходи.

— Спасибо! Ну и ближайшее время меня не будет, вы поняли, да?

— Заявление напиши, как положено.

Заявление она и написала. Следующий пункт ее программы. Разумеется, смертельной, без права на ошибку. Пока Басаргин наматывал круги вокруг нее, не приближаясь при посторонних, Олька, всерьез чувствуя себя добычей на охоте, прокралась в отдел кадров. И там, налетев на Зою, принялась рассказывать ей о чудесном городе Харькове, чтобы хоть как-то оттянуть время. Подробно, цветасто, родители позавидовали бы. А самое главное — очень-очень долго.

В отпуск она тоже уходила медленно — выписывая каждую закорючку в заявлении и то и дело отвлекаясь на очередной рассказ. На сей раз обсуждали последние сплетни: главбухша с главным экономистом разводятся, кабинеты делят. Он, поговаривают, вообще увольняться собрался.

О ком толкуют все эти сумасшедшие канцелярские женщины, Надёжкина не имела ни малейшего представления, но сил терпеть на себе испытывающий взгляд Дэна у нее не было. А ведь ей еще к нему с отчетом переться.

«Ближе к вечеру», — решила Олька. Потому что в два у Пирогова совещание в городском управлении. Это не она отмазывается. Это полкан занят!

И каково же было ее облегчение, когда здание ГПСЧ огласилось звуком сирены. Из окна кадровиков, возле которого она сидела, только и увидела, как машина выехала. А значит, можно хоть немножко перевести дыхание.

Но вместо этого она вновь замерла в ожидании. На сей раз в диспетчерской. Опять тушили пожар. Не такой, на каком довелось побывать ей, но едва услышав об этом, Оля пристроилась на стуле у Машки и слушала переговоры по рации. Черт его знает, зачем ей было это нужно, но каждый раз, когда раздавался голос Басаргина — спокойный и такой… надежный, она чувствовала хоть какое-то облегчение от того, что с ним все хорошо. Она мухлевала, бахвалясь родителям, как много знает об огне. Ей мужества войти в горящее здание не хватило бы. Ей бы хотелось, чтобы было иначе. И, возможно, мужество и отвага компенсировались бы упрямством и дуростью. Но Денис находился там, где ей пришлось бы переламывать саму себя, чтобы быть. И этим она восхищалась даже тогда, когда совсем еще не знала его.

А теперь, узнавая все больше, уже не понимала, как можно добровольно от него отказаться. Потому что она по-прежнему верила тому, что помнила, но не тому, что видели ее глаза.

Бригада вернулась только к четырем вечера, грязная, обугленная, уставшая. Хотя не такая злая, как после пожара высотки — обошлось без жертв и излишних эксцессов.

Дождавшись, пока ребята придут в себя и, как минимум, примут душ и доберутся до кухни, но подгоняемая временем, которого в рабочем дне полковника Пирогова оставалось все меньше, Оля все-таки сунулась к Басаргину.

Тот торчал в учебке, разгребая какие-то бумаги. На звук открывшейся двери он поднял голову и удивленно спросил:

— А чего одна? Могла б Жорика для компании прихватить.

— Я не… — начала она и запнулась. И будто в пропасть — шагнула к нему. Страшно, а не шагнуть нельзя. — Жора ест. Нехорошо отвлекать человека, когда он ест.

— Действительно, нехорошо, — согласился Денис. — Меня можешь отвлечь — я не ем.

— У меня отчет… и дневник практики подписать надо. Я закончила.

— А мне надо поговорить.

— Нам не о чем говорить, — на удивление спокойно ответила Оля. И даже голос не дрогнул. И даже слезы не полезли. Только крепче сжала в пальцах папку с документами. Так, что побелели костяшки.

— Есть, и о многом. Для начала можно о твоей сестре.

Оля вскинулась и прижала отчет к груди. Огромные ее глаза стали еще больше.

— Вспомнил все-таки, — прошептала она.

— Случайно, — мрачно выдохнул Денис. — Нечего вспоминать. Не было ничего!

— У тебя, может, и не было. А у нее было все по-настоящему! Она тебя, Басаргин, любила, а ты ее бросил именно тогда, когда она больше всего нуждалась в поддержке!

— Ты рехнулась? — ошалело уточнил он и вскочил на ноги, громыхнув стулом. — Это бред!

— Это не бред! Диана говорила о тебе! И знаешь что, Дэн? — Оля подалась к нему. — Это ты рехнулся, когда думал, что тебя не ударит по тому же самому.

Он молчал некоторое время, сцепив зубы так, что под кожей с уже пробивающейся щетиной заходили желваки, и не сводил глаз с Олиного лица. От сумасшествия его отделяло лишь отчаянное желание сохранить свой разум.

— Ты и ударила, да? — наконец проговорил он и кивнул на папку. — Отчет свой давай. Подпишу.

Оля с трудом сглотнула и, чувствуя, как почти подкашиваются ноги, не выдержала, прижалась лбом к собственным бумагам. Плечи ее вздрогнули — и только услышав горький всхлип, она поняла, что сама и всхлипнула.

Дернулась от папки и снова вперилась в его перекошенное от гнева и боли лицо. Он никогда ее не простит. Она сама себя никогда не простит за то, что сейчас делает. Вот только выдавить хоть слово она не могла.

Басаргин протянул руку и взял ее документы. Наклонившись к столу, быстро оставил несколько росчерков в отчете и дневнике и сунул ей обратно.

— Если она утверждала, что у нас что-то было — это ложь, — сказал он. — А если ты веришь, что я мог бросить ее из-за пожара — то нам действительно не о чем говорить.

С тем и вышел, оставив Олю одну.

Она нашла его в морге спустя еще час, как только смогла хоть как-то совладать со слезами, которые, сволочи, все-таки скрутили ее, едва в коридоре смолкли шаги. Ее взросление продолжалось на полу учебки, где она так и не справилась с собой. Папка выскользнула из ладоней, неожиданно ослабевших, и листки рассыпались под ногами. Пришлось ползать, собирать. И захлебываться рыданиями, не дающими ни дышать, ни жить.

Спроси ее, о чем она плачет — едва ли нашлась бы, что на это ответить. Потому что правильное в ее понимании вдруг стало с ног на голову и превратилось в нечто уродливое и даже подлое.

Потом она торчала в туалете, надеясь, что никто туда не забредет, и умывала покрасневшее и опухшее лицо холодной водой из-под крана. Дышала воздухом в открытой форточке. И, наконец, долго курила, чувствуя пустоту в голове, которой никогда не было — там звучал непривычный гул, тогда как обычный рой мыслей ушел, едва Дэн выбил из нее весь остаток уверенности в собственной правоте и праведной злости всего несколькими словами.

Но до состояния полнейшего отупения она так и не дошла, а жаль.

Почти в шесть вечера, когда полкан наверняка уже свалил из части, Оля опомнилась, что нет ни подписи, ни печати. Рванула было в приемную, но застала только прихорашивающуюся Варьку.

Плевать. Об этом она подумает с утра. В конце концов, поезд после обеда. Можно прибежать к восьми и шлепнуть.

Плевать. В морге Дэн, который теперь совсем на нее не глядит, и мужики затеяли бильярд. Шумные и веселые. Перешучивающиеся и постоянно что-то жующие.

Плевать. В эту смену их вызывали всего лишь еще один раз. И после отбоя некоторым даже удалось поспать. Сон у пожарных специфический. Храп раскатистый. Фиг уснешь, но, как показывала практика ее последних недель, — можно и так.

Плевать. Она не сомкнула глаз. И почему-то ей казалось, что и Денис — тоже. Как можно спать после того, что она ему сказала?

Это потом, в вагоне, мерно покачивающемся в такт ее дыханию, она впервые позволила себе начать думать. До этого не получалось. Ни его слова, ни свои она не могла воспринимать спокойно в отрыве от действительности.

А сейчас наступила долгожданная отсрочка. Передышка, которую она дала сама себе. Две недели абсолютной тишины, когда внешне — она занята дипломом и бегает по институту, но в собственной черепушке проживает целую жизнь. Думая. Думая. Думая.

То, что происходило внутри нее, никакому анализу не поддавалось. Говорила ли она с Варфоломеевым, делала ли пометки для дипломной работы, собирала ли материал, встречала ли людей на больших широких улицах, на которых оказывалась. Она думала. Думала о Денисе. И думала о том, что добилась желаемого — он отстал.

Больше не звонил. Ни разу. А ей вдруг так просто стало понять, что он сказал правду. Вот тогда, в учебке — сказал правду. Да и вообще всегда.

Но, бога ради, у нее ведь тоже были глаза! Не сошла же она с ума! Она несколько раз говорила о нем с Ди, и та не отрицала — напротив!

Иногда и все чаще Оле думалось, что было бы, не застань она далеким осенним утром Дениса и сестру в метро. И ответ находился сам собой. У нее и Дэна было бы… все… все, как захотел бы он. И ровно на столько, на сколько ему надо, даже если того совсем немного. Но почему-то в эти дни Оля не сомневалась — все было бы всерьез. Потому что у нее с ним, а у него с ней — только всерьез. Они совпадали. Она же почувствовала это в их единственную ночь. Они совпадали настолько, что даже татуировки у них с одной стороны. И в этом месте ее разбирал нервный смех. «Это хорошо или плохо?» — спросил тогда Дэн. Это ничего. Ничего такого, о чем следовало бы размышлять.

А ей все размышлялось. И никак не складывалось помнимое с тем, что она теперь о нем позволила себе знать.

Уезжала на учебу Оля с отчетливым пониманием, что по возвращении попросится в другую смену. Соврет все что угодно, лишь бы полкан позволил, лишь бы не видеть Дениса каждый раз, как он будет влетать за путевым листом.

Но уже в поезде, в том проклятом вагоне, в котором отпустила на волю собственные мысли, знала, что ничего такого не сделает.

Ей еще столь много надо решить, но в самом главном она, кажется, перестала сомневаться еще когда сходила на платформу харьковского железнодорожного вокзала: им с Денисом и правда надо поговорить. Она все расскажет ему. Он все расскажет ей. И вместе они обязательно разберутся. Несмотря на ее подлость, несмотря на его обиду. У них попросту других вариантов нет, потому что быть счастливыми по одному, наверное, уже не получится.

И сейчас, в конечном счете, ей самой было удивительно — как она могла всерьез думать о нем то, что думала столько времени? Человек, который входит в дома, объятые пламенем, и выносит из них людей… он никогда не оставит в беде. Никогда. Не Денис. Он такого не совершил бы!

Человек, убравший по осени ее садик, таривший ее холодильник, готовый приехать за ней куда угодно после сложной смены, защищавший и оберегавший ее каждую минуту, тот, на чьем плече она уснула после пожара, и кто оставался с нею столько, сколько она позволяла — он бы никогда такого не совершил!

Кем надо быть, чтобы думать о нем иначе? Она же столько времени с ним рядом, пусть и незримо для него. Как она могла не замечать, не понимать, не чувствовать?

Ее взросление теперь имело привкус кофе на улицах чужого города, наполняющихся весной. Ее взросление отзеркаливалось в лужах после дождей. Ее взросление каталось на трамваях и слушало голоса птиц и людей. Но так и не решалось набрать его номер или попросту написать. Ей все казалось, что сказанные в глаза, ее слова перекроют то, что он помнит. Не до конца взросление — как и прежние попытки отрезать себя от него, но это уж как моглось.

В один из последних дней в Харькове Варфоломеев выдал ей, что упрямство едва ли доведет ее туда, куда она жаждет попасть. «Не всегда люди с первого раза угадывают, — сказал он, — и даже я могу ошибаться насчет вас. А работа блестящая. Сухих рукавов вам, Надёжкина!» «И вам… не гореть», — ответила тогда Оля, чуть растерявшись, но все же понимая, что молчать нельзя.

И эти слова умницы Варфоломеева как-то особенно запали ей в душу. Не всегда люди с первого раза угадывают. Вот и она не угадала. Но вышло так, что, уезжая домой, в Киев, спустя целых две недели собственной и Дэновой жизни, она все же разобралась — хотя бы внутри себя. И как грести последствия слабо себе представляла, но и разгребать их, кроме нее, некому.

Она вышла на работу на другой день после приезда.

Мчалась туда в предвкушении того, что теперь обязательно изыщет способ, чтобы все, в конце концов, наладилось. Ждала и боялась Дениса. И торчала на парковке за КПП части, высматривая его глянцевый Тигуан. Но ни Басаргина, ни его машины не видела. И это изрядно ее напрягало. Время вышло, до начала рабочего дня — всего пара минут. Дольше ждать уже попросту нельзя и наверняка придется изыскивать кошку, чтобы выручить этого «опоздуна». А кошка — это прекрасный повод заговорить. Просто заговорить и для начала ничего больше.

В диспетчерскую мчалась через раздевалку, где переодевался караул. Но и там Дэна не обнаружилось. Только галдящие и непривычно мрачные мужики смолкли, увидав ее на пороге.

— Явилась пропажа! — крякнул Генка, но совсем невесело, не так, как обычно посмеивался над ней.

Остальные промолчали, Оля, поздоровавшись, побежала на законное место — в диспетчерский пункт, где полноправно властвовала Машка. А та, едва она вошла, вдруг как-то выпрямилась на стуле и глянула совсем недобро.

— Привет! — выдала Олька. — Я вернулась!

— Привет, — в тон ей ответила Машка. — Я вижу! Хоть перестану разрываться во все стороны.

— Да ладно тебе, не ворчи. Тебе же Киру на подмогу прислали.

— Ото и всей радости.

Олька хмыкнула, поставила сумку на свое место на подоконнике и села за стол.

— Что такая смурная?

И этот вопрос, кажется, щелкнул внутри Машки какой-то переключатель. Глаза ее азартно сверкнули, и она вдохновенно сообщила:

— Да пока тебя не было, тут такое произошло!

— Какое? — пытаясь проявить интерес, переспросила Оля, предвкушая очередной рассказ о том, кто с кем переспал или на кого Пирогов очередных собак спустил.

— Да капец, Надёжкина! — заверещала Голубева. — Ты представляешь, этот придурок Басаргин человека убил!

Оля хапанула ртом воздух, но того ей попросту не хватило. Так, бездыханная, и замерла, глядя на Машку, и ничего не видя перед собой — мир заволакивало черным.