Нервы на пределе. Почему стресс — не слабость, а биология и что с этим делать

Глава 9. Любовь, прикосновения и наследственность: стресс и первые годы жизни

Эта глава посвящена долгосрочным последствиям: в ней рассказывается, как внутриутробный период и младенческие годы могут повлиять на всю жизнь, в том числе на физическое здоровье, к которому стресс и его проявления имеют непосредственное отношение.

Предупреждаем, что эта глава может вызвать у некоторых из вас сильные эмоции. Вы можете найти в ней болезненное отражение личного опыта: детского, родительского, опекунского. Поэтому, прежде чем мы углубимся в исследование, давайте напомним себе о важном выводе, который нужно сделать из этой книги: никто не виноват. Мы скоро увидим, что нашим организмом управляют такие серьезные силы, на которые мы повлиять не можем. Если мы приводим в пример исследования, доказывающие долгосрочные последствия детского опыта, то делаем это не для того, чтобы пристыдить «плохих» родителей. Мы лишь пытаемся разобраться в вопросе. В других главах мы уже убедились, что эти силы имеют сложный и многогранный характер и почти всегда неподвластны индивидуальному контролю. Все это хорошо известно Джоэли Брирли.

Когда Джоэли узнала о своей беременности, она работала в детской благотворительной организации, незадолго до этого получила грант для проекта и думала, что ее доход на протяжении всей беременности обеспечен. Она сообщила руководителям новость о беременности и заверила их, что сможет завершить проект, как планировала. Но события приняли неожиданный оборот. «На следующий день мне прислали голосовое сообщение, в котором говорилось: “Мы расторгаем ваш контракт, пожалуйста, немедленно передайте все проекты своему преемнику”, — рассказывает Джоэли. — Было совершенно очевидно, что причина в моей беременности. Я оказалась в затруднительном положении: без работы и дохода на четвертом месяце».

Во многих странах существуют законы, защищающие от дискриминации по беременности, и Джоэли не сомневалась, что ее работодатели поступили незаконно. Она нашла адвоката и планировала подать иск о несправедливом увольнении в трудовой арбитраж, но адвокатский гонорар составлял около 9000 фунтов стерлингов. Такой суммы у нее не было. Пока она обдумывала следующий шаг, на рутинном обследовании в больнице обнаружили цервикальную недостаточность — состояние, которое повышает риск преждевременных родов. Врачи предположили, что это связано со стрессом. После операции Джоэли отправили домой со строгими рекомендациями «не нервничать». «Врач сказал: стресс вызвал эту проблему, и стресс может ее усугубить. Делайте все возможное, чтобы избежать стресса. “Ага, конечно”, — подумала я».

Следующие три недели Джоэли провела, «лежа на диване в слезах, поглаживая живот и умоляя будущего ребенка не появляться на свет раньше срока. Я потеряла работу, доход и шансы на карьеру. Оставалось одно — просить помощи у родителей».

В конце концов беременность прошла удачно, и сейчас Джоэли — мама «очень здорового десятилетнего мальчика». На момент родов трехмесячный срок для начала судебного разбирательства истек, поэтому Джоэли решила не подавать в суд на прежнего работодателя. Но на этом дело не закончилось. Общаясь с другими матерями в группах для молодых родителей, Джоэли, по ее словам, «поразилась, как много мам сообщали о проблемах на работе, начавшихся с момента, как они сказали о своей беременности: харассмент, угрозы, отказ в повышении, отстранение от важных проектов». В итоге Джоэли создала сайт, где собрала эти истории, а потом и учредила свою благотворительную организацию со звучным названием «Я забеременела, и меня послали».

Из этой истории можно сделать несколько выводов. Стресс в жизни женщины — тема для отдельного обсуждения, отчасти по биологическим причинам, но также из-за социального неравенства. Очевидно, что стресс лишь одна грань многосторонней проблемы. Из предыдущих глав мы знаем, что существует множество исследований, подтверждающих, что представители этнических меньшинств чаще испытывают стресс; то же относится к инвалидам. Но когда речь заходит о женщинах и беременности, есть веские доказательства, что сильный стресс в это время может сильно повлиять на будущего ребенка как с точки зрения физического развития, так и в плане последующей восприимчивости к стрессу и, следовательно, связанных со стрессом заболеваний. Причем это влияние не ограничивается рождением. Ранние детские годы играют ключевую роль в столь базовом физиологическом механизме, как выработка кортизола в зрелом возрасте и влияние кортизола на организм.

Другой важный момент, также проиллюстрированный историей Джоэли: стрессоустойчивость или ее отсутствие формируются не в результате прямой причинно-следственной связи, а в ходе неизбежного каскада событий. В игру вступают факторы уязвимости. По статистике, ребенок, подвергшийся внутриутробному и младенческому стрессу, с большей вероятностью будет испытывать стресс во взрослом возрасте, но это не судьба, а лишь среднестатистическая вероятность, на которую влияет множество факторов. По крайней мере, Джоэли утверждает, что ее мытарства во время беременности никак не повлияли на здоровье ее сына.

Еще одна важная деталь контекста заключается в том, что, хотя мы будем в основном говорить о материнском стрессе, мать не всегда главная фигура, влияющая на ребенка. Многочисленные исследования показывают, что отцы, другие члены семьи и лица, которые ухаживают за ребенком, могут значительно влиять на него, причем как положительно, так и отрицательно. Но какова бы ни была причина, последствия могут быть очень и очень реальными.

Один из самых значительных прорывов в понимании того, как младенчество влияет на всю последующую жизнь, случился в один прекрасный день, когда выдающийся британский эпидемиолог на большой скорости подкатил к своему сельскому дому в Гэмпшире. Взволнованный Дэвид Баркер вбежал в дом и попросил свою жену Джен оставить детей на несколько минут и сесть с ним в машину, так как ему нужно было кое-что ей показать. Он припарковался возле ворот фермы и достал из бардачка маленькую красную книжечку в сильно потрепанной обложке. В ней содержались данные, на поиски которых он потратил годы, и эта книжечка навсегда изменила наше представление о долгосрочных последствиях детского опыта для здоровья.

В невзрачном томике содержался официальный отчет о младенческих смертях в Англии и Уэльсе в начале XX века с указанием места. Баркер, годами изучавший связь заболеваний и социального неравенства, читал этот источник в своем кабинете и внезапно осознал, что в большинстве районов, упомянутых в отчете, высокая детская смертность сохранялась и почти век спустя, в 1980-е годы. Тут явно имелась закономерность, но какая?

Так зародилась гипотеза, в наше время известная как теория внутриутробного программирования Баркера: неблагоприятные обстоятельства внутриутробного периода могут повлиять на всю последующую жизнь. Баркер имел в виду прежде всего физическое здоровье, в частности недоедание матерей, но его теория легла в основу десятилетий последующих исследований, доказавших, что психические стрессы могут действовать аналогичным образом.

Через несколько лет, в середине 1980-х, Баркер обнаружил еще более примечательную подборку книг, проливших свет на эту загадочную закономерность. В старых бухгалтерских гроссбухах регистрировались почти все рождения в английском графстве Хартфордшир с 1911 по 1938 год и приводились личные данные детей, вес при рождении и вес в возрасте одного года. Эти гроссбухи были результатом трудов Этель Бернсайд, суровой женщины и первого главного санитарного врача Хартфордшира. Бернсайд не только фиксировала данные, но и собрала команду акушерок для надомного патронажа рожениц, который те осуществляли, вооружившись пружинными весами. Сама Бернсайд тоже занималась патронажем и разъезжала до Хартфордширу на велосипеде, за один год наездив почти 5000 км.

Эти гроссбухи оказались настоящей сокровищницей сведений не только о региональных статистических тенденциях, но и о конкретных людях, чью биографию можно было проследить до настоящего времени. Баркер с командой начали отслеживать мужчин, упомянутых в гроссбухах (отследить женщин было сложнее, так как большинство выходили замуж и меняли фамилию). Они находили живых мужчин или записи о смерти, и так им удалось идентифицировать 5654 человека. Результаты поразили ученых. Из 1186 мужчин, которые умерли, 434 скончались от заболеваний сердца. Очень четко прослеживалась корреляция с весом в младенчестве: мужчины, которые в годовалом возрасте весили менее 8 кг, имели почти в три раза больше шансов умереть от сердечно-сосудистых заболеваний, чем те, кто весил 12 кг или больше[160]. Последующий анализ оставшихся в живых мужчин показал, что низкий вес при рождении и в возрасте одного года существенно повышал вероятность гипертонии и диабета II типа. Статью со своими находками в «Британском медицинском журнале» Баркер озаглавил: «Утроба может быть важнее дома».

Все это связано с изучением стресса по двум причинам. Доказано, что стресс — фактор риска низкого веса при рождении как доношенных, так и недоношенных детей. Наиболее тщательно этот эффект представлен в метаисследовании, объединившем данные тридцати одного проекта с участием в общей сложности более 5,5 миллиона женщин. Согласно этому метаисследованию, стрессовые ситуации во время беременности на 23 процента повышают вероятность рождения ребенка с низким весом (менее 2,5 кг) — и на 20 процентов увеличивают вероятность преждевременных родов (раньше 37 недель)[161].

Находки Баркера послужили научной основой для гипотез, которые психотерапевты выдвигали уже давно: физиология и психика взрослого человека, в том числе его умение справляться со стрессом, формируются в первые годы жизни и даже в утробе матери.

В восьмой главе мы убедились, что хронически высокий уровень кортизола в крови может препятствовать зачатию; в дальнейшем тот же фактор способен тормозить развитие эмбриона. Тесты на крысах показали, что искусственное введение кортизола блокирует действие эстрогена, способствующего росту матки, а это жизненно важно для здоровья ребенка. Другие исследования показали, что высокие уровни искусственно введенных глюкокортикоидов могут препятствовать развитию эмбрионов мышей.

Дело не только в массе тела при рождении, хотя иногда она может служить полезным предиктором негативных последствий для здоровья. Многолетние исследования показали, что сильный стресс у матери может привести к «программированию развития», то есть изменить внутриутробное развитие плода и повысить риск возникновения в дальнейшем таких заболеваний, как диабет II типа, гипертония, эмоциональные и когнитивные проблемы, ожирение. Основной причиной этого, по-видимому, является более чувствительная ГГНС некоторых младенцев, сформировавшаяся под воздействием избытка кортизола, особенно в органах, богатых глюкокортикоидными рецепторами, — печени, мозге и жировой ткани. Новые данные подтверждают, что этот процесс во многом эпигенетический, то есть вызывает изменения в ДНК ребенка.

Опять же, все зависит от интенсивности и продолжительности воздействия. Глюкокортикоиды выполняют и полезные функции: они готовят младенцев к рождению, способствуя созреванию тканей и органов, особенно легких. Женщинам с опасностью преждевременных родов назначают стероиды, сходные по действию с кортизолом. Проблема возникает, когда организм плода оказывается перегружен этими веществами.

Кортизол особенно сильно воздействует на плод при недоедании матери во время беременности. Есть целая серия исследований нидерландцев, родившихся в период с зимы 1944-го по весну 1945 года, накануне освобождения страны союзными войсками. Тогда страну, которая всегда жила сыто, охватил голод, и в отдельных местах ежедневный рацион граждан составлял 400–800 калорий в день. Влияние на детей зависело от срока беременности, на котором матери столкнулись с недоеданием. Если голод приходился на поздние сроки, дети, как правило, рождались меньше ростом, а во взрослом возрасте у них увеличивался риск непереносимости глюкозы и сахарного диабета II типа. Недоедание на ранних сроках беременности не сказывалось на весе ребенка при рождении, но последствия во взрослом возрасте оказывались еще более серьезными: повышался риск ожирения, а частота сердечно-сосудистых заболеваний оказалась втрое больше по сравнению с детьми, чьи матери питались нормально.

Причин этого явления множество. Помимо повышенного уровня кортизола в организме, часть поджелудочной железы, вырабатывающая инсулин, развивается на поздних сроках беременности, что может объяснить непереносимость глюкозы у тех, чьи матери в этот период голодали. Ученые также выявили эпигенетические изменения, связанные с обменом веществ и ростом. Естественно, все это повлияло на последующую жизнь.

В своих трудах Дэвид Баркер также отмечал значение питания матери для здоровья ребенка, объясняя этим различия в здоровье жителей разных английских городов. Он соотносил эти различия с рационом беременных женщин несколько десятков лет назад. Впоследствии Баркер работал в США и изучал так называемый «пояс инсультов» в южных американских штатах: территорию с необычно высоким уровнем инсультов и других сердечно-сосудистых заболеваний. С учетом демографии и уровня жизни в этих штатах «пояс инсультов» представляет собой статистическую аномалию. По мнению Баркера, это наследие голода времен Гражданской войны в США столетней давности.

В 1956 году американский психобиолог Сеймур Левин, продолживший развивать идеи Ганса Селье о стрессе, провел эксперимент на крысах и обнаружил нечто необычное. Он и его коллеги-исследователи взяли выводок новорожденных крысят, которые еще питались молоком, и разделили на три группы. Первую группу каждый день на несколько минут отрывали от матерей и помещали в специальную камеру, где подвергали легким ударам электрическим током, а затем возвращали. Другую группу тоже ненадолго отлучали от матерей, но без тока. Третью группу вообще не трогали. Испытания продолжались три недели. Два месяца спустя уже взрослые животные — крысы взрослеют быстрее людей — прошли серию когнитивных и поведенческих тестов. Ученые, в частности, измеряли, сколько времени потребуется крысам, чтобы найти выход из клетки с незапертой дверью, чтобы избежать громкого звукового сигнала, и оценивали поведение крыс, если дверь оказывалась заперта.

Левин с коллегами обнаружили, что как по скорости обучения, так и по склонности замирать от испуга крысы, которых забирали у матерей и подвергали ударам током, и те, кого просто забирали, заметно превосходили своих сородичей, которых ученые не трогали[163]. На первый взгляд кажется, что когда тебя, крошечного крысеныша, подхватывает гигантская рука и забирает от матери, это должно скорее пугать, чем успокаивать, но дело в том, что по возвращении мать начинала с удвоенным рвением вылизывать крысят, которых у нее забирали, и окружала их повышенной заботой. Левин предположил, что дело именно в этом.

В последующих исследованиях ученые изучили видеосъемку этого эксперимента и выяснили, что крысята, которым матери уделяли больше всего внимания, казались более расслабленными в стрессовой ситуации и, что особенно важно, выделяли примерно вдвое меньше кортизола и других гормонов стресса[164]. Видимо, повышенное внимание родителей в младенчестве компенсировало даже регулярные удары электрическим током.

Два года спустя другой американский ученый, психолог Гарри Харлоу еще раз доказал важность прикосновений для младенцев в исследовании, которое в наши дни никогда не прошло бы комиссию по этике. Он забрал детенышей макак-резусов у их матерей через несколько часов после рождения и поместил в клетку с двумя суррогатными «матерями», представлявшими собой грубые поделки-манекены. Одна «мама» была сделана из жесткой проволоки, но к ней прикрепили бутылочку с молоком. У другой не было бутылочки, но проволочный каркас обернули мягкой пушистой тканью. Детеныши макак получали питание у «проволочной мамы», но предпочитали проводить гораздо больше времени с «пушистой мамой». На фотографиях этого эксперимента изображены крошечные обезьянки с широко раскрытыми глазами, цепляющиеся за обтянутый тканью каркас, увенчанный жутковатой головой робота, видимо собранной из ненужных запчастей, найденных в лаборатории. Фотографии легко найти в интернете, но мы не рекомендуем этого делать, если не хотите, чтобы вид несчастных макак-резусов разбил вам сердце.

В другом эксперименте Харлоу и его команда помещали обезьянок в незнакомую комнату иногда с «пушистой мамой», а иногда одних. В первом случае детеныши начинали исследовать комнату, иногда возвращаясь «на базу», то есть к своей «пушистой маме», которая, видимо, их успокаивала. В отсутствие «пушистой мамы» детеныши демонстрировали признаки дистресса, начинали раскачиваться и плакать[165].

К сожалению, в реальной жизни существует немало ужасных примеров того, что происходит с младенцами, лишенными прикосновений и заботы. Пожалуй, самое депрессивное и показательное исследование — изучение детей из огромных государственных сиротских приютов в Румынии во время долгого правления коммунистического диктатора Николае Чаушеску. После свержения Чаушеску в 1989 году соцработники обнаружили в этих приютах множество младенцев и маленьких детей, которых кормили и купали строго по распорядку, но большую часть времени они проводили в полном одиночестве. За этими детьми затем наблюдали по мере взросления и выявили целый ряд поведенческих и даже церебральных нарушений, главным из которых был сбой в механизме выделения кортизола. Многие из этих проблем решило бы воспитание в любящей приемной семье, тем более что многие дети попали в приемные семьи в очень раннем возрасте, но нарушения, связанные с кортизолом, оказались уже постоянными. Одна из особенностей этого процесса заключается в том, что дисфункции раннего развития меньшей степени тяжести приводят к повышению уровня кортизола, но в самые тяжелых случаях, таких, как этот, уровень кортизола снижается намного ниже нормы, провоцируя депрессию. Однако вывод один: для развития младенцам необходима не только еда, но также прикосновения и ласка.

Отделить последствия младенческого опыта от влияния других факторов не всегда легко, потому что другие негативные события детства тоже делают человека уязвимым перед вредными влияниями. В одном американском исследовании почти 10 тысяч человек расспросили о детском опыте, в том числе наличии / отсутствии фактов жестокого обращения, домашнего насилия и родительского алкоголизма. В ходе опросов ученые выявили четкую корреляцию между этими факторами в детстве и состоянием здоровья в зрелом возрасте, а также большей вероятностью курения, употребления наркотиков, злоупотребления алкоголем, малоподвижного образа жизни и ожирения[166]. Снова получается порочный круг.

Чтобы детский опыт повлиял на здоровье, в нем необязательно должны присутствовать такие экстремальные события, как жестокое обращение или пребывание в румынском сиротском приюте. Многочисленные исследования показали, что даже, казалось бы, безобидные вещи, такие как родительское равнодушие и хаотичные нарушения режима в младенчестве, могут привести к сбоям кортизолового механизма и снижению стрессоустойчивости. В четвертой главе мы узнали об исследованиях, установивших связь между прочной детско-родительской привязанностью в детстве и уровнями кортизола в зрелом возрасте. Мы также узнали о спорной теории, что уровень кортизола может быть повышен у детей, посещающих детские сады.

В этой области исследований эндокринология, неврология и психология пересекаются с более туманными с точки зрения науки дисциплинами: психотерапией и психоанализом. Именно психоаналитики первыми заинтересовались, как негативный детский опыт влияет на последующую жизнь.

В XX веке идея, что родители должны быть ласковыми с детьми, была не только не распространена, но и открыто порицалась. В 1928 году светило американской психологии своего времени Джон Уотсон написал руководство по воспитанию детей, содержащее такой совет: «Никогда не обнимайте и не целуйте их, никогда не позволяйте им сидеть у вас на коленях. Если нужно, поцелуйте их один раз в лоб, когда они подойдут пожелать вам спокойной ночи. Утром можно обменяться рукопожатием. Всякий раз, когда у вас возникнет искушение приласкать ребенка, помните, что материнская любовь — опасный инструмент»[168].

Уотсон был не единственным, кто придерживался такого мнения. Незадолго до него первопроходец американской детской психологии Грэнвилл Стэнли Холл выразился еще прямолинейнее. «Вся эта чушь, которой учат маленьких детей, — мол, дождик — это феи с ведерками, которые прилетели помыть окна, — должна кануть в Лету, — писал он. — Детям нужно меньше нежностей и больше порки»[169]. Другой известный эксперт того времени педиатр Лютер Эммет Холт выпустил собственное руководство по воспитанию детей, в котором описывал плач как «упражнение для легких младенца» и добавлял: «С детьми младше шести месяцев никогда нельзя играть, да и в более старшем возрасте чем меньше игр, тем лучше для ребенка»[170].

Следует отметить, что советы Холта предназначались в основном среднему классу и состоятельным людям, и действительно, во многих семьях того времени физические проявления привязанности были редкостью. Именно в такой холодной атмосфере рос Джон Боулби, создатель совершенно противоположной философии, которую он назвал «теорией привязанности».

Боулби родился в 1907 году в семье высокопоставленного военного врача Энтони Боулби, который некоторое время работал хирургом в королевской семье и часто подолгу отсутствовал. Мать Джона Мэри принадлежала к мелкой аристократии. Как часто бывало в английских семьях высшего класса, юный Джон и пятеро его братьев и сестер росли почти чужими своим родителям. Мать ненадолго заходила в детскую после завтрака, а в пять часов вечера, когда няня приводила их вниз, немного читала им. В возрасте семи лет Боулби отправили в школу-интернат.

Может показаться, что у Боулби было весьма неблагополучное детство, но есть один нюанс: значимым взрослым, к которому у ребенка формируется устойчивая привязанность, может быть не только мать. У Боулби с братьями и сестрами была няня, которая работала в семье много лет и служила источником постоянства. Как бы то ни было, Боулби рос очень самостоятельным ребенком. Он поступил в университет на медицинский факультет, но через некоторое время сменил специальность на психологию; после университета одно время преподавал в «школе для трудных детей», где у него впервые возникла догадка, что проблемные подростки становятся таковыми в результате сложного и турбулентного раннего детства. Он решил вернуться в медицинский и выучиться на психиатра, а затем на психоаналитика.

Идея ключевого значения раннего детства и раньше звучала в психоанализе. Но Боулби отвергал концепцию Фрейда о том, что младенцы привязываются к матери, так как та удовлетворяет их потребность в оральной фиксации и прочие потребности, в основе которых лежат бессознательные сексуальные инстинкты. Знаменитый психоаналитик Мелани Кляйн, одна из первых заявившая о важности раннего младенчества, также придерживалась теории, что в отношениях младенца и матери центральную роль играет грудь. Но Боулби считал, что обеим теориям недостает научной базы.

Взяв за основу свой опыт работы в исправительной школе, Боулби изучил группу молодых воров от 5 до 16 лет в центре для малолетних преступников и выяснил, что 17 из 44 детей пережили долгую разлуку с матерью в возрасте до 5 лет. По его мнению, 15 из этих 17 были «психопатами, неспособными на чувства», то есть не испытывали угрызений совести за свои преступления.

К 1940 году у Боулби сформировались основы теории, которой он посвятил остаток своей карьеры. Тогда в журнале, посвященном психоанализу, он впервые написал: «Многих неврозов удалось бы избежать, если бы в семьях возникла традиция никогда надолго не разлучать маленьких детей с родителями, как традицией в детских садах являются регулярный сон и апельсиновый сок»[171].

Боулби стал знаменитым экспертом по раннему развитию, а его книга 1951 года на эту тему была переведена на десять языков. Через год, в 1952-м, благодаря его усилиям в английское законодательство внесли изменения: раньше родителям запрещали навещать детей в педиатрических отделениях больниц или строго ограничивали посещения, даже если речь шла о совсем маленьких детях. Боулби принял участие в съемках фильма «Двухлетний ребенок попадает в больницу», где в безжалостных деталях показали очевидный дистресс девочки Лоры, которой пришлось провести восемь дней в палате после небольшой операции. Девочка не понимала, почему мама не может находиться рядом с ней. Этот сорокапятиминутный фильм легко найти в интернете, как и фотографии эксперимента с макаками-резусами, но, как и в случае с фото бедных обезьянок, мы не рекомендуем его смотреть. Скажем так, это «кино не для всех»[172].

Боулби начал оформлять свои идеи в виде единой теории лишь после пятидесяти лет. Тогда он провел ряд лекций и написал несколько научных работ на эту тему. Открыто признавая, что на него повлияли эксперименты Гарри Харлоу с макаками-резусами, он подытожил свои изыскания такими словами: «Все существа с колыбели до могилы чувствуют себя счастливее всего, когда жизнь представляет собой ряд вылазок, коротких и длинных, из безопасного тыла, который обеспечивает фигура привязанности»[173].

Боулби предположил, что инстинкт привязанности возник как механизм защиты от хищников, что доказывает привычка самок обезьян носить малышей на спине. Он считал, что младенцы обретают чувство «я» на основе постоянства запаха основной фигуры привязанности, ее мимики и зеркального повторения мимических выражений, например улыбки. Подобная модель поведения формирует то, что Боулби называл «устойчивой привязанностью»: такие люди начинают самостоятельную жизнь, имея «внутреннюю рабочую модель» ответственного, надежного, любящего опекуна, благодаря которому у них есть уверенность, что они заслуживают внимания и любви. Эта схема ложится в основу всех остальных доверительных отношений в течение жизни. В отсутствие устойчивой привязанности у человека формируется один из трех других типов привязанности: избегающая, амбивалентная и дезорганизованная.

Эти категории выделила коллега Боулби и соавтор его исследований американско-канадский психолог Мэри Эйнсуорт. В конце 1960-х она провела классический эксперимент «незнакомая ситуация». Она помещала годовалого младенца и значимого взрослого в незнакомую комнату. Далее события развивались по прописанному сценарию: приходил незнакомый человек и вступал в игру; взрослый ненадолго выходил из комнаты и возвращался; в какой-то момент ребенок на короткое время оставался один. Ребенок с устойчивой привязанностью, согласно теории, использует взрослого как «безопасную базу» для исследования новой среды и спокойно общается со знакомым и незнакомым взрослым. Ребенок проявляет небольшие признаки дистресса, когда значимый взрослый уходит, но быстро успокаивается, когда тот возвращается. Дети же с неустойчивой привязанностью в зависимости от ее типа проявляют сильный дистресс или равнодушие к значимому взрослому, когда тот возвращается в комнату[174].

Глубокая и полная нюансов теория привязанности произвела настоящую революцию в привычном восприятии детско-родительских отношений и бросила вызов как популярному в начале XX века подходу «меньше нежностей, больше порки», так и многим модным теориям воспитания конца 1950-х годов. Последующие исследования подтвердили ее, по крайней мере отчасти. Эксперимент «незнакомая ситуация» неоднократно повторяли уже с пробами слюны на кортизол. Выяснилось, что у младенцев с устойчивой привязанностью происходит сильный, но короткий выброс кортизола, когда взрослый выходит из комнаты; у детей с неустойчивой привязанностью кортизол остается высоким после возвращения взрослого, и в перспективе эта тенденция устанавливается на всю оставшуюся жизнь. Однако теорию привязанности не раз подвергали серьезной критике, в частности указывая, что первые эксперименты Боулби проводились на очень малой выборке, а их результаты — скорее субъективная оценка, чем рациональные выводы.

Одним из главных критиков идей Боулби стал Майкл Раттер, пионер в области британской детской психиатрии. Он утверждал, что разлука со значимым взрослым в младенческом возрасте действительно повышает риск дальнейших сложностей, но не определяет ход всей жизни. Раттер провел обширное исследование детей из румынских сиротских приютов и пришел к выводу, что, несмотря на нанесенный психике ущерб, состояние большинства детей значительно улучшилось, когда они попали в любящие руки. К чести Боулби, тот прислушался к новым данным и адаптировал свои идеи. А Раттер продолжал настаивать, что первые несколько месяцев и лет необязательно влияют на всю дальнейшую судьбу человека.

Но есть еще одна большая проблема, имеющая непосредственное отношение к этой главе. Описывая теорию привязанности, мы использовали термин «значимый взрослый», как принято в наше время, но у Боулби значимый взрослый — это почти всегда мать. Так виновата ли мать, если ребенок вырастает с неустойчивой привязанностью, остро реагирует на стресс и, как следствие этого, имеет проблемы со здоровьем? Некоторые считают это основным посылом теории привязанности, с которой связано много стигмы и вины. Однако не все так просто.

Всего через несколько лет после того, как Боулби изложил свои идеи, американский антрополог Маргарет Мид опровергла его зацикленность на материнской фигуре, показав, что в других культурах все происходит иначе. Во многих обществах, заявила она, воспитание детей осуществляется коллективно. Мид считала, что своей теорией привязанности Боулби пытался «привязать женщин к дому»[175].

С аналогичными доводами выступили и другие критики. Известный антрополог Сара Хрди возразила: если самки обезьян практикуют контакт кожа с кожей с детенышем, это не значит, что так делали первобытные люди. Хрди отмечала, что даже обезьяны не всегда поддерживают такой контакт; более того, половина всех видов приматов практикуют коллективное воспитание — аналог наших детских садов или помощи родственников. Нет никаких доказательств, утверждала Хрди, что дети не могут привязаться к нескольким значимым взрослым[176].

Справедливости ради отметим, что Боулби вовсе не настаивал на незаменимости матерей и выступал за профессионализацию воспитания. Хрди и другие критики теории привязанности это признавали. Однако его идеи, несомненно, использовались с целью пристыдить женщин и загнать их в ловушку.

В США теория привязанности породила баталии о целесообразности детских садов, вспыхнувшие после исследований детского психолога Джея Белски. В 1980 году он повторил эксперимент «незнакомая ситуация» Мэри Эйнсуорт, чтобы доказать, что у детей в возрасте около года, проводивших в детских учреждениях более двадцати часов в неделю, формируется неустойчивый тип привязанности. Критики этого исследования замечали, что Белски не принимал во внимание ни качество ухода за детьми, ни семейную ситуацию.

В дальнейшем Белски провел масштабное исследование с участием 1300 детей и их семей из десяти регионов США и получил уже более ясную картину. В первом отчете говорилось, что по достижении четырех лет дети, которые посещали хороший детский сад, обладали более развитыми речевыми и когнитивными навыками, но проявляли больше поведенческих проблем. Далее тех же детей оценили в возрасте пятнадцати лет и выявили примерно такой же результат. Белски с коллегами сделали вывод, что эффект хоть и незначительный, «его нельзя игнорировать»[177].

В современном мире, где около трех четвертей британских матерей работают, декретный отпуск длится менее года и оплачивается в максимальном размере 184,03 фунта стерлингов в неделю, баталии о вреде и пользе детских садов, пожалуй, бессмысленны[179]. Но действительно ли ранний выход матери на работу приведет к тому, что у ребенка всю жизнь будет повышен уровень кортизола? Очевидно, не все так просто. Да, ряд исследований подтверждает, что домашнее и детсадовское воспитание дают разные результаты. Но как отреагирует ГГНС ребенка, если он будет воспитываться матерью, которая ненавидит сидеть дома и хочет выйти на работу, или в семье, где оба родителя постоянно в стрессе оттого, что не могут свести концы с концами? Кроме того, есть еще один фактор, о котором в ранних исследованиях привязанности ничего не говорится: отцы.

У самого Боулби было четверо детей, но, как и его собственный отец, он не умел обращаться с детьми и почти не участвовал в их воспитании. Примерно семьдесят лет спустя ситуация радикально изменилась. В Великобритании отцы могут брать декретный отпуск пополам с матерью и таким образом принимать более активное участие в жизни ребенка в первый год. Правда, это делают лишь 5 процентов отцов. В других странах, например в Швеции и Финляндии, отец в декретном отпуске скорее правило, чем исключение.

Что касается влияния отцовской фигуры на стрессоустойчивость ребенка, тут данных меньше, чем о влиянии матерей, но все же достаточно, чтобы понять: эффект значительный. Многочисленные исследования доказывают, что у детей с вовлеченными, ласковыми отцами уровень кортизола ниже. Это касается не только младенчества: тот же эффект наблюдается у подростков. Напротив, если после рождения ребенка отец находится в депрессии (послеродовая депрессия бывает и у мужчин, по некоторым оценкам, ей страдает 1 из 10 отцов), это влияет на поведенческие проблемы у ребенка в будущем и проблемы со здоровьем, вызванные стрессом, например боли в животе. В одном исследовании обнаружилась прямая связь между физическим насилием со стороны отцов (шлепки, порка) и повышенным содержанием кортизола в образцах волос детей[180].

Однако необходимо учитывать более важный фактор, который не зависит от бесконечных споров, кто важнее — мама или папа, и нужно ли отдавать детей в сад. Влияние стресса на ребенка во многом определяется факторами вне нашего контроля: увы, не все зависит от выбора и методов воспитания. Например, очевидно, что никто не становится родителем, представляя собой «чистый лист». Многочисленные исследования не только на людях, но и на животных, например крысах и обезьянах, показали, что люди и животные в воспитании детей часто следуют примеру своих родителей. Часто — не значит всегда, и если ваше детство не было идеальным, то это вовсе не значит, что вы повторите ошибки своих родителей. Но опыт играет роль.

Кроме того, как и в других сферах, связанных со стрессом, важны доход и социальный статус. Одно долгосрочное британское исследование показало, что среди самых сильных предикторов низкого веса при рождении находится социально-экономический статус, а низкий вес, как мы выяснили, напрямую влияет на уровень стресса и проблемы со здоровьем в будущем[181]. Наблюдения за младенцами и их родителями также выявили связь между высоким уровнем образования родителей, более высоким доходом и степенью стимулирующей вовлеченности в общение с ребенком[182].

Тут, как обычно, следует сделать оговорку, что речь идет о средних показателях, и существуют также исследования, демонстрирующие обратную зависимость. Недавно в США провели интересное исследование, пытаясь выяснить, как родители могут помочь детям справиться с искусственно созданной стрессовой ситуацией — рассказом о себе новому учителю. С детьми от девяти до одиннадцати лет находился один из родителей, которого попросили поддерживать ребенка так, как они считают нужным. К концу общения с «учителем» у детей родителей с высшим образованием уровень кортизола был заметно выше. Исследователи предположили, что более образованные родители могут прессовать ребенка, требуя, чтобы он выступил хорошо, в то время как другие родители просто поддерживают и утешают без давления и ожиданий[183].

И даже несмотря на эти исследования, у нас нет универсального ответа, лишь россыпь ключей для интерпретации, опираясь на которые мы пытаемся найти систему в хаосе и беспорядке нашей жизни. Дональд Винникотт был прав: попытки быть идеальным отцом, матерью и опекуном ни к чему не приведут.

Итак, мы обсудили, как стресс влияет на здоровье детей, и рассказали о многолетних исследованиях, посвященных матерям. Теперь давайте рассмотрим смежную проблему: женщины и стресс. И тут мы снова возвращаемся к одной из главных тем этой книги: стресс и неравенство.

Многочисленные исследования подтверждают, что женщины в целом чаще мужчин страдают от хронического стресса. Причин тому не счесть: укоренившаяся дискриминация, особенно в трудовой сфере, общественное давление, в том числе стереотипы, связанные с внешностью и лишним весом. Конечно, мужчины тоже сталкиваются с аналогичными проблемами; мы не хотим обесценивать их страдания. В конце концов, это не соревнование, кому хуже.

Однако у женщин, помимо всего прочего, есть еще дополнительные стрессоры, связанные с обязательствами мужчин и женщин. Многолетние исследования показали, что в среднем, даже когда оба партнера работают, женщины, как правило, берут на себя большую часть домашних обязанностей и работу по уходу за детьми, а также так называемую работу менеджера — семейное планирование. Это очень изматывает. В 1980-е шведский психолог Марианна Франкенхезер провела прорывное исследование и доказала, что на работе мужчины и женщины испытывают одинаковый уровень стресса, но по возвращении домой показатели физического стресса у мужчин быстро снижались, а у женщин — повышались, а если и снижались, то намного медленнее[184].

Неудивительно, что при опросах мужчин и женщин более высокий уровень стресса всегда выявляется у последних. В ежегодном исследовании стресса Американской психологической ассоциации, о котором мы упоминали в пятой главе, мужчин и женщин попросили оценить уровень стресса по десятибалльной шкале. Средний показатель у женщин составил 5,3 против 4,9 у мужчин. Значительно больше женщин, чем мужчин, оценили свой уровень стресса в 8 баллов и выше[185].

Все это имеет вполне конкретные физические последствия для здоровья. Всем известно, что женщины живут дольше мужчин, однако у них намного чаще выявляют хронические заболевания. В ходе одного исследования ученые изучили тридцать хронических заболеваний — от ревматических до болезней ЖКТ — и установили, что 90 процентов из них чаще встречаются у женщин. В ходе другого масштабного исследовательского проекта по изучению хронической боли ученые опросили 85 тысяч человек в семнадцати странах и выяснили, что везде, где проводились опросы, женщины чаще, чем мужчины, страдают от хронической боли[186].

Причина парадокса женско-мужского здоровья и выживания не только в стрессе. Отчасти проблема в том, что медики уделяют больше внимания лечению заболеваний, которые могут привести к летальному исходу, чем тем, которые просто ухудшают качество жизни, но не представляют смертельной опасности. Кроме того, широко известна тенденция врачей игнорировать заболевания, с которыми сталкиваются преимущественно или только женщины, например связанные с менструацией и женской репродуктивной системой, причем наличие детей роли не играет. Однако многие эти заболевания напрямую связаны со стрессом.

Типичный пример — фибромиалгия, хроническое заболевание, характеризующееся болью в мышцах всего тела, усталостью и трудностями с концентрацией внимания — так называемым фибротуманом. Доказано, что фибромиалгия возникает или обостряется как реакция на стресс. В одном недавнем исследовании было подсчитано, что от 80 до 96 процентов пациентов с диагностированной фибромиалгией — женщины[187]. В одной только Великобритании фибромиалгией болеют 2 миллиона человек: проблема серьезная.

При обзоре исследований о влиянии стресса на женщин иногда может показаться, что мы все еще живем в эпоху Ганса Селье, когда стресс считали проблемой мужчин-руководителей. Профессор психологии гигиены труда Гейл Кинман, о которой мы уже говорили в пятой главе, считает это наследием десятилетий академических исследований. «Довольно долго практически все психологические эксперименты проводились на мужчинах, — говорит она. — И не просто мужчинах, а молодых белых американских студентах из среднего класса. Эти результаты затем экстраполировали на всех остальных. В некоторых исследованиях на заре психологической науки люди вовсе не участвовали — это были опыты на крысах и мышах. Но женщины никогда не привлекались для участия в экспериментах».

Есть еще одна трудность в оценке гендерных различий влияния стресса на людей: стресс, о котором никто не говорит. Вспомним Джоэли Брирли, которая внезапно лишилась работы: ее организация по защите трудовых прав беременных началась с сайта, где женщины могли поделиться своими историями, при необходимости анонимно. Оказалось, многие посетительницы сайта раньше никому не рассказывали о своем опыте. Джоэли была поражена, узнав, как много женщин столкнулись с аналогичной ситуацией, но больше всего изумилась тому, что многие из них не могли открыто обсудить случившееся, так как получили выплату от своей компании в обмен на соглашение о неразглашении. Подписывать соглашение было выгоднее, чем идти в суд: эти женщины ничем не рисковали. Но если бы они потом рассказали о случившемся, компания могла подать на них в суд.

«В соглашении о неразглашении написано, что рассказывать о ситуации можно только адвокату и супругу, — говорит Джоэли Брирли. — Все, с кем я говорила, сожалеют, что подписали соглашение: его содержание тяготит их, как темная тайна. Женщины переходят на другую работу, заводят друзей среди коллег и не могут рассказать, что случилось на предыдущей работе. Они не могут пожаловаться, что их кинули, что с ними плохо обращались. Это целая паутина лжи: человек вынужден молчать о травмирующем событии. А прежний работодатель просто откупается и больше никогда об этом не вспоминает».

По словам Джоэли, замалчивание часто становится источником огромного стресса, особенно в наше время, когда женщин призывают говорить о харассменте вслух: «Я встречала многих женщин, вынужденных изучать трудовое право во время декретного отпуска за новорожденным. Мало нам послеродовой депрессии, мы теперь еще должны становиться специалистами по трудовому праву за несколько месяцев».

Брирли считает, что ей повезло. Ее сын здоров, он родился с нормальным весом. Учредив свою благотворительную организацию, Брирли проработала негативные эмоции и больше не злится на свою начальницу, которая уволила ее, узнав о ее беременности. Так что у этой трудной истории вдохновляющий конец. Но далеко не всем удается выйти победителями из схватки со своими демонами.

Из этой главы мы узнали, что стресс во внутриутробном периоде, младенчестве и раннем детстве чреват последствиями, которые сохраняются даже не десятилетиями, а поколениями, причем значение имеет стресс, который испытывают и сам ребенок, и родители, и опекуны.

Столько исследований и примеров — вы наверняка устали от потока информации предыдущих девяти глав и даже упали духом, убедившись, что стресс неизбежен. И все-таки можно ли ему противостоять? Об этом, наконец, поговорим в следующей главе.