Нервы на пределе. Почему стресс — не слабость, а биология и что с этим делать

Глава 5. Стресс, социальный статус и работа

Долго существовавший стереотип, что стресс на работе испытывают лишь мужчины-руководители, постепенно развенчали ученые, однако переубедить общественность оказалось непросто. Вы, возможно, помните, что окончательно разоблачил этот миф Роберт Карасек в начале 1980-х: его исследование доказало, что самая стрессовая работа требует времени и концентрации и не дает возможности проявлять гибкость и инициативу. В этой главе мы не раз убедимся, что высокий статус отнюдь не всегда способствует стрессу. Чаще бывает наоборот: стресс усиливается из-за отсутствия контроля.

Анне все это хорошо известно. Четыре года назад она начала работать на крупном складе потребительских товаров. В ее задачи входит предварительная сортировка заказов, которые затем отправляются в дистрибьюторский центр. В работе используется универсальный сортировщик: высокотехнологичная система, сочетающая элементы робототехники и искусственного интеллекта для обработки большого количества посылок.

«Я беру коробку с работающего конвейера или палеты, передаю ее роботу, а робот ее сортирует, — говорит Анна. — Я не контролирую эту операцию. За мной постоянно наблюдают камеры. Роботам нужно передавать коробки с определенной скоростью. Если я задержусь, об этом узнают и зафиксируют время задержки. Если оно окажется больше пяти или десяти минут, начнутся вопросы».

Подобное отслеживание позволяет руководителям Анны высчитать общее время простоя за смену (отлучки в туалет в него тоже входят). «Если сходить в туалет шесть раз за десятичасовую смену, наберется примерно час простоя, но это же не простой, — говорит Анна. — Меня это не напрягает, но у некоторых людей бывают проблемы с пищеварением и прочие проблемы со здоровьем. Летом сотрудники пьют много воды, и эта вода тоже должна выходить».

Когда Анна временно начала работать в ночные смены, темп работы оказался «просто безумным, сто километров в час» — не только психологически, но и физически сложным. «Я очень уставала и испытывала очень сильный стресс. Приезжала домой по утрам и валилась с ног, выйдя из машины, — вспоминает она. — Спина болела оттого, что я постоянно на ногах. На складе нельзя ни к чему прислоняться, даже если работы мало».

Анна пока еще не брала пробы слюны на кортизол во время смены. Но любой эксперт по стрессу готов поспорить, что уровень кортизола окажется высоким. Так почему же Анна продолжает там работать? Отчасти из-за дохода: он выше, чем на других аналогичных должностях. Ее взяли в штат, теперь она работает в дневную смену, и они с партнером могут планировать свои рабочие часы с учетом расписания своих детей, младших школьников. Анне оплачивают отпускные и больничные. На последней работе — в логистике одной известной британской компании — ее отправляли домой, когда посылок было мало, и эти дни простоя шли в счет отпуска. Если Анна уже брала отпуск в этом году, ей приходилось работать на выходных или сверхурочно, чтобы компенсировать неожиданные выходные. «Работа на складе стрессовая, но все равно лучше, чем на предыдущем месте», — признается она.

Каждому поколению кажется, что оно испытывает небывалый стресс по сравнению с предыдущим. В Викторианскую эпоху людей пугали последствия изобретения железнодорожного транспорта и телеграфа, в 1970-е настало время футурошока и тревоги из-за перехода от индустриального общества к информационному и «одноразовой» экономике. В наше время происходит новая революция, связанная с искусственным интеллектом и другими технологиями. Кроме того, сейчас перестал повышаться уровень жизни. В последние сорок лет, что прошли со смерти Ганса Селье, дискуссия вокруг стресса в основном связана с работой, и ученые наконец-то пришли к выводу, что стрессу подвержены не только руководители. Своеобразным признанием, что стресс влияет на здоровье нации, стал британский «Акт о здоровье и безопасности на рабочем месте» 1974 года, в котором говорилось, что работодатель несет ответственность не только за физическое, но и за психическое благополучие сотрудников[83].

В одной увлекательной научной работе об истории современного стресса приводятся цитаты британцев, рассуждающих на тему стресса в 1980-е и 1990-е в рамках проекта «Массовое наблюдение» — устной истории повседневной жизни. Проект продолжался с 1930-х по 1960-е годы и был возобновлен в 1981 году.

«В этом месяце мне прописали легкие транквилизаторы. Врач сказал, что у меня “стресс”», — говорит учительница средней школы и намеренно выделяет голосом слово «стресс», что свидетельствует о том, что тогда это понятие еще не вошло в обиход[84].

Хотя стереотип о том, что стресс — болезнь мужчин-руководителей, опровергли, люди еще долго продолжали в него верить. В The Sunday Times 1985 года приводилась шкала из шестидесяти профессий от самых стрессовых до наименее напряженных: вверху находились шахтеры, полицейские и строители, внизу — воспитатели детских садов[85]. Никто не сомневается, что первые три профессии связаны со стрессом, но разве можно всерьез полагать, что его не испытывают воспитатели детского сада? Только если вы никогда не имели дела с маленькими детьми. Скорее всего, профессия оказалась внизу шкалы, так как была «женской».

Насколько подвержены стрессу современные люди? Американское психологическое общество ежегодно публикует подробный отчет о стрессе на основе масштабного опроса. Согласно последнему отчету, четверть американских взрослых оценили свой уровень стресса от 8 до 10 по 10-балльной шкале. Причем у молодежи уровень оказался выше. Лишь 9 процентов респондентов старше шестидесяти пяти лет указали уровень стресса выше 8 баллов; у респондентов моложе тридцати пяти этот процент составил 34. Из этой группы 82 процента опрошенных связывали стресс с финансовыми тревогами. Женщины и представители этнических меньшинств испытывали больший стресс, и это отражалось на здоровье. Две трети из «стрессовой группы» страдали стресс-ассоциированным хроническим заболеванием: гипертонией или артритом[86].

В Великобритании ситуация не лучше. Около 2,8 миллиона британцев находятся на длительном больничном из-за проблем, связанных со стрессом. Люди от 20 до 30 лет намного чаще людей старше 40 теряют работу по причинам психического нездоровья[87].

Отличается ли современный стресс от того, которым страдали наши предки? Смотря как его измерять. Безусловно, у британца, живущего в XXI веке, много преимуществ по сравнению с его викторианским предком: система соцобеспечения, продолжительность жизни на несколько десятков лет больше, уровень детской смертности ниже примерно в шестьдесят раз. Однако феномен стресса многогранен.

Одно из лучших объяснений этого феномена принадлежит американскому биологу Роберту Сапольски, который, как ни парадоксально, сделал свои открытия, наблюдая за животными. Более двадцати лет Сапольски изучал сложное взаимодействие группы павианов из района Серенгети в Кении. Он усыплял их дротиками со снотворным, брал образцы крови и измерял кортизол. Сапольски — один из лучших научных писателей, понятно объясняющих феномены из всех областей науки; далее мы подробнее поговорим о его исследованиях. А пока рассмотрим его наблюдения из научной работы, опубликованной всего пару лет назад, где он подытоживает свои сорокалетние исследования стресса. В перечне «неочевидных нюансов и факторов» он приводит исследование, доказывающее, что стрессоустойчивость различных видов во многом зависит от контекста.

«Эффективность стрессора гораздо больше зависит от степени отклонения от нормы, чем от остроты проблемы, — пишет Сапольски. — Для птиц, мигрирующих между Арктикой и тропиками, чрезвычайно низкая температура ожидаема, так как ГГНС воспринимает ее как норму для Арктики, а вот наступление неожиданных холодов в тропиках может стать угрожающим жизни аллостатическим (стрессовым) событием»[88].

Эта идея — ключевая для понимания стресса как феномена современной жизни и индивидуального опыта: стресс — это не соревнование. Неизбежно найдется кто-то, чья ситуация объективно хуже вашей, какой бы метод измерения стресса вы ни выбрали. Последствия стресса — вот что на самом деле важно.

Большинство современных людей согласятся, что у Анны стрессовая работа. Но до недавнего времени даже эксперты по стрессу, скорее всего, посоветовали бы женщине «просто привыкнуть» к такому режиму.

В 1967 году главному медицинскому советнику Британской гражданской службы Дэниелу Томсону поручили расследовать причины резкого роста количества больничных в этой организации. Он изучил истории болезни пяти процентов сотрудников, занимающих разные должности и в основном занятых сидячей работой (всего в службе трудилось около 450 тысяч человек). В итоге Томсон с командой обнаружили, что во всех восьми категориях заболеваний сотрудники на низших должностях брали больничные чаще, чем их высокопоставленные коллеги. Гражданский служащий самого высокого ранга — старший администратор — в среднем брал 1,8 дня больничного в год, а самого низкого — курьер — 12,7[89].

В то время премьер-министром Великобритании был Гарольд Уилсон; он возглавлял лейбористское правительство, настроенное на масштабную модернизацию страны. Он формулировал свою миссию как «подготовку нации к грядущему веку». Томсон мог бы попытаться сократить этот разрыв в заболеваемости — улучшив условия труда для работников на низших должностях и сделав их труд более благодарным. Однако, хотя он был уважаемым эпидемиологом, он поступил иначе. Гражданские служащие, писал Томсон, «жалуются на стресс, напряжение и фрустрации современной жизни. Однако во многих из этих проблем виноваты они сами, так как не смогли достичь эмоциональной зрелости, развить в себе выносливость, терпение и спокойствие, осознать свои ограничения и смириться с обстоятельствами, какими бы неблагоприятными те ни были». Люди, занятые низкоквалифицированным и монотонным трудом, должны «примириться с этим, не испытывая зависти и злобы к тем, кому больше повезло» и признать, что некоторым суждено лишь «помогать более быстрым бегунам или тащиться в хвосте». В заключение Томсон утверждал, что высокопоставленные чиновники обладают «другими, более превосходными физическими характеристиками», которые отчасти передаются по наследству.

Это заявление само по себе звучало как отголосок Викторианской эпохи, но Томсон на этом не остановился. Он добавил, что частые болезни женщин, занятых на гражданской службе, объясняются не их низким положением (ведь из 2689 старших администраторов, участвовавших в исследовании, лишь 236 были женщинами), а необходимостью «распределять приоритеты» между рабочими и семейными обязанностями. По его словам, женщины часто берут больничные из-за семейных кризисов и поэтому не могут считаться эффективными служащими.

По чистому совпадению более современный подход к стрессу на рабочем месте также возник в рамках Британской гражданской службы. Когда Томсон представил свой отчет, другое исследование уже некоторое время возглавлял Майкл Мармот, первопроходец в изучении здоровья и социального неравенства, которого мы упоминали в первой главе. С 1967 года Мармот и его команда предлагали более 17 500 гражданским служащим мужского пола старше сорока лет заполнить анкеты, где, в частности, были вопросы о курении, пережитом лечении и досуге. Каждому участнику снимали ЭКГ, измеряли давление, уровень холестерина, процент жировой массы, рост и вес. Затем ученые ждали десять лет[90].

Сопоставив данные с информацией о смертности участников, ученые установили «четкую обратную зависимость между рангом и смертностью». То есть чем ниже занимаемая должность, тем выше вероятность смерти. У служащих, занимавших самые низкие должности, вероятность умереть за десятилетний срок исследования была в три раза выше, причем причина смерти не имела значения. Низкоранговые служащие действительно чаще курили, но эта привычка не могла объяснить столь существенную разницу.

В отчете Мармот ссылался на исследования, показывающие связь между хроническим стрессом и заболеваниями, но четких выводов тогда не сделал. Однако он написал: сам факт, что смерть от любых причин более вероятна у служащих низшего ранга, «наводит на мысли, что существует некий один общий фактор для всех заболеваний», хотя возможны и другие объяснения, например доступность медицинской помощи.

Сейчас, через сорок лет после публикации отчета Whitehall I Study («Уайтхолл-1»), Мармот говорит, что уже тогда понимал: работа с низкой степенью контроля и высокой нагрузкой вызывает стресс, — и догадывался, что именно этим и объясняются его находки, но посчитал необходимым провести дополнительные исследования.

За Whitehall I Study последовало второе исследование, которое также возглавил Мармот и назвал его, само собой, Whitehall II Study («Уайтхолл-2»). В нем участвовало более 10 тысяч гражданских служащих; многие были моложе участников первой выборки, и на этот раз среди них были женщины. Исследование подтвердило связь между низкоквалифицированной работой и заболеваниями. Кроме того, ученые отметили, что люди на менее ответственных должностях часто жалуются, что не удовлетворены работой и лишены возможности что-либо контролировать. Обычно они снимали жилье, а не владели им и сталкивались с финансовыми трудностями: оба эти фактора напрямую связаны со стрессом[91].

Whitehall II Study и последующие исследования безвозвратно развенчали «абсурдную и эгоистичную идею, что люди с высоким доходом и статусом испытывают больше стрессов, чем люди с низким доходом и статусом». «Открытием стало понимание, что стресс связан с отсутствием контроля при высокой рабочей нагрузке. Ужасно занимать низкую должность: человек ничего не контролирует. Сотрудники на высоких должностях тоже испытывают перегрузки, но, как правило, по собственному выбору»[92].

Учитывая все это, Мармот с большим опасением отзывался о видах труда, подобных тому, которым занимается Анна. «Мы как будто собрали все, что знали о психосоциальных угрозах труда для человека, поместили в шприц и ввели людям. Такова природа современного труда для граждан с низким статусом», — говорит Мармот.

Даже сегодня некоторые считают, что в стрессе, связанном с работой и доходом, люди виноваты сами. Современные ученые, конечно, не станут, как Дэниел Томсон, советовать людям «просто привыкнуть» к своему положению в жизни. Но они могут сказать: «Почему бы тебе не изменить свою жизненную ситуацию? Мы ведь уже не в XIX веке: у всех есть доступ к образованию и здравоохранению, все участвуют в этой гонке на равных». Люди, подверженные стрессу, часто слышат подобные доводы и испытывают стыд и вину. В реальности все гораздо сложнее.

В любом возрасте бедность и социальные лишения не только повышают вероятность стресса и последующих заболеваний, но и имеют обыкновение заключать людей в ловушку самоподкрепляющегося поведения и краткосрочного мышления, что намного усложняет выход из этой ситуации. Это происходит на всех уровнях и чаще всего бессознательно: человек действует по паттернам, сформировавшимся еще в младенчестве или даже в утробе матери.

В девятой главе мы рассмотрим, как раннее детство и пренатальный период влияют на то, как люди проживают стресс и реагируют на него. Анализируя трудности, с которыми сталкивается взрослый человек, пытаясь выбраться из стрессовой ситуации, важно помнить слова Клайда Херцмана, первопроходца в изучении влияния жизненных трудностей на развитие ребенка: «В раннем детстве среда общается с генами, а гены слушают»[93].

Предрасположенность к стрессу и хроническим заболеваниям может развиться тремя путями, которые часто накладываются друг на друга. Первый — так называемая скрытая уязвимость — вторит идее Херцмана о том, что эта предрасположенность «отпечатывается» на биологическом уровне в важнейшие первые месяцы и годы жизни. Второй способ — кумулятивный: на протяжении жизни факторы риска накапливаются, и наконец система дает сбой. Третий — моделирование, когда стрессовое и нездоровое поведение передается путем обычного повторения: например, если родитель курит или злоупотребляет алкоголем, ребенок может делать то же.

Что все это означает на практике? Проще говоря, жизнь изначально несправедлива и в целом такой остается. Например, существует множество научных подтверждений, что дети из низших экономических и социальных слоев к началу обучения в школе знают меньше детей из более благополучных семей. Прямой связи со стрессом может и не быть, но все же вероятность негативных последствий повышается.

В одном знаменитом американском исследовании ученые выяснили, что словарный запас трехлетнего ребенка из семьи специалистов почти в два раза превышает словарный запас его сверстника из семьи, живущей на пособие. Исследователи проанализировали несколько тысяч записанных бесед с детьми и сравнили малышей, посещавших детский сад в квартале социального жилья, с детьми научных работников в том же городе, которые ходили в детский сад при университете[94]. Последние, говорилось в отчете, «знали намного больше обо всем».

Корреляция между бедностью, жизненными возможностями и стрессом, особенно выражающаяся в школьной успеваемости, может создавать стигму — это широко распространенный феномен и важный фактор, влияющий на жизнь человека. Майкл Мармот вспоминает, как одна женщина сказала ему: «Этот Мармот обвиняет меня, что я плохая мать, лишь потому, что я бедная». Его реакция, по его собственному признанию, была не самой удачной: он ответил, что, хотя статистику невозможно опровергнуть, «бедность не судьба, а обвинения все равно не помогут»[95].

Стресс играет ключевую роль в этом процессе. Многочисленные исследования показали, что уровень стресса у школьников выше, если они из семьи с «низким социально-экономическим статусом». Иногда детям кажется, что их статус ниже. Здесь важны как субъективное восприятие, так и объективная реальность.

Эта концепция, которую иногда называют личностной салиентностью (технический термин, обозначающий центральный фокус самовосприятия), — еще одна причина, почему одним людям проще справляться со стрессом, а другим сложнее. Особенности реакций нашего мозга зависят не только от того, кем мы себя считаем, но и от того, как нас воспринимают окружающие. Этот феномен играет очень важную роль.

Один из самых ярких примеров этой концепции связан не со стрессом и даже не с бедностью, а с другой сферой, полной клише и стереотипов: представлением о том, что люди из Восточной Азии способны к математике больше других, причем мужчины якобы способнее женщин. Американские ученые привлекли к исследованию группу студенток университета азиатского происхождения и разделили их на три группы случайным образом. Всем предложили пройти математический тест. Перед испытанием каждой группе задавали вопросы, подчеркивающие определенные аспекты их личности. У первой группы спрашивали об азиатской культуре и предках, например говорят ли родители участниц, их бабушки и дедушки на каком-либо языке, кроме английского. Вторую группу расспрашивали, живут ли они в смешанном общежитии или в женском. Наконец, контрольной группе задавали нейтральные вопросы, например о любимых телеканалах.

Результаты поразили ученых. Хотя все три группы, судя по баллам при поступлении, отличались примерно одинаковым интеллектом, те, кого «запрограммировали» думать о себе как о женщине, прошли тест намного хуже[96]. Так действует личностная салиентность. Если человеку внушать, что определенная часть его личности влияет на успех, это превращается в самосбывающееся пророчество.

Подобных стереотипов особенно много вокруг бедности. Когда людей спрашивали, как они относятся к различным социальным группам, включая бедных и получателей социальных пособий, участники опроса отзывались о последних более негативно, чем о любых других[97]. В другом исследовании студентов университета — а эту категорию населения считают менее предвзятой — просили расставить по важности двадцать два фактора, способствующих бедности. Вверху списка оказались только негативные факторы: студенты считали бедных необразованными, ленивыми, склонными к алкогольной и наркотической зависимости и так далее[98]. Ребенок, растущий в обществе, где настолько укоренились подобные стереотипы, не сможет избежать их влияния.

С учетом всего этого неудивительно, что финансовая нестабильность становится мощным источником стресса.

Фонд Джозефа Раунтри, британская благотворительная организация по борьбе с бедностью, недавно выпустил весьма отрезвляющий отчет. Респондентам задавали вопросы о типичных «симптомах стресса»: бессоннице, напряжении, ухудшение концентрации внимания. По всем двенадцати пунктам арендаторы жилья набрали намного больше баллов, чем собственники недвижимости. По десяти пунктам у арендаторов уровень стресса был в среднем в два раза выше, чем у владельцев жилья. Когда исследователи сравнили людей, которым хватало денег на оплату всех счетов, с теми, кто едва сводил концы с концами, разница оказалась еще более существенной. Кроме того, опрос выявил прямую корреляцию: чем меньше у человека накоплений, тем хуже он спит[99].

Если все это кажется упрощением, поверьте, это не так. Существует множество свидетельств, что улучшение финансового положения семьи значительно снижает уровень стресса и особенно благоприятно сказывается на ментальном здоровье детей. Это выяснилось почти случайно в одном исследовании, пролившем свет на феномен бедности. Ученые стремились установить связь между бедностью и психическим дистрессом детей из Северной Каролины, используя для оценки диагностированные симптомы психических заболеваний. Но в середине исследования произошло нечто неожиданное.

Некоторые дети, участвовавшие в исследовании, происходили из восточной ветви племени чероки — сообщества коренных американцев, проживающего в резервации и официально освобожденного от соблюдения некоторых законов (например, закона об азартных играх). В середине исследования на территории резервации открылось казино. По договору, всем жителям резервации полагались доля от прибыли и приоритетное трудоустройство. В результате 15 процентов детей, которые считались бедными на момент начала исследования, внезапно перестали таковыми быть.

Когда эти дети жили в бедности, они почти вдвое чаще страдали диагностированными психическими заболеваниями по сравнению с более обеспеченными сверстниками. Но после увеличения дохода семьи уровень психических расстройств у «бывших бедных» снизился до уровня тех, кто никогда не испытывал нужды. А вот у детей, которые начали исследование бедными и бедными остались, никаких улучшений не произошло[100]. Бедность не судьба, как верно подметил Майкл Мармот в беседе с разгневанной матерью, но она определенно склоняет чашу весов не в вашу пользу.

Некоторые стереотипы о бедности не соответствуют действительности: так, по данным Британской национальной службы здравоохранения, злоупотребление алкоголем чаще встречается как раз среди людей с высоким доходом. Однако исследования показали, что поведение людей с низким доходом, испытывающих хронический стресс, нередко усугубляет бедность и проблемы со здоровьем[101]. Например, люди с низким доходом реже пропивают до конца курс лекарств, а их финансовое поведение в долгосрочной перспективе лишь ухудшает ситуацию. Так, они пытаются выиграть в лотерею или берут краткосрочные займы под очень высокий процент.

Очевидное объяснение такому поведению — обстоятельства. Богатый человек едва ли станет мечтать, что ему выпадет один шанс на пятьдесят миллионов и он сорвет джекпот. Малообеспеченные часто вынуждены брать дорогие кредиты «до зарплаты», потому что просто не имеют доступа к более выгодным финансовым инструментам.

Но как мы уже увидели в первой главе, где описывался эксперимент о влиянии гипотетического счета за ремонт автомобиля на когнитивные функции, ощущение себя бедным порождает «дефицитное мышление». Человек просто перестает видеть что-либо, кроме насущных проблем. Исследователи иногда называют это «эффектом туннельного зрения»: долгосрочные задачи, которые могли бы улучшить финансовое положение, снизить стресс и решить проблемы со здоровьем, просто упускаются из виду.

Психологи проверили эту гипотезу инновационным игровым методом: участников исследования просили играть в игры, при этом некоторые из них изображали бедных, а другие — богатых. Участников случайным образом поделили на две группы и заставили играть в «угадай слово». «Бедным» можно было угадывать шесть раз за раунд, а «богатым» — двадцать. Естественно, проиграли те, у кого было меньше попыток. Они также гораздо хуже концентрировались на задаче, что показал тест на концентрацию внимания, проведенный в конце игры. Исследователи пришли к выводу, что бедные «истощены» — их заставили стараться больше за меньшее вознаграждение.

В другом исследовании с видеоигрой-стрелялкой «богатым» разрешали сделать в пять раз больше выстрелов, чем «бедным». «Бедные» вынуждены были больше концентрироваться на каждом выстреле, старались прицеливаться как можно лучше. Потом «бедной» группе разрешили «взять взаймы» дополнительные выстрелы у «богатых», но по цене вычета двух очков в конце игры, то есть под стопроцентную ставку. Любому человеку, кто мыслит рационально, стало бы ясно, что это невыгодная сделка. Однако некоторые игроки на нее согласились, и исследователи пришли к выводу, что чем дольше человек целится, тем выше вероятность, что он возьмет дополнительные выстрелы в долг[102].

Дефицит ресурсов вызывает чрезмерную сосредоточенность на настоящем и пренебрежение будущим. Бедность не только способствует стрессу, но и усложняет выход из трудной ситуации. Это психологический, экономический и даже эндокринный порочный круг.

Те же исследователи, что провели эксперимент со сценарием гипотетического ремонта автомобиля, продемонстрировали негативное влияние бедности на когнитивную сферу на примере фермеров с плантаций сахарного тростника на юге Индии. Фермеры получают большую часть дохода один раз в год, во время сбора урожая сахарного тростника, и должны растягивать деньги на весь год, что приводит к финансовым затруднениям в конце года. Фермеров просили пройти тесты на когнитивную функцию и быстроту реакции незадолго до сбора урожая и сразу после. Во втором случае, когда денег было больше, фермеры показывали намного лучший результат. Как следовало ожидать, уровень стресса фермеров, который измеряли по сердцебиению и кровяному давлению, оказался выше накануне сбора урожая и снизился после сбора. Но одним лишь стрессом объяснить такую разницу в когнитивной функции нельзя. Есть еще один эффект, который ученые называют «захватом внимания»[103]: фермеры так волновались из-за денег, что не могли больше думать ни о чем другом.

«Бедность вынуждает людей справляться не только с нехваткой денег, но и с дефицитом когнитивных ресурсов, — заключили исследователи. — Неимущие менее способны не потому, что у них нет врожденных способностей, а потому, что сам контекст бедности является дополнительной нагрузкой и сокращает когнитивный ресурс. Таким образом, выводы нашего исследования касаются не бедных, а тех, кто волей обстоятельств оказался в такой ситуации»[104].

Доктор Ариф Раджпура, глава департамента публичного здравоохранения в Блэкпуле — городе на северо-западе Англии с высоким уровнем бедности и сопутствующих проблем со здоровьем населения, — говорит, что каждый день видит эту корреляцию в своей работе. Раджпура не любит распространенный термин «факторы образа жизни», которым часто объясняют стресс и заболевания: это словосочетание подразумевает, что у человека есть выбор. «Рассматривать бедность как личную проблему человека — слишком сильное упрощение, — говорит он. — На здоровье и благополучие человека влияют множество факторов среды: постоянный доход, приличная работа, друзья, комфортабельное жилье. Эти фундаментальные принципы имеют огромное значение».

Население Блэкпула — около 140 тысяч человек; при этом в городе около четырех тысяч так называемых домов с несколькими арендаторами. Это дома или квартиры, поделенные на комнаты, которые сдаются внаем. Дешевое жилье, но людям нередко приходится делить общие зоны с постоянно сменяющимися соседями. Исследования показали, что такие условия проживания способствуют стрессу и ухудшают психическое здоровье.

Большинство проблем Блэкпула требуют долгосрочных решений и государственного финансирования, например внедрения программ по улучшению школьной среды и выплат семьям с маленькими детьми. Раджпура делает все возможное и старается бороться с неравенством в сфере здравоохранения новаторскими методами. Так, в ходе одной недавней инициативы он направил «прививочные команды» по домам малообеспеченных семей, которые не посещают клиники для вакцинации от кори, краснухи и паротита (по статистике, среди детей из бедных семей меньше вакцинированных). Люди пропускают вакцинацию не из-за лени и беспечности: у них просто слишком много забот. «Жизнь британцев очень трудна. Стоимость жилья, финансы, уход за детьми, безработица — все это очень давит. И когда приходит напоминание о вакцинации, для многих это не в приоритете. Всегда находятся дела важнее».

Для многих современных людей работа связана со стрессом. Люди понимали это еще несколько веков назад, хотя решить эту проблему не удалось до сих пор. Первым человеком, проявившим интерес к сфере, которая сейчас называется «гигиена труда», был итальянский врач Бернардино Рамаццини. Он жил в Модене на севере Италии и в течение многих лет изучал профессиональные заболевания, характерные для различных ремесел. Он свел свои находки в книгу De Morbis Artificum Diatriba («Болезни рабочих»), где описал как физические угрозы здоровью, например сутулость портных и сапожников от долгого пребывания в одной позе, так и психическое истощение людей, принадлежащих к «ученым профессиям». Труд Рамаццини имел огромное значение: благодаря ему появились ограничения на работу с токсичными веществами, а пострадавшим на работе стали выплачивать компенсации[107]^, [108].

Формальные исследования трудового стресса начались совсем недавно, в начале XX века. Во время Первой мировой войны среди фабричных рабочих резко повысилась заболеваемость, что вызвало обеспокоенность общественности. В течение многих десятков лет болезни рабочих считались их личной проблемой, о чем свидетельствуют слова Дэниела Томсона, обращенные к британским гражданским служащим, которым, по его мнению, надо было просто «взять себя в руки». В исследовании заболеваемости среди британских шахтеров и сталелитейщиков, проведенном в 1950-е психологами, находившимися под сильным влиянием Фрейда, утверждалось, что рабочие берут больничный, так как проецируют свои внутренние неврозы на начальство[109].

Ветеран психологической науки профессор Кэри Купер вспоминает постепенный сдвиг в восприятии трудового стресса, к которому со временем начали относиться всерьез, как к комплексной проблеме. «Когда мы начали уходить от производственной / инженерной экономики в экономику сферы услуг, главным источником проблем для работающих людей стало не оборудование, а другие люди», — говорит он.

Поначалу профсоюзы и руководители скептически относились к проблеме стресса, но сейчас поняли, что это действительно серьезно, отчасти потому, что со статистикой не поспоришь. «Если рассмотреть статистику по больничным в долгосрочном срезе, мы увидим, что исторически главная причина отсутствия на работе — заболевания опорно-двигательной системы: боль в спине и тому подобное, — рассказывает Купер. — Теперь же причиной от 52 до 58 процентов длительных больничных становятся стресс, тревожность и депрессия. А увольняются из-за стресса в два-три раза чаще, чем из-за онкологических заболеваний».

Стресс на рабочем месте может возникать по разным причинам, но чаще всего все сводится к двум взаимосвязанным факторам: контроль и ресурсы. Профессор физиологии гигиены труда Гейл Кинман из Лондонского университета Биркбек провела многочисленные исследования стресса, с которым сталкиваются представители разных профессий, в том числе соцработники, охранники тюрем, младший медицинский персонал и научные сотрудники университетов. «В моем представлении трудовой стресс — это ситуация, когда ресурсы не позволяют справиться с предъявляемыми требованиями, — объясняет Кинман. — Это не разовый случай, а накопительный эффект от трудностей и небольших проблем, который постепенно истощает человека».

Даже если человек любит свою работу, он может испытывать сильный стресс, когда не получается выполнять ее качественно. Недавние исследования Кинман были посвящены британским госслужащим в период так называемой жесткой экономии после 2010 года, когда бюджеты центрального и местных правительств урезали, что привело к неминуемым последствиям для госслужащих — увольнениям и уменьшению зарплат. Например, бюджет на тюрьмы в Англии и Уэльсе по сравнению с 2010 годом сократился на 900 миллионов фунтов, штат — примерно на 10 процентов, и текучка существенно выросла: около 15 процентов сотрудников тюрем увольняются ежегодно.

«Тюремный персонал прекрасно знает, на что идет, — говорит Кинман. — Охранники знают, что им предстоит иметь дело с опасными людьми. Но при этом рассчитывают, что общество поможет и выделит ресурсы. Когда я только начала исследовать стресс среди тюремного персонала, верьте или нет, ко мне приходили здоровые мускулистые взрослые мужчины в слезах и говорили: “Большое спасибо, что привлекаете внимание общественности к нашему труду, потому что никому до нас нет дела”».

Стресс такого рода, добавляет Кинман, особенно остро проявляется у людей, напрямую взаимодействующих с другими людьми: тюремных охранников, учителей, соцработников, медсестер. «Важнейшую роль играет восстановление. Когда человек не может восстановить ресурсы — физические, психологические, эмпатию, — становится очень сложно. Для многих моих подопечных сострадание и эмпатия — требование профессии: они должны обладать эмпатией “по долгу службы”. Но так недалеко и до эмоционального выгорания».

Тут мы снова возвращаемся к исследованиям Роберта Карасека начала 1980-х годов, о которых говорили в конце второй главы. Карасек выяснил, что стресс на работе возникает из-за требований, которые предъявляют к людям, и растет с уменьшением личной автономии. Тюремный охранник, соцработник и медсестра за один рабочий день сталкиваются с непрерывно сменяющими друг друга кризисами в условиях нехватки персонала; к ним предъявляют повышенные требования, при этом в силу характера своей деятельности они буквально не могут сделать ни шагу влево, ни шагу вправо.

Психология взаимосвязи стресса и чувства контроля — очень увлекательная сфера. В знаменитом исследовании 1971 года людей заставляли слушать шум реактивных двигателей, постепенно повышая его громкость. Испытуемых просили сообщать ассистентам, когда шум станет невыносимым. При этом одной группе дали доступ к переключателю и показали, как уменьшить громкость. Переключатель был муляжом, но иллюзия контроля помогла этой группе выдержать шум почти в два раза громче, чем группе без переключателя[110].

Если вам кажется, что дело в примитивных инстинктах, вы правы. В другом известном эксперименте то же проделали с макаками-резусами, отслеживая их уровень кортизола. Уровень стресса у макак, которые думали, что могут контролировать шум с помощью рычага, оказался намного меньше[111].

Требования к сотрудникам и уровень контроля постоянно меняются; соответственно, меняется и уровень стресса. Прошло почти восемьдесят лет с тех пор, как глава производственного цеха компании Ford ввел в обиход слово «автоматизация». В наше время со стремительным развитием технологий и особенно искусственного интеллекта появляются новые тревоги, в частности активно муссируемая идея, что ИИ заменит человека во многих профессиях. Коммуникационные технологии уже произвели революцию в офисах, а пандемия COVID-19 показала, что многие офисные задачи можно выполнять и дома.

Работа из дома иногда снижает стресс, особенно для людей с обязательствами по уходу. Работающая из дома мама может, к примеру, забрать детей из школы и прочитать рабочую почту на кухне, пока готовится ужин. Людям, которым приходится тратить много времени на дорогу до офиса — а это распространенная проблема, так как высокая стоимость жилья все чаще не позволяет молодым людям селиться в больших городах, — работа из дома хотя бы пару дней в неделю существенно уменьшает нагрузку. Но все не так просто, как кажется.

После пандемии многие компании поняли, что могут сэкономить огромные средства, полностью закрыв физические офисы или существенно сократив офисное пространство. Удаленная работа может пойти во вред молодым и младшим сотрудникам, если противоречит их интересам. Дома младший сотрудник упускает ценную возможность учиться у более опытных, а работать с ноутбуком в кровати в тесной квартире, где, кроме тебя, постоянно находятся другие люди, — далеко не идеал.

По словам Гейл Кинман, работа из дома особенно трудно дается представителям профессий с тяжелой эмоциональной нагрузкой, например соцработникам, которые часть рабочего дня посещают на дому своих подопечных и зачастую становятся свидетелями стрессовых ситуаций. Для таких людей коллеги в офисе — бесценная опора, источник поддержки и сострадания и просто люди, с которыми можно поговорить. Во время пандемии, когда это стало невозможно, многие соцработники созванивались в зуме прямо с утра и оставляли этот звонок открытым на весь рабочий день. Даже если никто не разговаривал, ощущение человеческого присутствия и даже стук клавиш на чьей-то клавиатуре действовали успокаивающе и расслабляюще.

Вынудив сотрудников перейти на удаленку, некоторые компании попытались их удаленно контролировать, используя технологии, нарушающие личное пространство. Несколько лет назад с Питером связался сотрудник компании Teleperformance — глобальной корпорации, предоставляющей услуги кол-центров другим компаниям. Компания сообщила британским сотрудникам о введении новой системы мониторинга, согласно которой удаленные сотрудники должны сообщать в приложение обо всех перерывах и объяснять, почему не находятся на рабочем месте, даже если речь идет об отсутствии менее минуты, а причины отсутствия — попить воды или выйти в туалет[112].

Но более тревожным было то, что в компании сообщили, что будут следить за сотрудниками с помощью веб-камеры и проверять, не едят ли они на рабочем месте и не смотрят ли в телефон, хотя должны работать. ИИ будет определять подобные «отклонения» и отправлять менеджеру изображения, а тот уже решит, применять ли дисциплинарное взыскание. Последовали возражения профсоюзов и политиков, и план с веб-камерами в Великобритании не осуществили, но начали использовать для контроля за персоналом в других странах.

По словам Эндрю Пэйкса, заместителя генсекретаря профсоюза Prospect и министра парламента от лейбористов, подобные технологии слежения стали очень распространены. Сфера интересов Пэйкса — изменения современной рабочей среды и связанные с этим стрессы. Он провел исследование и обнаружил в продаже более пятисот приложений и продуктов для цифровой слежки за персоналом с названиями типа «Прослушка» и «Секретный агент». Многие запрещены в Великобритании, но их с каждым днем становится все больше. «Одна из главных проблем, связанных с развитием технологий и усилившихся с массовым выходом на удаленку, — стремление руководителей иметь инструменты для контроля за сотрудниками, поскольку они уже не могут пройтись по офису и лично проверить, кто чем занят», — говорит Пэйкс.

Однако очень важно убедиться, что существующие технологии, например оповещения электронной почты, не стирают границы между работой и домом, потому что тогда персоналу будет намного сложнее отключиться от рабочего стресса. «Представьте, что в пятницу в шесть часов вечера вы завариваете детям чай, а руководитель стучится в дверь, садится за стол, смахивает в сторону тарелки и спрашивает: “Как поживает проект?” Любому ясно, что это абьюзивное поведение, — объясняет Пэйкс. — Но мы сами впускаем в наши дома цифровой психологический аналог того же поведения. И это тоже провоцирует стресс. Младшие сотрудники ощущают необходимость отвечать как можно скорее, так как рассчитывают на повышение. А человек с обязанностями по уходу может чувствовать, что упускает возможность, не успевая ответить быстрее других».

Появление искусственного интеллекта подавалось многими как возможное избавление от стресса на работе: пусть компьютеры делают всю однообразную работу и справляются с большими объемами рутинных действий, а люди возьмут на себя творческую сферу или в утопическом представлении о будущем вовсе перейдут на трехдневную рабочую неделю и будут отдыхать. Но на деле все складывается немножко иначе.

Доктор Эбигейл Гилберт — одна из директоров Института будущего труда, научного центра, который исследует возможные изменения сферы труда в результате технологической революции и более эффективные и справедливые способы перехода к этим изменениям. Гилберт отмечает потенциальные сложности, связанные с так называемым парадоксом Моравека — феноменом, описанным в 1980-х группой ученых во главе с австрийским информатиком Хансом Моравеком. Парадокс Моравека гласит, что роботы и искусственный интеллект относительно легко выполняют сложные логические задачи, но с трудом справляются с некоторыми базовыми человеческими навыками, например визуальным восприятием и моторными навыками. «Допустим, я ухаживаю за бабушкой, наклоняюсь, чтобы взять тарелку, и помогаю ее убрать. Роботу будет очень сложно выполнить эту задачу. Зато искусственный интеллект легко сортирует резюме», — объясняет Гилберт.

А вот вам пример этого феномена из жизни: у нас так до сих пор, по сути, и нет легковых и грузовых автомобилей на автопилоте. Компьютеры взяли на себя лишь одну сферу вождения — навигацию, и заработанные тяжким трудом за долгие годы навыки ориентирования лондонских таксистов теперь уже никому не нужны. «Мы находимся в точке, где человек отвечает за механическую часть вождения, а компьютер — за когнитивную, — говорит Гилберт. — В данном случае добавление технологий привело к утрате навыка».

Таким образом, сотрудница склада Анна и персонал Teleperformance, находящийся под прицелом веб-камер в новую эпоху труда испытывают двойной стресс: от рутинной работы, не предусматривающей автономии, и мониторинга с помощью алгоритмов ИИ. «Не стоит воспринимать это как неизбежность, — говорит Гилберт. — Существует множество способов это предотвратить. Например, можно обязать работодателей перед внедрением каких-либо технологий проводить оценку их воздействия на человеческий труд и задумываться, как направить инновации на общественное благо и достичь большей производительности».

Некоторые страны уделяют этому вопросу больше внимания, чем другие. Законы Великобритании по охране здоровья и безопасности в основном касаются физического ущерба в традиционных сферах труда. Но по словам Гилберта, в Евросоюзе уже разрабатываются законы о «психосоциальном вреде», то есть стрессе.

Корпорации, профсоюзы и правительства по всему миру пытаются решать эти сложные проблемы, к которым постоянно добавляются новые. Однако это вряд ли успокоит тех, кто уже сейчас страдает от отсутствия личной автономии или сгибается под гнетом непрестанных и настойчивых требований на работе, отнимающей все время и силы.

У стресса, особенно связанного с работой, есть одна любопытная особенность: часто его первый видимый признак — это набор веса, особенно в области живота. Отчасти это можно объяснить тем, что у людей просто не хватает времени ходить по магазинам за свежими продуктами и готовить здоровые блюда. Но связь между стрессом и лишним весом намного сложнее, и об этом мы узнаем в следующей главе.