Нервы на пределе. Почему стресс — не слабость, а биология и что с этим делать

Глава 2. Краткая история стресса

Неоспоримый факт: стресс существовал всегда. Из этой главы вы узнаете, что современное понимание феномена стресса сформировалось относительно недавно — менее века назад. Современное представление о стрессе почти одновременно появилось в научной лаборатории и вошло в западную культуру. Мы рассказываем эту историю неслучайно: чтобы понять стресс, необходимо сначала разобраться, что он собой представляет.

Новая эпоха в понимании стресса началась незаметно в университетской лаборатории Монреаля в 1936 году. Там Ганс Селье, наш старый знакомый из первой главы, начал вводить крысам токсичные субстанции. Этот момент стал поворотным в изменении представлений о стрессе и его роли в жизни общества.

Селье родился в Австро-Венгрии, но почти всю свою жизнь занимался научной деятельностью в Канаде, где написал более 1700 научных статей и тридцать девять книг. Он считается ключевой и противоречивой фигурой в изучении стресса. Его теория «общего адаптационного синдрома» фактически заложила основы современной физиологии стресса, показав, что целый ряд на первый взгляд не связанных заболеваний может быть вызван хроническим стрессом и многократной активацией гормональной «системы оповещения» организма.

В то время лабораторных опытов Селье было недостаточно для доказательства этой теории, а некоторые критики и вовсе считали их неубедительными. Селье посвятил свою карьеру продвижению именно этой теории; он не стремился открывать новые концепции, а стал неустанным глашатаем «эпохи стресса». Его научный вклад велик, но именно эта просветительская роль стала решающей.

Селье и его сторонники утверждали, что стресс стал повсеместным культурным феноменом; его распространение началось в Северной Америке и постепенно охватило весь мир. Эта идея была щедро приправлена индивидуализмом: Селье считал, что стресс — проблема, с которой человек должен справляться в одиночку, при этом у кого-то это получается лучше, а у кого-то хуже. Он не полагал, что стресс провоцируют внешние силы, которые можно изменить или которым можно противостоять. Таким образом, его концепция стресса была пропитана чувством вины: в этой парадигме люди, не справлявшиеся со стрессом, чувствовали, что провалили некий жизненный экзамен.

Кроме того, по Селье, стресс был болезнью мужчин-руководителей. Именно ему мы обязаны стереотипным образом высокооплачиваемого босса, непременно мужчины, который работает допоздна в офисе со стеклянными стенами и страдает от язвы желудка. Это и есть типичный пациент с хроническим стрессом, но никак не рабочий на фабрике или женщина, совмещающая работу, уход за детьми и ведение домашнего хозяйства.

Это ни в коем случае не умаляет значимость открытия Селье и его блистательную карьеру. Молодому специалисту биохимического отделения Макгиллского университета в Монреале поручили идентифицировать тогда еще неизвестные женские половые гормоны, вводя крысам экстракты яичников коров. Селье наблюдал за реакцией, после чего крыс умерщвляли и проводили вскрытие.

Независимо от того, какой экстракт он вводил, результаты были одинаковыми: увеличенные надпочечники, повреждение лимфатической системы, играющей ключевую роль в иммунном ответе, и пептические язвы желудка и тонкой кишки. Это заинтриговало Селье, и он решил заменить инъекции на искусственные стрессовые ситуации, например выносил крыс на крышу лаборатории в зимний мороз или заставлял подолгу бегать в колесе. Физиологические результаты остались теми же. Так наметился паттерн.

Селье, которому родители дали имя Янош, был необычным ученым. Он родился в Вене и провел детство в Комароме, на границе Венгрии и Чехословакии. Изучал медицину и органическую химию в Пражском университете. Мальчик, выросший на стыке культур Австро-Венгерской империи, с детства говорил на четырех языках. После окончания университета Селье уехал в США и начал научную карьеру в Университете Джонса Хопкинса. В 1932 году знаменитый биохимик Джеймс Коллип, один из группы ученых, выделивших инсулин в 1920-х годах, пригласил Селье в Макгиллский университет.

Поворотным моментом для Селье стало обучение на медицинском факультете Пражского университета. В своем бестселлере «Стресс жизни»[15] он вспоминает 1925 год, когда он и другие студенты-медики закончили теоретическую часть обучения и впервые в жизни столкнулись с реальными пациентами. «Меня, новичка, тогда поразило… как мало признаков и симптомов были характерны всего для одной болезни; большинство подходили ко многим или даже ко всем болезням», — писал он, называя это в шутку «синдромом больного». Когда он рассказал об этом другим врачам, они лишь посмеялись[16].

Гениальность Селье заключалась в том, что он сумел связать это не поддающееся определению общее недомогание с идентичными симптомами крыс, вызванными инъекциями, холодом или истощением. Это позволило ему выявить ключевую роль гормональной реакции на дестабилизирующие внешние факторы, которые он назвал стрессом. Слово «стресс» в современном значении впервые появилось в научной работе Селье 1935 года, где он описывал свои опыты с крысами[17]. Через год он пока еще робко изложил свою теорию в короткой статье для британского журнала Nature — «одна колонка и семьдесят четыре строчки». Согласно наблюдениям Селье, биологическая реакция крыс на «пагубное воздействие» — инъекции веществ, чрезмерный холод и утомительную физическую активность — всегда была одинаковой. Сначала возникала тревога, затем стадия, которую Селье называл «сопротивлением», и, наконец, если это воздействие продолжалось, наступали истощение и смерть[18]. Ученый дал этому процессу загадочное название «общий адаптационный синдром».

В десятках последующих статей и научных работ эта идея, которую он иногда без лишних премудростей называл «синдромом Селье», развилась во всеобъемлющую гормонально-психическую концепцию стресса. Согласно ей, повторяющееся или чрезмерное воздействие внешних факторов связано с рядом заболеваний и состояний. У крыс это были язвы, повышение кровяного давления, астма и некоторые виды рака. Ключевую роль играл повторяющийся характер стрессоров — выражаясь медицинским языком, хроническая природа стресса, — а также выработка кортизола и прочих гормонов пролонгированного действия в противовес краткосрочным выбросам адреналина и норадреналина в экстремальных ситуациях, о которых мы говорили в первой главе. Не считая ряда научных неточностей, Селье описал современную концепцию хронического стресса.

С первыми работами Селье связаны забавные курьезы. Например, существует теория, объясняющая, почему у крыс из первого опыта, которым просто вводили препараты, не подвергая их воздействию холода и не заставляя бегать в колесе, возникли стереотипные симптомы стресса. В научной среде ходит легенда, что Селье был блестящим теоретиком, но не самым умелым практиком. В частности, он не умел обращаться с крысами, и язвы у них возникли не из-за введения гормональных экстрактов, а потому, что он слишком сильно сжимал их или часто ронял, после чего гонялся за ними по всей лаборатории.

Другой курьез — его семантический вклад в мировую науку. Каким бы блестящим полиглотом Селье ни был, он писал свои научные труды на языке, который был для него пятым или шестым, и выбрал для обозначения своего феномена слово «стресс», не подозревая, что этот термин уже давно используется в физике и означает воздействие силы на физическую материю. В первой статье для журнала Nature Селье также использовал термин «реакция тревоги», но потом решил, что она описывает лишь первую фазу «синдрома». Один его коллега, работавший с ним в последние годы жизни, слышал, как он жаловался, что «если бы он лучше владел английским языком, то вошел бы в историю как отец концепции “напряжения”»[19].

Справедливости ради отметим, что его определение было не таким уж лингвистическим новаторством. Слово «стресс», происходящее от латинского stringere — «туго натягивать», появилось в английском языке еще в XIV веке и обычно обозначало физический дискомфорт. Постепенно значение слова изменилось: фокус сместился с внешних факторов на внутреннее состояние, и даже после того, как термин взяли на вооружение физики и инженеры, некоторые писатели XIX века называли стрессом медицинские последствия продолжительных физических страданий, то есть практически то же, что имел в виду Селье. Как бы то ни было, его определение прижилось и распространилось. В книге «Стресс жизни» Селье рассказывает, как читал лекцию во Франции и не мог вспомнить подходящее французское слово для стресса, поэтому назвал его le stress. Это существительное до сих пор есть во французском языке, как и der Stress в немецком, el estrés в испанском, o estresse в португальском и так далее[20].

В 1930-е годы, на которые пришлось открытие Селье, популярное понимание стресса почти не отличалось от викторианской психосоматической концепции нервных расстройств и истерии, причиной которых якобы являлись «пары из матки». Ярким примером викторианского мышления был Джордж Миллер Бирд, американский врач и специалист по заболеваниям нервной системы, которому мы обязаны введением диагноза «неврастения» — этим словом в XIX веке называли практически все нервные расстройства.

Бирд считал, что в человеческом организме содержится ограниченный запас так называемой нервной энергии, а истощение этого запаса из-за внутренних переживаний или внешних факторов приводит к возникновению различных болезненных симптомов: усталости, высокого кровяного давления, головных болей[21]. Бирд описал эту концепцию в своей книге 1881 года с поэтичным названием American Nervousness, Its Causes and Consequences («Американская нервозность»). Как и Селье, он был превосходным популяризатором своих идей и привел огромный список возможных симптомов неврастении, включавший в том числе зубную боль, склонность отводить взгляд и говорить одно, а подразумевать другое. Он также полагал, что количество нервной энергии передается по наследству, а неврастения — проблема преимущественно обеспеченного класса.

Предвосхитив клише, согласно которому стресс — это результат невыносимого темпа современной жизни, Бирд утверждал, что неврастении в прошлом не существовало, как не существует ее в бедных странах. Он называл пять современных и весьма конкретных причин этого состояния: паровая энергия, телеграф, наука, газеты и журналы, а также «умственная активность женщин». К мелким усугубляющим факторам он относил сухой воздух, гражданские и религиозные свободы и «феноменальную красоту американских женщин из высшего общества».

Некоторые современники Бирда считали его шарлатаном, а его теории — попыткой подать под научным соусом те же распространенные опасения по поводу повышенной усталости и тревожности, из-за которых люди покупались на рекламу «эликсиров для укрепления нервной системы» и патентованных пилюль, содержащих что угодно — от относительно безопасного железа до куда менее безопасных стрихнина и мышьяка. Тем не менее бирдовское понимание стресса и новое восприятие Селье некоторое время сосуществовали. Даже в конце 1950-х в газетах рекламировали средства вроде филлосана «для укрепления нервов и повышения физических и жизненных сил». В 1968 году неврастения[22] все еще значилась в перечне психических расстройств Американской психиатрической ассоциации, хотя в 136-страничном пособии ей уделили всего семьдесят пять слов[23]. Однако постепенно все стало меняться. И как и во всякой социальной революции, свою роль сыграла война.

Война — очевидный источник экстремального стресса, и к моменту возникновения теории Селье она уже подтолкнула ученых к нескольким открытиям, хотя некоторые из них оказались фальстартами. Во время Гражданской войны в США врачи выявили состояние, названное «солдатским сердцем»: учащение сердцебиения и сбивчивое дыхание у солдат. В современной медицине по этим симптомам сразу бы заподозрили наличие ПТСР, посттравматического стрессового расстройства. Но в то время их считали симптомами физического переутомления и даже грешили на слишком тугие лямки рюкзака.

Прошло полвека, и в Первую мировую войну возник феномен контузии. Поначалу врачи считали контузию повреждением мозга в результате взрыва, хотя многие страдавшие ею не получали физических травм. Но существовала и другая точка зрения. Уильям Риверс, пионер психиатрии, изображенный в трилогии Пэта Баркера Regeneration («Регенерация»), лечил контуженых солдат, в том числе поэта Зигфрида Сассуна, методом разговорной психотерапии, основанной на фрейдистском психоанализе.

Селье родился в 1907 году и стал свидетелем хаоса, охватившего мир в начале XX века. Ему было одиннадцать лет на момент распада Австро-Венгрии, где он жил с отцом-венгром и матерью-австрийкой. В 1936 году, когда он выдвинул свою знаменитую теорию стресса, Европа находилась на грани очередного разрушительного конфликта, которому предстояло затронуть не только солдат, но и гражданское население, поскольку во Второй мировой войне впервые были предприняты массированные бомбардировки городов. Тогда и выяснилось, что, подвергаясь внезапному экстремальному стрессу, который они не в силах контролировать, люди, как и крысы, начинают болеть.

В сентябре 1940 года с началом бомбардировок Лондона одаренные студенты-медики Дэвид Уинзер и Дональд Стюарт, проходившие практику в городской больнице Чаринг-Кросс, заметили, что за несколько дней в больницу поступили семь пациентов с прободными язвами желудка — серьезным заболеванием, при котором из-за язв разрушаются стенки пищеварительного тракта. В обычной практике такое заболевание встречалось не чаще раза в месяц. Студенты написали в восемнадцать лондонских больниц с просьбой просмотреть записи с 1937 по 1940 год и понять, наблюдается ли общая тенденция. Несмотря на некоторые затруднения — одна больница была разрушена в ходе бомбардировок, — вскоре выяснилось, что тенденция есть.

Отчет о своем открытии Уинзер и Стюарт опубликовали в февральском выпуске медицинского журнала The Lancet («Ланцет») за 1942 год. В статье говорилось, что за «контрольный период» с января 1937-го по август 1940 года в шестнадцать лондонских больниц поступало в среднем 25 пациентов в месяц с прободными язвами. Однако в сентябре и октябре 1940 года, то есть с началом бомбардировок, это число возросло до 64 пациентов в месяц. Рассмотрев возможные причины, в том числе «спешку при приеме пищи» и вполне объяснимое увеличение потребления алкоголя и табака, Уинзер и Стюарт заключили: «Вероятная причина такого роста заболеваемости — тревожность»[24].

В 1944 году те же двое медиков опубликовали еще одну статью в The Lancet, где привели следующую статистику. В ходе операции «Блиц», которая длилась с сентября 1940 года по май 1941-го, число ежемесячных обращений в больницы с прободной язвой немного снизилось после первых недель бомбардировок, но все же осталось выше, чем в контрольный период, — 35 пациентов в месяц. С окончанием операции «Блиц» число снизилось до изначальной отметки[25]. Эта статистика подтверждала теорию Селье о «режиме тревоги» и «режиме сопротивления» организма, причем симптомы у всех пациентов были одинаковыми: язва желудка.

Примерно в то же время Королевское медицинское общество организовало срочное расследование причин чрезвычайно высокой распространенности желудочно-кишечных заболеваний среди британских солдат, отправленных во Францию в составе Британского экспедиционного корпуса, — тех самых, кого в мае и июне 1940 года эвакуировали из Дюнкерка. По статистике, почти 15 процентов всех военных, возвращенных в Великобританию еще до событий в Дюнкерке, страдали язвой желудка. Однако в официальном медицинском отчете психологические факторы исключались, а причиной язв назвали чрезмерное употребление жирной пищи[26].

Эти данные привлекли внимание Селье, который находился вдали от бомбежек в мирном Монреале. В письме в журнал The Lancet в феврале 1943 года он отметил исследования прободной язвы и разногласия медиков по поводу их причин. Он вспомнил, что у крыс в его лаборатории также появлялись язвы, и увеличение подобных заболеваний у людей в военное время, по его мнению, доказывает существование «синдрома — соматического проявления состояния общей мобилизации организма, столкнувшегося с внезапной критической ситуацией»[27]. Другими словами, это служило доказательством, что хронический стресс приводит к физическим заболеваниям.

Селье был чрезвычайно занятым человеком. Он курировал множество исследований в различных областях, привлекая финансирование как от государства, так и от фармацевтических компаний. Многие из этих исследований были связаны с искусственными стероидами, в том числе их способностью обезболивать и бороться с усталостью, что особенно интересовало армию США (Селье был ее консультантом). С начала работы в Макгиллском университете в 1932 году до переезда в Монреаль в 1945 году он стал соавтором около трехсот научных статей и написал четырехтомную «Энциклопедию эндокринологии». В 1946 году Селье опубликовал обширное исследование объемом более ста страниц, посвященное общему адаптационному синдрому. Была только одна проблема: вся эта продуктивность никак не способствовала его признанию в научной среде. Даже Уолтер Брэдфорд Кэннон, американский физиолог, создавший концепцию гомеостаза за три года до знаменитых опытов Селье на крысах, не был его сторонником. (О гомеостазе мы еще поговорим подробнее.) Кэннон, которому Селье посвятил свою статью 1946 года, упрекал его в недостаточном объеме лабораторных опытов, подтверждающих теорию. То же говорили и другие ученые: не хватало связующего звена между результатами экспериментов на крысах и состоянием человека, испытывающего стресс. Один исследователь утверждал, что концепция Селье представляет собой замкнутый круг: «Стресс — это и состояние, и его результат, и одновременно его причина»[28].

Несмотря на шквал скепсиса, который, безусловно, не мог его не ранить, Селье оставался слишком уверенным в своей правоте, чтобы отказаться от своей теории или хотя бы ее пересмотреть. Один из его рецензентов с легкой досадой писал: «Доктор Селье — человек множества талантов, но скромность среди них отсутствует»[29]. В начале 1950-х Селье вынес свои идеи на широкую публику. И это повлияло на восприятие стресса обществом гораздо сильнее, чего его научные публикации.

Все началось с лекционного тура по США и Канаде, приуроченного к выходу его популярной книги 1952 года «История адаптационного синдрома»[30]. К середине 1950-х идеи Селье уже цитировали в иллюстрированном издании Mens sana in corpore sano («В здоровом теле здоровый дух»), где британцы искали ответы на все вопросы о медицине, браке и материнстве. «Профессор Селье приходит к выводу, что стресс — важный фактор возникновения практически всех физических заболеваний, за исключением травм, инфекций и отравлений. Это еще одно подтверждение, что тревожиться может быть опасно для жизни»[31].

В 1956 году Селье выпустил книгу — практическое пособие, иллюстрирующее его теорию. Его труд «Стресс жизни» стал международным бестселлером, который перевели на десятки языков и издают до сих пор. Он сочетает в себе элементы двух жанров: научных мемуаров и пособия по самопомощи. Селье начинает с воспоминаний о своих ключевых исследованиях, сопровождая текст диаграммами и время от времени демонстрируя шокирующие фотографии мертвых крыс. Некоторые открытия Селье поразительно совпадают с современными данными о стрессе: например, Селье заявлял о связи хронического стресса с воспалительными заболеваниями, включая диабет II типа. Но есть в книге и то, что кажется странным, например список симптомов, по которым можно определить у себя стресс, — от очевидных вроде «непреодолимого желания плакать, бежать и прятаться» до необычных вроде «пронзительного смеха»[32].

Самое поразительное, пожалуй, то, что Селье рассматривал свою теорию не как частный аспект здоровья, а как универсальный ключ, объясняющий почти все болезни. Он называл это «универсальной концепцией заболеваний». При этом его подход был крайне индивидуалистичным. Каждый человек, пишет Селье — и под «человеком» подразумевает в первую очередь мужчин, — обладает «непреодолимым природным стремлением к эгоистичному накоплению всего, что может поддержать его гомеостаз в непредвиденной ситуации, с которой его сталкивает жизнь». И добавляет: «Наказание за неуспех в великом процессе адаптации — болезни и несчастье»[33].

Селье не рассматривал возможность того, что человека — мужчину или женщину — могут с рождения окружать безвыходные обстоятельства, делающие его борьбу со стрессом крайне сложной или вовсе невозможной. Зато этот альтернативный сценарий тихого и совсем не героического отчаяния быстро взяли на вооружение фармацевтические компании. В 1955 году, за год до публикации «Стресса жизни», Wallace Laboratories выпустила милтаун (мепробамат) — первый транквилизатор, поступивший в свободную продажу в США. Уже через два года на мепробамат приходилась треть всех рецептов в США.

Селье не принимал транквилизаторы. Казалось, запас его энергии неиссякаем. Его коллеги отмечали парадокс: самый знаменитый популяризатор теории стресса XX века работал по 10–14 часов в день без выходных и отпусков, вставал до рассвета, ежедневно плавал и ездил на велосипеде на работу. Помимо нескончаемого потока статей, книг и научных работ, он регулярно выступал с лекциями по всему миру, трижды был женат и имел пятерых детей.

Хвалебные статьи в популярных журналах, таких как Time и Reader’s Digest, привели к распространению его идей, и постепенно Селье начал затрагивать в своих работах и политические темы. В своей поздней книге «Стресс без дистресса»[34] он выступал против чрезмерного альтруизма, утверждая, что без морального или материального поощрения люди работать не станут. В противном случае, предупреждал он, человек будет «искать деструктивные, революционные способы реализации своей базовой потребности в самостоятельной деятельности»[35].

Постепенно идеи Селье начали жить собственной жизнью. В начале 1970-х предприимчивый журналист-фрилансер и самопровозглашенный футуролог из Нью-Йорка Элвин Тоффлер выпустил чрезвычайно успешную книгу Future Shock («Шок будущего»), явно находясь под влиянием Селье. В книге он описывал феномен, который характеризовал как «психологическое состояние, возникающее, когда люди или целые общества переживают слишком масштабные перемены за слишком короткий срок»[36]. «Шок будущего» стал первой книгой популярной трилогии, посвященной тревогам и чувству дезориентации, связанным с чересчур быстрыми изменениями в мире. Именно Тоффлер ввел в обиход термин «информационная перегрузка». Через два года по книге сняли документальный фильм с участием Орсона Уэллса. «Мы живем в век тревоги и в эпоху стресса, — говорил режиссер, прогуливаясь по аэропорту. — Мы стали жертвами собственной технологической мощи и жертвами шока — шока будущего»[37].

Через несколько лет Селье и Тоффлер объединились и учредили Американский институт стресса, который описывали как «информационную биржу по всем вопросам, связанным со стрессом»[38]. Заявленный спектр тем был широким, но состав совета попечителей сулил довольно одностороннее восприятие проблемы: помимо врачей и других специалистов, туда вошли представители Республиканской партии, включая бывшего кандидата в президенты Барри Голдуотера и Боба Хоупа, комика и близкого друга Ричарда Никсона. При таком составе рассчитывать на масштабные реформы, которые охватили бы все слои общества, не приходилось.

Среди основателей Американского института стресса был также американский кардиолог Рэй Розенман, который по своему влиянию в медицине нисколько не уступал Селье. Вместе с коллегой Мейером Фридманом он разработал концепцию «личности типа А» — набора личностных характеристик, которые якобы создают настолько высокое внутреннее напряжение и уровень стресса, что люди А-типа более подвержены сердечно-сосудистым заболеваниям.

Хотя перспектива сердечного приступа никому не нравилась, само описание личности типа А по Розенману и Фридману выглядело весьма привлекательно. К этому типу относились люди, отличающиеся высокой мотивацией, целеустремленностью, амбициозностью, любящие конкуренцию и часто добивающиеся успеха. Эта концепция укрепила стереотип о стрессе как болезни обеспеченных карьеристов. Розенман и Фридман изложили свои выводы в популярной книге 1974 года «Поведение А-типа и ваше сердце»[39] с подзаголовком «Факты, которые спасут вам жизнь, — от кардиологов, установивших главную причину сердечных приступов»[40].

Розенман и Фридман не взяли эту концепцию с потолка: они провели длительные исследования нескольких тысяч мужчин — опять же, только мужчин — и заключили, что личность типа А — это фактор риска сердечно-сосудистых заболеваний, даже если исключить такие факторы, как курение и высокое кровяное давление. Однако последующие исследования не подтвердили эту теорию. Стресс, безусловно, усугубляет течение сердечно-сосудистых заболеваний, но его влияние не связано с определенным типом личности. Почему изначально Розенман и Фридман пришли к такому выводу, остается загадкой.

Возможная разгадка появилась спустя несколько десятилетий: детальные исследования нескольких ученых, в том числе профессора общественного здравоохранения из Великобритании Марка Петтикрю, показали, что здесь не обошлось без участия табачной индустрии. Изучив рассекреченные документы табачных компаний, связанные с исками о выплатах компенсаций, Петтикрю выяснил, что из четырех исследований, подтверждавших связь между личностью типа А и болезнями сердца, три спонсировались табачной индустрией[41].

Нетрудно понять, почему табачные компании стремились сделать стресс и личностные особенности главными виновниками. Когда появлялось все больше доказательств вреда курения, им было выгодно мутить воду, выигрывать время и мешать принятию новых антитабачных законов. Приукрашенный и упрощенный нарратив о стрессе как врожденной индивидуальной склонности прекрасно соответствовал их интересам.

Селье и его сторонники по-прежнему считали стресс почти благородным вызовом, с которым человек должен справляться. Но постепенно появились новые исследования и иной взгляд на природу стресса.

Кэри Купер — американский психолог, большую часть своей долгой карьеры проработавший в Великобритании. В 1978 году он стал одним из двух британских экспертов, которых пригласили вступить в совет попечителей Американского института стресса. Купер был активен в профессии, несмотря на свой возраст под девяносто. Он считал, что индивидуалистический подход Селье и его сподвижников объяснялся не только политикой и идеологией, но и тем, что сам Селье и его коллеги были врачами.

«Институт [стресса], по сути, состоял из сливок американской медицины, — вспоминает Купер. — Насколько я помню, в совете не было психологов, кроме меня. А врачей учат решать индивидуальные проблемы пациентов. В США все, кто занимался стрессом, думали только о том, как лечить людей с сердечно-сосудистыми заболеваниями и как снизить проявления поведения типа А, чтобы предотвратить инфаркты. Я же, как психолог, думал о пагубном влиянии среды. Я понимал важность индивидуальных различий, но врачи не замечали больше ничего, потому что в этом заключалась их работа».

Постепенно к изучению стресса подключились специалисты из других областей, и фокус внимания расширился: теперь ученые учитывали и другие факторы, а также группы населения, а не только «белых воротничков».

В 1967 году психиатры из Вашингтонского университета Томас Холмс и Ричард Раэ опубликовали «шкалу жизненных стрессов»[43]: сорок три жизненных события, каждому из которых присваивались баллы в зависимости от силы стресса — от 100 (смерть супруга) до 11 (мелкое правонарушение, например нарушение ПДД, повлекшее за собой штраф). Складывая баллы за события последнего года, человек получал общее значение. При сумме 300 и более вероятность, что в ближайшие два года у человека возникнет спровоцированное стрессом заболевание, приравнивалась к 80 процентам. У набравших 150–300 баллов эта вероятность уменьшалась до 50 процентов, а у тех, кто набрал менее 150 баллов, — до 30 процентов и ниже.

Сначала Холмс и Раэ опросили пять тысяч пациентов и составили список стрессоров, а через три года проверили его на 2500 американских моряков[44]. У этой шкалы были очевидные ограничения, и сегодня ее исходный вариант безнадежно устарел: среди потенциальных стрессоров значились, например, «жена выходит на работу или увольняется с работы» или «ипотека выше 10 тысяч долларов». Но адаптированные версии применяются до сих пор, в основном для самостоятельной оценки стресса. Важно то, что Холмс и Раэ впервые заговорили о стрессе как о результате единичных масштабных событий, а не повседневных забот.

Эту концепцию расширила группа американских психологов в 1981 году, разработав «шкалу тревог и радостей»[45]. Не ограничиваясь разводом, смертью и банкротством, ученые попросили участников исследования оценить, часто ли им приходилось сталкиваться с одной из 117 «тревог» — от серьезных (болезнь близкого) до незначительных (потеря вещей, ожидание в очереди, заполнение бланков). В противовес предлагался список из 135 «радостей»: «уверенность в стабильном заработке», «беременность или участие в зачатии» (замечательная формулировка), «мечты наяву» и «флирт». Новая шкала тревог, многие из которых были связаны с семейной жизнью, помогла сместить фокус исследования с «мужского» стресса, популяризированного Селье. В отличие от «шкалы жизненных стрессов», протестированной на моряках, то есть только на мужчинах, в тестировании новой шкалы участвовало больше женщин. Среди «тревог» были не только офисные стрессы, но и заботы, типичные для американских женщин в 1980-х: «приготовление еды» и «перегруженность семейными обязанностями».

Исследователи пришли к выводу, что повседневные тревоги вызывают больше психологических симптомов, чем крупные события, и это было справедливо для обоих полов. В отличие от Селье и Тоффлера, у этих ученых не было таких влиятельных друзей, как Барри Голдуотер и Боб Хоуп. Их интересы лежали в другой сфере: так, главный автор исследования Аллен Каннер впоследствии создал экопсихологию, изучающую влияние экологических проблем на психику. В сфере изучения стресса появились новые имена.

В 1983 году, через восемь месяцев после смерти Селье, журнал Time, тираж которого в то время составлял почти 6 миллионов экземпляров в неделю, а читательская аудитория — 30 миллионов человек, разместил на обложке фотографию кричащего бизнесмена с подзаголовком: «СТРЕСС! Поиск лекарства от современных тревог»[46]. В статье объясняли традиционную концепцию стресса по Селье, вспоминали «футурошок» Тоффлера и перечисляли угрозы времени: ядерную опасность, нестабильный рынок труда, покушения на президента (за два года до этого стреляли в Рональда Рейгана) и яды в лекарствах. Однако в статье на 5500 слов был представлен и более современный взгляд на стресс. В попытке разобраться, что же главная причина стресса — крупные события или мелкие тревоги, авторы цитировали даже не психолога, а социолога Леонарда Перлина, считавшего верным оба подхода. На примере развода пионер социологии психических расстройств Перлин говорил, что это событие «не единичное: его сопровождают социальная изоляция, снижение дохода, а иногда и необходимость в одиночку растить ребенка. Эти жизненные тяготы становятся хроническими».

В статье упоминались и новые исследования социальных факторов стресса. Например, у людей, живущих возле аэропорта Лос-Анджелеса, выявился более высокий риск гипертонии и сердечно-сосудистых заболеваний по сравнению с жителями более спокойных районов города. В другом исследовании ученые проанализировали уровни смертности в Массачусетсе и выявили так называемые смертельные зоны. Самую высокую смертность зафиксировали в рабочих районах Бостона. Автор исследования Дэвид Дженкинс был психологом, но переквалифицировался в эпидемиолога и изучал здоровье больших групп населения. Горизонт науки о стрессе вновь расширился.

Но самым примечательным в статье было упоминание малоизвестного исследования, опубликованного годом ранее в журнале по публичному здравоохранению. Его проводил американский психолог Роберт Карасек, несколько лет проработавший в Дании и Швеции. Карасек изучил несколько десятков тысяч шведских рабочих по всей стране и сопоставил частоту сердечно-сосудистых заболеваний с их работой. Выводы никого не удивили: наибольший риск был у тех, кто описывал свою работу как «стрессовую и психологически напряженную». Но второй фактор риска оказался неожиданным: Карасек и соавторы описывали его как сочетание низкой самостоятельности в принятии решений и отсутствия гибкости графика[47]. Оказалось, не только высокая нагрузка провоцирует стресс, но и отсутствие контроля.

Так началась новая эра понимания стресса — от стереотипной картины Селье к картине, приближенной к реальной жизни. Наука изучения стресса тоже не стояла на месте. По сути, любое описание стрессовой реакции — от общего адаптационного синдрома Селье до современных моделей — это лишь попытка объяснить накопительное действие самых незаметных и загадочных химических регуляторов организма — гормонов. Именно им посвящена следующая глава.