7

Ресторан на 55-й улице был почти пуст, когда мы пришли, часы показывали одиннадцать. Патрик Чу поклонился, приветствуя нас, и провел мимо бара к единственному ряду столиков в большом обеденном зале. Выкрашенные синим стены со вставками, имитирующими старинные фарфоровые фрески, и свисающие с потолка курильницы создавали атмосферу богатства и шика, что было нехарактерно для китайских забегаловок на Манхэттене.

— Рад видеть вас, мадам обвинитель. — Патрик улыбнулся и подал каждому из нас меню.

— Это получше, чем в прошлый раз, — заметил Чэпмен. — Мы с Куп зашли сюда недели через две после дела Ласкар, когда ее лицо пропечатали во всех газетах. Тогда Патрик, местный мэтр, сказал хозяину, что пришла «мадам обревнитель».

— Мой английский теперь намного лучше, мистер Майк. Я больше не допущу такую ошибку.

— Тебе повезло, Патрик, что тогда все обошлось. Обвинитель-обревнитель, на мой взгляд, не очень опасная оговорка. Возможно даже, у этих понятий есть что-то общее.

Мы заказали выпивку и сказали Патрику, что меню не нужны.

— Горячий суп со сметаной, весенние булочки, креветки в кляре. Утка по-пекински и запеченный морской окунь, — на одном дыхании перечислил Чэпмен. — А если я останусь голоден, то мы закажем еще. Я ничего не забыл?

— Не знаю, как ты, Алекс, но я хотел на ужин именно это, — подмигнул мне Мерсер. — И какие у нас планы, Майк?

— Завтра с утра пораньше отправлюсь в морг. Может, заедешь за Алекс на работу и привезешь ее туда к обеду? Уверен, к этому времени Киршнер будет готов обсудить с нами результаты. А с обеда я буду помогать опрашивать персонал больницы, и в это время вам, наверное, лучше наведаться к Доген домой.

Я высказала предложение поместить Морин в больницу в качестве пациентки. И Чэпмен, и Мерсер были обеими руками «за», и мы согласились, что, как только получим «добро» от Петерсона, будет глупо предупреждать о нашем «кроте» персонал больницы.

Мы с Морин Форестер работали вместе уже над многими делами. Дочь одного из первых в полиции Нью-Йорка афроамериканцев, невысокая и симпатичная, она была сильной, быстрой и волевой, что делало ее прекрасным полицейским. Четыре года назад Батталья уговорил шефа полиции отпустить Морин к нему, в отдел расследований при офисе окружного прокурора, чтобы она могла работать с нами на сложных делах. Она очень часто помогала мне, к тому же была хорошей подругой.

— А как мы ее внедрим? — поинтересовался Уоллес.

— Через Дэвида Митчелла. — Это мой близкий друг, сосед и самый преуспевающий психиатр в городе. — Я позвоню ему утром. Мигрени, галлюцинации, провалы в памяти — у него есть связи, он сможет определить ее на неврологическое обследование в тот же самый день, ему достаточно будет сделать пару звонков.

— А Мо ты уже говорила?

— Я подумала, Мерсер, что будет лучше, если ей позвонишь ты. Не думаю, что она станет возражать. Наоборот, ей понравится мысль уехать от детей на недельку и полежать в кровати, куда ей будут подавать завтрак. Ее муж лучше воспримет эту новость, если ему сообщишь ты, а не я. Согласен?

— Считай, уже позвонил. Ты же понимаешь, что никто из нас не сможет навещать ее? Мы все заняты в расследовании.

— Естественно. И если Чарльзу не понравится эта идея, то мы найдем детектива, который станет изображать ее мужа, а твоя Сара сойдет за подругу. Думаю, надо будет поставить в палате «жучки» и камеру, чтобы кто-нибудь из технического отдела смог наблюдать за развитием событий, пока она будет спать. Уж слишком много народу шляется там по ночам, чтобы оставить Морин без присмотра.

Холодным и промозглым мартовским вечером, да еще при моей усталости, ничто так не радует, как горячий вкусный суп. Я бросила несколько креветок в пиалу, которую поставил передо мной официант, и попросила принести мне «Цзиньтао» после уже заказанного «Девара». Горячий острый бульон согрел меня и придал сил.

Я перестала вникать в разговор детективов и спросила себя: скучает ли кто-нибудь этой ночью по Джемме Доген? И напомнила себе, как мне повезло с друзьями и родными, которые всегда поддерживали меня, что неоценимо при моей нервной работе. И я подняла бокал в беззвучном тосте за Майка и Мерсера, которые стали мне так близки за все эти годы.

Я познакомилась с Майком Чэпменом почти десять лет назад, когда только пришла работать к Полу Батталье. Мое происхождение и образование позволили мне легко поступить в Уэллесли, а затем в юридический колледж университета Вирджинии. Но родители сумели также привить мне стремление служить обществу, поэтому я устроилась работать помощником окружного прокурора. Мои способности — а также интуиция Пола Баттальи — привели меня в только что созданную группу по раскрытию сексуальных преступлений. Я попала туда сразу после судебной практики, во время которой дают вести дела по мелким кражам.

Удовлетворение от работы и благодарность потерпевших, дела которых я вела гораздо лучше, чем они ожидали от судебной системы, дали мне возможность остаться на этой работе.

История Чэпмена разительно отличалась от моей. Его отец был вторым поколением ирландских иммигрантов. С будущей женой он познакомился, когда ездил на родину, в Корк, и забрал ее в Штаты. Брайан Чэпмен проработал в полиции Нью-Йорка двадцать шесть лет и умер от обширного инфаркта через два дня после выхода на пенсию. Майк и три его старших сестры выросли в Йорквилле, рабочей окраине Ман-хэттена, даже сейчас известной своими барами и немецкими мясниками больше, чем соседний район Ле-нокс-Хилл — своими шикарными ресторанами и корейскими маникюрными салонами.

Когда умер отец Майка, он учился на предпоследнем курсе Фордхэма, получал стипендию и работал официантом. Окончив университет, он поступил в полицейскую академию, не побоявшись пойти по стопам человека, которого боготворил. Брайан Чэпмен патрулировал участок в испанском Гарлеме, где знал каждого владельца магазина, школьника и члена банды по имени, в лицо и по кличке. А Майк в первый год службы, на Рождество, арестовал нескольких членов колумбийской наркомафии после кровавой разборки в Вашингтон-Хайтс. Он раскрыл это дело, используя информаторов, которых «приручил» еще его отец. Майка отметили вышестоящие чины, и восемь месяцев спустя он получил повышение после того, как спас беременную девушку, которая бросилась в реку с моста Джорджа Вашингтона.

В свои тридцать пять Майк был закоренелым холостяком и жил в студии на пятом этаже дома без лифта, сам он называл это жилище «гробом». Они с Мерсером Уоллесом работали вместе в убойном отделе, пока последнего не перевели в Спецкорпус, где он был просто незаменим во всех делах об изнасилованиях на Манхэттене.

Мерсер, которому исполнилось тридцать девять, был почти на пять лет старше меня. Его мать умерла при родах, и его вырастил отец. Жили они в Квинсе, в районе, где в основном селился средний класс. Спенсер Уоллес работал механиком компании «Дельта» в аэропорту Ла-Гуардиа и частенько напоминал сыну, что тот разбил ему сердце, когда отказался от спортивной стипендии по футболу в университете Мичигана ради того, чтобы стать полицейским.

Независимо от того, в какой команде или на каком участке работал Мерсер Уоллес, он везде славился тщательным подходом к расследованию. Его короткий брак с владелицей салона одежды закончился разводом. По словам Мерсера, она никогда не понимала, что работа требует от него повышенной самоотдачи и поэтому его часто не бывает дома. Второй раз он женился на своей коллеге, но и этот брак скоро распался по неизвестным причинам. Этот большой милый парень искал себе спутницу, которая не станет держать его на коротком поводке, даст ему свободу, но при этом будет кормить три раза в день.

Мои родители были живы и здоровы, оба вышли на пенсию и жили на Карибах. Для меня было очень странно воспринимать больницу как место кровавого преступления, потому что я всегда чувствовала себя спокойно среди людей в белых халатах и врачей, которые спасают жизни.

Мой отец, Бенджамин Купер, был кардиологом. Вместе с коллегой он изобрел пластиковый клапан, который произвел переворот в сердечной хирургии. Вот уже пятнадцать лет это изобретение использовалось в операциях на сердце практически в каждой клинике страны, и я прекрасно понимала, что именно этот кусочек пластика обеспечил мне тот уровень жизни, к которому я привыкла.

Меня не преследовали кухонные запахи, как это бывает со многими детьми. В памяти всплывает только сильный запах эфира, которым пахнет от красивого отцовского лица и его ловких рук — он проводил много времени в операционных и приносил этот запах в детскую, когда поздно вечером заходил поцеловать меня на ночь. Это было еще до того, как для наркоза стали использовать пентотал натрия, и мне нравился этот неприятный запах, ведь он означал, что мой занятой и любящий отец вернулся домой.

В те дни, когда отцу удавалось вырваться, чтобы поужинать в кругу семьи, мы говорили за столом только о медицине. Моя мать была медсестрой, поэтому могла поддерживать разговор, а мы с братьями во время еды должны были выслушивать описания медицинских процедур. По выходным я часто ходила с отцом в больницу, поэтому привыкла и к тому, что там можно увидеть, и к запахам антисептиков и лекарств, которыми пропитался каждый этаж.

— Смотри, как парень машет мачете, — прервал мои воспоминания Майк.

Я вернулась к реальности и присоединилась к разговору. В этот момент официант потрясающе быстро и аккуратно рассек утку, а полученные куски обернул тоненькими блинами, на которых уже лежал лук-шалот, политый острым соусом.

— Таких дел мне не приходилось вести. А тебе, Мерсер? Я хочу сказать, что не раз расследовал убийство, совершенное мачете, но еще ни разу не вел дела о «Раздельщике утки по-пекински». Этот парень — словно молния.

Официант еще не успел подать мне и Уоллесу наши порции, а Майк уже впился зубами в свою.

— А что происходит у тебя на личном фронте, Купер? Нет ничего такого, о чем мне нужно знать? — поинтересовался Мерсер.

— Думаю, я жду весенней оттепели.

— А я думаю, что через пару месяцев пойду и запишу ее в монашеский орден сестер милосердия. Как тебе кажется, Мерсер, хорошая монашка выйдет из нашей Алекс? Мальчики из приходской школы будут напоминать тебе меня или Макгро, блондиночка, и ты сможешь лупить их линейкой с утра до ночи. Не будешь ныть, что тебе пора подстричься, не будешь жалеть себя, если телефон не зазвонит в субботу вечером. Оскар де ла Рента сможет придумать для тебя специальное облачение, а Мерсер пригласит Смоки Робинсона, чтобы тот сочинил несколько мелодий...

— Хватит ржать, Мерсер. Не потакай ему. Давай лучше поговорим о твоей жизни. Что у тебя с Франсин?

Уоллес встречался с одной из моих коллег, Франсин Джонсон из отдела по борьбе с наркотиками.

— Все идет своим чередом, Купер, своим чередом. Если ничего не сорвется, я позову тебя в подружки невесты, не против?

Майк поспешил свернуть эту тему, пока мы не добрались до его личной жизни.

— А вы разбираетесь в нейрохирургии? Нам надо точно понять, чем именно занималась Доген и каковы были ее обязанности, чтобы знать, о чем спрашивать врачей. И это касается не только больницы, но и ее деятельности в колледже, поскольку это две разные сферы.

— А кому ты назначил встречу после того, как вернешься со вскрытия? — спросила я.

— Сначала придет Уильям Дитрих, заведующий, который сегодня был моим гидом, он сам установил порядок первых бесед. Я получил от него практически все, что нам нужно. А затем явится Спектор, тот парень, что приглашал Джемму ассистировать на операции.

— Нейрохирурги считают себя врачебной элитой, — добавила я. — Эта профессия высоко ценится, ведь речь идет об операциях на мозге, к тому же она самая высокооплачиваемая среди медицинских специальностей.

— После Спектора у меня еще двое профессоров и куча студентов и практикантов. Дитрих хочет, чтобы я поговорил с двумя парнями, которые заменяли Доген на операциях, когда она не появлялась. Как думаешь, Куп, похоже это на «42-ю улицу»? Руби Килер в роли молодой дублерши, которая занимает место звезды и прокладывает себе путь на Бродвей. На этот раз... — Он открыл блокнот и пробежался указательным пальцем левой руки по именам, в правой руке он держал палочки, которыми ел морского окуня. — Да уж, парочка. Пакистанец и белый англосакс-протестант, у него даже фамилия двойная. Пакистанец — Бансвар Десай — я уверен, этот парень станет моим клиентом. Я напомню ему, чтобы он так не надрывался на работе. Уверен, каждый врач, с которым мне придется беседовать, будет в тюрбане.

— Когда же до тебя дойдет, что такие разговоры оскорбительны? — Эти выпады Майка в отношении этнической принадлежности действовали мне на нервы.

— Да не бесись, Куп. Я справедлив в раздаче оскорблений. А второй парень зовется Колман Харпер — вам не противно слышать эти красивенькие имена? Наверняка мне приходилось оскорблять его и раньше — он, очевидно, представитель уже третьего или четвертого поколения, названный в честь прапрабабушки с материнской стороны прадеда.

— А я ставлю на того хирурга-ортопеда, чей офис был рядом с кабинетом Доген, — встрял Мерсер. — Молодой парень с зализанными черными волосами и самой дурацкой улыбочкой, которую я когда-либо видел. Зубы вставные, разумеется. Видели его? Клянусь, он считает себя Беном Кейси. Думаю, его заботит только то, смогут ли уборщики вычистить пятна крови в кабинете Доген, чтобы он смог туда перебраться. Это на одну дверь ближе к декану, поэтому он мечтает о том кабинете.

Я наелась гораздо раньше, чем нам подали рыбу, и еще мне жутко хотелось спать. Я протянула Патрику карточку «Американ Экспресс», велела ему подать детективам все, что они пожелают, и прибавить к счету двадцать процентов за услуги.

— Увидимся завтра, — сказала я, вставая из-за стола.

— Не хочешь пропустить еще стаканчик перед сном?

— Нет, я уже готова ко сну.

— Ты не можешь уйти, не отведав печенья с предсказанием. Эй, Патрик, дай-ка мисс Купер самое лучшее!

— У нас в «Шан-Ли» все предсказания счастливые, мистер Майк. Плохих нет.

Я сняла целлофановую обложку, разломила хрустящее печенье пополам и вытащила белую полоску бумаги, чтобы узнать свою судьбу.

— Спасибо, Майк, мне было необходимо это услышать: «Прежде чем выправиться, ситуация намного ухудшится. Будьте терпеливы». Не моя карта.

— Хочешь, я тебя провожу? — спросил Мерсер.

— Нет, не надо. Я припарковалась прямо перед входом и заеду прямо к себе в гараж.

— Тогда увидимся в твоем офисе в обед. Пока.

* * *

Я сказала ночному сторожу, что завтра машина мне не понадобится, открыла дверь, ведущую из гаража в дом, и поднялась по ступенькам в холл. Один из портье подал мои вещи, доставленные из химчистки, и почту, в основном журналы, которые не влезли в ящик. Я перевернула папку плашмя и водрузила на нее бумаги, а левой рукой пыталась удержать пакет с бельем так, чтобы ручка не очень врезалась мне в пальцы, когда я стану нажимать в лифте кнопку «20». Открыв два замка и распахнув дверь, я заметила на полу в коридоре записку от Дэвида Митчелла.

Я сгрузила пакеты, подняла листок и прочитала: «Я улетаю на неделю на Бермуды, не могу больше выносить эту погоду. Ты присмотришь за Прозаком или мне отдать ее в собачью гостиницу? Я позвоню тебе на работу завтра утром. Дэвид».

Это не трудно. Я присмотрю за его веймаранершей Прозаком, пока он — несомненно, в обществе новой пассии — расслабляется и загорает на пляже. Взамен я попрошу его пристроить в Медицинский центр Среднего Манхэттена внезапно заболевшую Морин Форестер.

Я прошла в гостиную, сбросив на ходу туфли и просматривая почту. Самыми тяжелыми в пачке были журналы мод, издания о декоре и садоводстве — ясное дело, весна не за горами. Четыре почтовых каталога я сразу выбросила. Еще пришли счета из местных магазинчиков и ресторанов, их я отложила в сторону, не проверяя. Я отнесла в спальню открытку от Нины, стянула колготки и бросила их в корзину для белья.

На открытке была репродукция картины Уинслоу Хомера, я читала, как Нина отдыхает в Малибу, и мечтала поговорить с ней по душам, все-таки она моя лучшая подруга. Мы были соседками по комнате в колледже, и, хотя нас разделяли три часовых пояса и совсем разная жизнь, мы старались поддерживать контакт: оставляли друг другу ежедневные сообщения и посылали открытки с репродукциями картин, которые обе коллекционировали. На открытках мы делились друг с другом последними новостями о своей жизни и мыслями. Несколько лет назад Нина в притворной зависти сокрушалась, что моя жизнь намного интереснее, чем у нее. Мы рассказывали друг другу о своих приятелях и романах, и она утешала меня в течение тех нескончаемых месяцев, когда я носила траур по жениху, погибшему в автокатастрофе в тот самый год, когда я закончила юридический колледж.

В последнее время ее рассказы о выходных, проведенных с Джерри и их сыном в домике на пляже, перемежались отчетами о работе на «Вирго Студиос» и лишний раз напоминали о моем одиночестве и долгой зиме. Но сегодня, когда у меня в руках было такое захватывающее дело, я очень хотела рассказать об этом Нине.

Я разделась и повесила костюм в шкаф, одновременно прослушивая сообщения на автоответчике. Первое было от отца, он звонил из дома на Сент-Бартс. Бывший коллега сообщил ему о трагедии в Медицинском центре Среднего Манхэттена, и отец звонил, чтобы предложить помощь, если она мне понадобится. Затем был звонок от Нины, которая отвечала на мое дневное сообщение и спрашивала о подробностях дела. Последней звонила Джоан Стаффорд, чтобы напомнить о приглашении на ужин, который она устраивала в субботу в восемь вечера. «И я не принимаю таких жалких отговорок, как убийство. Даже не думай».

Я постаралась расслабиться и забыть мрачные события сегодняшнего дня, поэтому взяла с прикроватной тумбочки томик Троллопа. Я начала читать «Бриллианты Юстасов» на выходных и знала, что мне хватит всего десяти-двенадцати страниц английского детектива девятнадцатого века, чтобы веки мои отяжелели и я без сожаления погасила свет.

Я думала, что выбросила все мысли о Джемме Доген из своего усталого сознания, но не могла отделаться от одного навязчивого вопроса: есть ли кто-нибудь еще, кто не может уснуть этой ночью из-за ее смерти? Может, кто-то оплакивает ее? Может, кто-то по ней грустит? А может, он не может уснуть из-за чувства вины?

Загрузка...