Никчемный муж

Глава 3

Жестоки боги, и нет в них жалости. Подношения приняли, а свадьбу не отменили. Настал этот день, ровно через две недели после сговора.

…Гости пируют чуть ли не с утра, а я сижу в своей светелке. В красном сарафане, и со свадебным обручем на голове, удерживающим распущенные волосы. С подружками, оплакивающими мою молодость и свободу.

Подруг у меня нет — всю жизнь с мальцами да мужиками. Но, девки пришли, по велению матушки — княгини. И вот — песни поют, да рожи корчат печальные — будто сочувствуют. Но я вижу и слышу, как они, втихомолку, хихикают надо мной, и моим никакущим женихом.

Сарафан я вроде как сама сшила, за две недели — так положено. Но шила его Айка — не могу я с иголкой управляться, все пальцы исколола…

Девки маются — скучно им со мной сидеть, да песни печальные петь, хотят побыстрее к свадебному столу да к веселью. Однако, княгиню ослушаться не смеют, и покорно тоскуют со мной.

Айка принесла мне пирога — я сегодня ничего не ела. Но и пирог не стала — не лезет кусок в горло.

Девки от скуки страдают, а я… За эти две недели много всего случилось.

На следующий день после возвращения из похода, вернее на следующий вечер, когда я уже спать укладывалась, Айка приносит весточку — Судислав ждет меня в овине.

Вскакиваю, и мечусь по светелке.

— Ой, надо причесаться! Косу заплести, или пусть так? Айка, где сарафан новый?

Некогда наряжаться и заплетаться! Ноги так и несут к двери! С распущенными волосами, с накинутым на рубаху платком, с бьющимся, как у мыши сердцем, выбегаю из светелки. Только бы матушка не увидела! Айка сказала, что княгиня не спит.

Бегу по тихим, сонным залам и коридором княжеских хором, потом по темному двору, выскакиваю через калитку в огород… Вот и овин, чернеет большой грудой на фоне беззвездного, из-за туч, неба.

Судиша неожиданно появляется из темноты — ждал возле овина.

— Пришла! — бормочет шепотом, и хватает меня в объятия. А я обнимаю его за шею. Высок ростом мой ладушка — мне, богатырше, здоровой да большой, приходиться на персточки вставать, что б его за шею обхватить!

А уж как силен! Задыхаюсь в крепких руках, да и рада тому, задохнуться от ласк Судишиных!

— Любушка моя! — продолжает шептать княжич. Гладит, тискает, мнет мое тело, словно цветок… И ловит жарким ртом мои губы.

Млею от горячих ласк, от сладких поцелуев… Голова кружится, как от хмельного меда… Ноги подкашиваются, и если бы не ладони княжича, упала бы на траву…

— Богдана! — вклинивается в мою затуманенную счастьем голову женский голос.

Что? Откуда тут Айка?

— Богданка! Княгиня из покоев вышла, по терему ходит! Как бы не стала тебя искать!

Словно ледяной водой окатила!

Выпутываюсь из рук княжича, хоть он и пытается удержать. Даже оттолкнуть пришлось.

— Да что тебе княгиня, любушка? — нетерпеливо произносит Судислав — Не пойдет она к тебе!

— В другой раз свидимся, княжич! — бормочу я, и иду, было, за Айкой, но Судяша хватает за руку.

— Постой!

— Княгиня по мою душу не спит! — горестно произношу я — Воротится надо, соколик мой ясный! И у меня горе будет, и у тебя, если увидят нас вместе в такой час!

Судислав снова притягивает меня к себе, снова прижимает, снова целует. Сладко… Млевно…

В моей голове мелькает мысль — ежели нам с княжичем сбежать?

Но он меня отталкивает, только руку не отпускает.

И надевает мне на палец колечко…

— Вот! — произносит Судислав.

— Княжич! Что…?

— Ты теперь моя жёнка! А я твой муж! Не отдам тебя никому! И сам ни с кем не буду! Не надо мне другая! — грозно бормочет Судяша, и добавляет — Не смей с ним спать! Слышишь? С этим скобленым рылом! Не надумайся! И я ни с кем не буду! Пообещай! Слышишь? Обещай!

— Обещаю! — говорю я, и снова обвиваюсь вокруг шеи княжича, и целую его.

— Богданка! — верещит Айка — Если хватятся тебя, быть беде!

Неохотно отваливаюсь от любимого, произношу:

— Да иду, иду!

И иду. За Айкой.

Княгиня, поддерживаемая под руку служанками, встречает у моей комнаты, смотрит зло и презрительно.

— Где была? — грозно вопрошает она.

— На улицу выходила! — бормочу, уставясь в пол, и пряча за спиной руку с перстеньком на пальце — Прогуляться, а то не заснуть никак!

— Поглядите на нее! — говорит матушка служанкам — Волосы распущены, растрепаны, и в одной рубахе! Так и выглядят волочайки!

И бьет меня ладонью, наотмашь, по лицу. Мне не больно — что мне удары! — и даже не обидно — за дело получила. Не подобает девке по ночам по овинам миловаться! Но страшно… Княгиня может приказать… Да что хочешь! Даже утопить, что б не позорила!

— Бесстыжая! — со злостью и горечью произносит Явнута, и уходит.

А я спешу к себе, полюбоваться на колечко. Тонкое, золотое, с бирюзовым камешком в виде цветка. Как незабудка!

Я равнодушна ко всяким украшениям, но этот перстень… Любимым подарен!

Снимаю, и прячу в шкатулку — туда, где бусы хранятся.

Улегшись в кровать, вспоминаю только что пережитое — наше с Судишей короткое свидание. Снова горю, снова млею и задыхаюсь от счастья…

Пусть нас разлучили, пусть меня отдали другому, но это все пустое! Все равно мы вместе, и венчаны перед богами, небом и землей!

Мои мечтания прерывает Айка, сообщив, что ей велено быть со мной неотлучно, даже спать в светелке, и караулить, что бы я не выходила из комнаты… А выходить мне запрещено. Совсем. Велено сидеть в комнате безвылазно, и готовить приданое. Даже еду будут в покои приносить…

Утром я отправляю Айку разузнать, не наказали ли и княжича. Она приносит известие, что Судислав и Боремир куда — то уехали, взяв с собой только несколько дружинников. Куда — не было известно никому.

Я занялась шитьем сарафана, и ожиданием возвращения Судиши. Знаю, что нам не дадут видеться до моей свадьбы, но все равно спокойнее, когда княжич дома… Хоть в окошко смогу увидеть.

Мысли о побеге с любимым я отринула — Судислав будущий князь, и рушить его будущее, оставить Буйтур без наследника, недопустимо. Любовь любовью, а долг перед семьей и народом важнее. Да он и не предлагал бежать…

И вот князья вернулись! Чуть ли не прыгая от радости, бросаюсь к окну, в надежде увидеть любимого. Но, так и не увидела.

А потом приходит Айка, отправленная мною в разведку и доносит: Боремир и Судиша ездили сватать дочку новосельского князя Всеволода, Милонегу. И Судиславу, по словам дружинников, так понравилась княжна, что он влюбился без памяти.

— Что ты мелешь? — рявкаю я — Откуда дружинникам это знать, понравилась Судише невеста или нет!

— Так он сам княгине-матушке тоже сказал! — печально замечает Айка.

— Служанки говорят? — ехидно вопрошаю я — А ты веришь сплетням, и повторяешь чушь! Что б я больше не слышала!

— Как скажешь! — опускает глазки Айка. И больше о княжиче от нее я не слышу.

Конечно, сплетни и неправда! Так не бывает, что бы вчера мне колечко подарил, а сегодня в другую влюбился!

Или бывает? Мужики, они такие! Но не! Не Судиша! Он меня любит, он верный, и кольцо подарил венчальное! Не правда это все, про княжну Милонегу! Надо бы с княжичем увидеться — что б обнял, успокоил… Но как? Если меня охраняют, будто татя в остроге!

Судиша найдет, как! Придумает!

Но княжич не придумал… До моей свадьбы мы так и не увиделись.

И сидела я две недели как на иголках, бросаясь из огня да в полымя — то думаю, что сказанное Айкой правда, и любимый меня забыл… То верю, что это не так, и слова о его любви к новосельской княжне просто сплетни.

Металась, и шила сарафан — помогала Айке, поливая ткань слезами, и кровью из исколотых пальцев…

…Поэтому сегодня, когда мне, невесте, прощающейся с красотой и молодостью, полагается плакать, не плачу — все слезы излились в эти две недели.

Матушка приходила ко мне почитай каждый день, была строга и холодна, и заботилась только о том, что б с моим приданым было все в порядке. Один раз навестил батюшка, но и его визит не улучшил моего настроения. Князь Боремир сказал следующее:

— Хоть Мирослав и вошел в нашу семью, но врагом нашим так и остался! Отомстит за смерть отца и братьев, коли случай подвернется! Хоть не ты их порешила, но может и на тебе отыграться! Будь осторожна — кинжал при себе всегда держи, ешь только то, что Мирко отведал, и глаз с него не спускай.

Горе горькое! Князь-батюшка меня чуть ли не на погибель отправляет! Не ропщу — я же воин, привычно смерти в бою ожидать!

…И вот день свадьбы, и час, когда меня к гостям и жениху, под руки, выводят. Под печальные завывания «подружек».

— Ты прости-ко, краса девичья!

Я навек с тобой расстануся,

Молодёхонька наплачуся…

И сажают рядом с Мирко, на медвежью шкуру…

Мой жених сегодня чистый, не воняет, и принаряжен в расшитую рубаху. И радостный — светиться весь! Но мне на него все равно, даже не смотрю — ищу глазами Судислава. Вот он, рядом с князем, сидит смурной, глаза опустив. На меня не глядит. Раз смурной, значит россказни про Милонегу просто сплетни! Переживает обо мне, сердце не на месте!

Ко мне подходит матушка, и тихонько говорит:

— Что сидишь, набычившись? Невеста плакать должна!

Не буду плакать! Не хочу! Жениха ненавижу, гостям не рада, и сурово на них поглядываю. Но слезы лить не стану — свадьба не настоящая, и жених липовый! Чего обычаи соблюдать?

Боремир встает, и произносит речь. Гости кричат «Горько!», мы с Мирко встаем, и он прикасается своим ртом к моим устам. Едва сдерживаюсь, что бы не отшатнуться, да оплеуху поганцу не отвесить. Смотрю на Судишу, но он продолжает отводить взор.

Между тем, князь продолжает речь и сообщает, что вот дочку замуж выдает, а скоро и другая свадьба — сын его, Судислав, берет в жены дочь князя новосельского Всеволода. И с Всеволодом, который тоже присутствует, чарки поднимают.

Судиша как сидел истуканом, так и остался, а я, наконец-то, заплакала, на радость матушке…

Что было дальше на пиру помню смутно. Шум, смех, крики, песни… Несколько раз кричали «Горько!», приходилось вставать, и подставлять жениху губы. Слава богам, он, видимо, тоже не хотел целоваться — или боялся меня — и только прикасался губами к моим устам. Отпихивать Мирко уже не хотелось — мне уже все равно. Заметила только, что губы жениха теплые и мягкие.

И вот мучения мои закончились, нас с Мирко выводят из пиршественных покоев.

Вокруг веселящийся народ, и жёнки, поющие срамные частушки — таков обычай, перед первой ночью жениха и невесты.

И Судяша, мрачнее тучи, стоящий прямо передо мной. Что со мной сделалось, не знаю — будто хмельное пиво, которого я и не пригубляла даже, в голову ударило. Или словно я в бою, в атаке — азарт, отчаянность, опьянение… Делаю шаг вперед, и, остановишись перед Судиславом, спрашиваю:

— Что же ты, княжич, слово свое нарушаешь? От клятвы, данной мне, отступаешь? Женишься?

— А что я могу? — спрашивает в ответ Судяша — Не перечить же батюшке!

Не говоря больше ни слова, обхватываю княжича за шею, и целую в губы…

Не долго. Отстраняюсь, и продолжаю путь к выходу, мимо Судислава, оставляя его позади.

В голове шумит шальная кровь, сердце ухает, как молот в кузне.

Кругом аханья, вскрики «Срам какой!», и ехидный хохот.

Сажусь в телегу, украшенную, как и лошадь, цветами да лентами, опять на шкуру… Мирко пристраивается рядом. Уже не лыбиться и не светится — хмурый, лицо потемневшее… Да все равно мне! Смеются над ним — ну и пусть!

Прибываем в наш новый дом, который я до этого видела, но не рассматривала, и внутри не была — не знала, что будет моим. Но и сейчас разглядывать не хочу — все равно мне. Хмель и удаль покинули, и навалилось опустошение… Спать хочу!

Нас с Миркой ведут в спальню, и оставляют одних. Новоявленный муж стоит у дверей, как столб, и поглядывает то на меня, то на кровать.

Забираю с постели одну подушку, и кидаю на пол.

— Там спи! — велю коротко. Затем, подумав, кидаю на пол и одеяло. Мне привычно почивать неукрытой — и на холоде приходилось — а этот мозгляк простудится еще и заболеет. А мне перед князем потом отчитываться.

Очень хочу спать, но помню наказ Боремира, и достаю спрятанный в рукаве кинжал. Мирко отшатывается.

— Ты чего? — спрашивает он.

Не отвечаю — чиркаю ножиком по ноге выше колена, и ложусь, задрав платье, на белую простыню. Доказательства моей невинности расплываются по постели багровыми пятнами. Ножик кладу под подушку, и правую руку туда же сую — если что, успею вытащить. И засыпаю.