Никогда не знаешь

Глава 9

Ноэминь

На следующее утро по возвращении из храма ко мне пришел незнакомый кашмирец.

— Вставай, — грубо сказал он, отворяя дверь моей темницы.

Тон его не позволял промедления, и мне пришлось повиноваться. Грубо схватив меня за руку, он вывел меня наружу и потащил за собой, идя быстрым шагом через военную стоянку к постройке, из которой доносились удары кузнечного молота. Двое крепких кашмирцев молча следовали за нами, остальные воины, встретившиеся нам по пути, занимались кто чем и многие провожали меня, как мне показалось, жалостливым взглядом. Мне было интересно, где Фир, но спросить об этом у грубого кашмирца, что вел меня, я не решалась.

Оказавшись у кузни, двое кашмирцев, что шли за нами, быстро и крепко схватили меня с двух сторон, а мой провожатый еще сильнее сжал мою руку и положил ее на стол, намертво прижимая мои пальцы и запястье к деревянной поверхности.

— Сейчас ты получишь свою метку разбойника, чтобы даже если выживешь, все знали, с кем имеют дело, — сказал великан, что удерживал меня, с улыбкой, больше походившей на оскал.

— Зажми это зубами, — кузнец поднес к моим губам деревянный брусок, — легче будет терпеть.

В его глазах я не увидела ни радости, ни превосходства, а потому последовала его совету. Так и правда будет легче перенести встречу с раскаленным железом, к тому же я не хотела своими криками доставить радость тому зверю, что сейчас держал мою руку и злорадно улыбался.

Наверное, это и есть тот самый Каур, чьего брата я убила. В день битвы я не запомнила лица того несчастного, чью шею проткнула своим мечом, как и смутно помнила черты того, кто потом едва не перерезал мне горло. Но мой провожатый казался на него похожим.

Я не успеваю опомниться, как раскаленный металл опускается на мою руку. Страшная боль, запах паленой кожи — что есть сил сжимаю зубами брусок. Я не покажу свою слабость и не доставлю радости тем извергам, что крепко удерживают меня.

Раскаленный прут с меткой на наконечнике уже отняли от моей руки, но боль все та же. Я зажмуриваюсь, и слезы сами бегут из глаз. Кашмирец лыбится, проклятье! А потом меня так же грубо тащат назад в темницу, как и тащили сюда.

— Как ты, девица? — Спросил лекарь участливо.

Он пришел ко мне вскоре после того, как меня снова заперли в месте моего заточения.

— Как после первого знакомства с раскаленным железом, — хриплю я в ответ.

— И то верно, — тихо сказал он, — сейчас лучше ничем твою рану не мазать, это сделаю завтра, а сегодня просто перевяжем руку, чтобы рана оставалась чистой, — словно сам с собой говорил старик, доставая из холщевой сумки лоскут белой ткани.

С повязкой было покончено, и меня оставили одну до вечера, когда ко мне пришел Фир, принеся уже обычную мне еду.

— Ешь, бедовая, — только и сказал он, мельком глянув на мою руку, — я ничем не мог помочь, — едва слышно прошептал он перед тем, как уйти.

Дни и ночи моего заточения сменяли друг друга. Время в темнице шло медленно. Размять тело я могла лишь в пространстве в три шага от стены до стены, в какую сторону света не иди. Фир исправно приносил еду, а лекарь — менял повязки на ранах; на этом мое общение с кашмирцами заканчивалось.

На четвертый день после возвращения из храма я опомнилась, что через два дня мне нужно пить отвар от женских дней. Когда следующим утром ко мне зашел лекарь, я, то краснея, то бледнея, поведала ему о своей проблеме. На что он очень возмутился и отказался помогать мне с приготовлением отвара.

— Чтобы дева так относилась к своему здоровью и возможности зачать дитя?! Это настоящее злодеяние! — Почти кричал он.

Но я не отступала, объясняя ему, что как мне в темнице эти дни пережить!

— Нет, нет и нет! Удумала! Тряпок тебе принесу, мыла, Фир воду будет приносить — невелика проблема.

— Но мне стыыдно, — почти плакала я.

— Эх, горемычная, мне тоже стыдно такие речи не со своей женой вести, но то, что ты хочешь делать, противно Единому и его законам, а потому не проси меня — с отваром тебе не стану помогать, а все остальное — устрою.

Мне ничего не оставалось, как смириться и приготовиться терпеть позор, когда придут регулы. На Фира уж и не знаю, как смогу взгляд поднять, ведь это ему придется приносить и уносить лохань и использованную воду.

Как нелегка женская доля, сидишь израненная в темнице, впереди неизвестность, и вдобавок приходится переживать, как регулы пережить.

А еще я много думала о ритуале и о том, отзовется ли кто на него. Умирать не хотелось, но и попадать во власть незнакомого мужика тоже было неохота.

Про первую ночь, к тому же еще и с кашмирцем — и подумать страшно. Да и мало что я знала: ни сестры, ни матушка не делились со мной этой наукой по известным причинам, а подруг у меня не было. Все мои знания — то, что краем уха слышала из разговоров замужних сестер между собой.

Одно благо, что удар у меня поставлен, и, если что, я не буду совсем уж беспомощной. Хотя те воины-кашмирцы, которых мне довелось увидеть, все до одного были выше и крупнее наших мужчин, и мне с ними не по силам тягаться, но ведь и необязательно, что на зов моей крови придет сильный воин, может, будет обычный мужик.

Ни Фира, ни лекаря не смущала моя внутренняя сила, которую они называли «сильной кровью», что меня до сих пор удивляло. А значит есть надежда, что и мой, как говорит Фир, назначенный от меня не откажется, хотя я сильно не надеялась.

Сорок плетей — и для мужика может быть смертельно. Я плетьми, конечно, никогда не получала, только от матушки прутиком по ногам да по рукам в детстве за шалости, но догадаться, какая это боль — немудрено.

— Завтра утром поедем в храм, — однажды сказал Фир, передавая мне воду, хлеб и кусок сыра на ужин, — небось, заждалась ты этого дня?

— Да что там ждать? — ответила ему. Хотя в душе теплилась робкая надежда, что это не конец и на новом месте моя жизнь может сложиться лучше, чем на родной земле.

Я уже давно не сторонилась своего сторожа. Весь этот месяц Фир, хоть и сдержанно, но заботился обо мне, и, по правде сказать, здесь в темнице я впервые почувствовала, что я девушка, а не воин.

Ведь у себя на родине все видели во мне только необычайную силу, а за ней — совсем не видели меня, даже мои домашние. Мама меня по-своему жалела, да только в те немногие дни, что я приезжала повидаться с ними, когда у меня были перерывы в занятиях, у нее для меня всегда находилась работа потяжелее, ведь отец весь день на службе, а сыновей у нее так и не родилось, одни дочери.

В школе же и в академии среди мальчишек, я со временем стала, как одна из них, только с косой.

А вот кашмирцы на меня смотрели не иначе: как на чудную бабу, девицу, что полезла в мужские дела. И даже такие слова Фира, как «ой, дуреха» или «бедовая девка», которые он часто ронял в наших с ним немудреных коротких беседах, не вызывали во мне обиду, а напротив, непонятно почему, в груди от них рождалось тепло, так как он говорил это отеческим, сочувственным тоном.

Его рассуждения, что мне б уже «поскорее да под защиту мужа, так все и наладится» будили во мне странные чувства. После моих тринадцати лет, ни одна живая душа не считала, что мне нужна защита, и о том, чтобы позволить себе хоть иногда, но проявить слабость, я даже не помышляла.

Вся моя жизнь и ценность состояла в физической силе и успехах в военном деле, без этого меня и человеком не считали, а так — досадной ошибкой природы. И я доказывала, как могла, что моя сила — не напрасный дар, и что я буду полезна Империи не менее, чем мои товарищи по академии.

Перед сном Фир принес мне лохань с водой, чтобы обмыться перед встречей с будущим мужем. О том, что назначенных может быть больше, я даже не думала всерьез, тут хоть бы один остался — не испугался.

Я вымыла также волосы и заплела их в простую косу. Одежды на смену мне за это время никто не предлагал, только однажды, в самом начале Фир принес мне покрывало, чтобы завернуться, забрал мою форму, чтобы почистить ее, а потом вернул. А броню я свою не видела с тех пор, как ее сняли с меня сразу после битвы.

Этой ночью, как и прочими, меня мучили кошмары. Несколько раз я проваливалась в сон и несколько раз просыпалась в холодном поту от картины кровавого поля, усыпанного телами моих товарищей. Хорошо, что никто меня постоянно не стерег, клетка и так заперта, куда я денусь. Я привыкла скрывать ото всех свои страхи и слабости, а потому не хотела, чтобы кто-то знал, что я не могу спать по ночам спокойно.

Рано утром явился Фир и, с улыбкой отворяя дверь моей темницы чуть ли не пропел:

— Хорошие вести! Вчера вечером я столкнулся с одним из наших, который позавчера ездил по поручению сотника в храмовый город, и там все только и толкуют, что назначенный ждет свою деву! А ты боялась, что ни один не захочет тебя взять!

— Так, может, то не меня ждут?

— А кого ж еще? Тот городок маленький, ритуалы проводят нечасто, да и если б другой кто был, они бы сразу с ней повстречались, это тебе, бедовая, положено в темнице жениха дожидаться. А им сюда нельзя, военные стоянки — не для посторонних. Ладно, на вот поешь поскорей и скоро поедем.

— Ты меня повезешь?

— Я и Каур, — невесело ответил Фир. — Выпросил он у сотника быть исполнителем твоего наказания, и тот ему позволил ради его убитого брата. Несладко придется твоему мужу, надеюсь, спина у него крепкая.

Я не знала, как мне относиться ко всему, что только что вывалил на меня Фир. Радоваться о том, что меня отдают незнакомому мужику без моего согласия не получалось, хотя умом я понимала, что других шансов на жизнь у меня нет.

То, что его будут полосовать плетьми вместо меня, делало мое положение только хуже. Да и не могла я поверить, что он согласится на такую жену. Наверное, ему не сказали о моем «приданном», вот он и ждет.

— Фир, а этот мой назначенный знает о плетях и о метке? — Спросила я.

— Конечно, знает. Исоф бы такое от него не стал утаивать. Вообще-то у тебя было двое назначенных, только вот один сразу отказался. Но ты не горюй, отказался — туда ему и дорога. Главное, что тебе достанется достойный муж. А достоен или нет — проверяется как раз в трудностях. Велика ли наука жить ладно, когда все хорошо? — И Фир подмигнул мне, — ну ты ешь, скоро приду за тобой.