Нина Горланова в Журнальном зале 2007-2011

Вчера мы провожали масленицу у милых Шмидтов (нас возили Сережа и Лиля).

— Блины нужно намазывать икрой, как завещал великий Чехов!

20 марта. Хотела отдать для внуков детскую книгу Вересаева о Пушкине. Открыла наугад: “Я знаю, что вы презираете... я долго хотела молчать и думала, что вас увижу... Я ничего не хочу — хочу вас видеть — у меня никого нет, придите... Вы должны быть и то, и то, если нет, меня Бог обманул. Зачем я вас увидела, но теперь уже поздно. Я не перечитываю письма...”

Я думала: что это — неужели... письмо Натали к Дантесу?!

Но вдруг внизу вижу: это набросок письма Татьяны к Онегину!

Так вот из какой ерунды выросли великие строки! Чудо просто!

Поэзия на каком этапе вошла в эти смыслы? Не знаю...

21 марта. Вчера сосед привел пьяного друга, который стал на кухне читать мне свои стихи! Даже на собственной кухне невозможно скрыться от графоманов! Я убежала, а ведь надо было ужин готовить...

Был повтор передачи о Тане Бек. Слава сказал: “Давай посмотрим на Таню с ее трогательным выражением лица — полудетским”. Очень верно!

24 марта. Звонил В.:

— Читаю американский киносценарий: сын убил отца. Учусь создавать напряжение.

Я:

— Где убийство, там читатель сам напрягается. А вот без убийства — это трудное дело.

28 марта. Мне кажется, что ценники в магазинах невидимыми нитями соединены с моими нервами и дергают, как током. Лежу в постели, вдруг — дерг! Это цены подскочили.

С утра написала один букет, исправила одну рыбку и испортила один пейзаж.

Слава, слушая мои жалобы, встает в дверном проеме в позу паралитика: по диагонали замирает, руки по швам (ужасно смешно).

Вчера были Соня, Миша и малыши. Новое: внук Саша пишет ценники и рекламу для пиццы: “7 ДОЛОРОВ. ЕШТЕ С РАДОСТЮ”. Слава:

— В следующий раз сказку попросим написать о пицце, чтобы грамотность развивать.

Ваня захотел, как всегда, объявить прогноз погоды:

— Завтра дождь из инопланетных фруктов.

Соня рассказала: в нашем цирке лев напал на дрессировщика во время представления, но ассистент спас. Раненный артист выполз на четвереньках из клетки и упал без сознания. Его увезли в реанимацию. Представление продолжили, но половина зала ушла. Я зауважала пермяков: не хотели веселиться, когда с человеком несчастье.

4 апреля. С утра письмо от Жени Минина: в Германии умер Парщиков. Он приезжал в Пермь по приглашению “Юрятина”, мы все были на его прекрасном вечере, но дело даже не в этом, а в том, как много он значил для нас в годы перестройки.

7 апреля. Благовещенье. Постараюсь вечером написать картину на эту тему.

Вчера внук Артем тяжело задумался и говорит:

— Зачем же Господа назвали Господом. Надо было это скрыть, тогда бы Его не распяли...

Увидев игрушечную обезьянку:

— Орангутанчик, как тебя назвать? Танчик? Нет, танчик — это танк, он стреляет.

Я подумала: весь в дедушку, сразу в корень слова смотрит.

Вчера видела мать-и-мачеху: засветились две желтых звездочки, где под землей проходит теплотрасса. А вокруг снег идет!

У Славы было 4 академчаса в “Сохнуте”. На этом же этаже поселили футбольных фанатов. Во время урока они зашли пьяные и стали глазеть.

— Вы мне мешаете, — сказал Слава.

Они вышли, но исписали вывеску молодежной еврейской организации разными антисемитскими лозунгами, а вывеску “Сохнута” из красивого синего стекла вообще куда-то унесли. На этом не успокоились и на третьем этаже начали разбирать потолок. Кто-то их родил, растил, любил...

14 апреля. С утра написала три картины. Слава смеется:

— Букет из серии “в виде совы” похож на плакат “А вы записались в отряд ночных сов?!”.

На портрете Леши Решетова я в руки ему дала невозможный треугольник Пенроуза.

Был сын (настроил Интернет). Говорит, что внучка засыпает хорошо, если ей показать картину мою “Святой Антоний проповедует рыбам”...

Мама:

— В циклопедии по цветоводству прочла...

Я вскользь: мол, помню день полета Гагарина — испытала впервые ужас перед черным космосом — боялась, что привезут кучу ненужных новых вирусов или чего-то в этом роде... и до сих пор для меня космос — что-то ужасное, немое...

— Это паскалевское отношение ко Вселенной, — сказал Слава (и мне стало не так одиноко среди всех этих любителей покорения космоса).

24 апреля. Видела странный сон. Смотрю спектакль “Гамлет”, очень мне нравится. Обещаю режиссеру, что напишу рецензию. Выхожу: во дворе, крытом стеклом, тоже играют “Гамлета”. Оказывается, это психолечебница, где лечат гамлетотерапией. Я думаю: но я-то нормальная, надо бежать отсюда. Ищу в заборе какую-то дверцу, через которую входит персонал. Удается выскользнуть, но оказываюсь в бараке, где тоже играют “Гамлета”, только больные — в лохмотьях живописных, из бедных слоев. В ужасе просыпаюсь, рассказываю Славе. Он рассуждает:

— Сон неплохой. Значит, из искусства нам никуда не выбраться.

— Так это искусство в сумасшедшем доме.

— Здравствуйте! А что такое этот мир, по-твоему?

4 мая. Сон. Я поступаю в богословский университет, меня поселяют в одну комнату со Сталиным. Я в ужасе. Славе рассказала утром, а он:

— Ты читала перед сном Гертруду Стайн, и Стайн превратилась в Сталина.

9 мая. Больнешенька.

Словечко Толстого. Перечитываю его дневники. С 30 лет он каждый день да через день больнешенек: мигрень, зубы, простуда, а прожил до глубокой старости. Я было обрадовалась, что и у меня есть шанс, а Слава говорит:

— Он каждый день часовые прогулки совершал да верхом ездил. И инсульта у него не было.

Вчера в сберкассе мне предложили георгиевскую ленточку. Я сказала:

— Да-да, я возьму. Мой дед дошел до Берлина.

И слезы брызнули из глаз.

Я плакала от жалости к деду, который должен был после Берлина вернуться в рабство, в деревню, где не было зарплат, пенсий и паспортов.

Вышла — а в каждом квартале свастики нарисованы на стенах домов...

Но на одной стене надпись: “Коля! Я тебя люблю и хочу от тебя детей” Может, все-таки не все так безнадежно?

Вчера была Оля Ш. Она приезжала на такси за картинами. Дала ей много — она так мне помогала в тяжелое судебное время.

Я написала наконец тонущего Петра, когда он усомнился.

Звонила Н. Она очень много рассказывала про психбольницу, говорит, может, мне пригодится.

— Видела ли ты за эти тридцать лет хоть одного “Сталина” или “Наполеона”?

— Я лично за тридцать лет видела одну женщину с манией величия. Она была продавщицей в бакалее, а говорила, что директор гастронома. Все остальные больные были с манией преследования...

Ночью сильно болело сердце, а ни водки дома, ни коньяку. Выпила хересу. И была у меня безумная идея написать в журнал “Знамя”, чтобы они приехали в Пермь на антикризисные посиделки. Хорошо, что не написала, насмешила бы людей.

14 мая. Вчера перечитывала Набокова. В “Весне в Фиальте” девочка берет апельсины “сразу тремя руками”, комары занимаются “штопаньем воздуха”. Такие волшебные, виртуозные инструменты рассказывания! И все для чего? Чтобы сказать: изменять жене — это вообще так невинно! Тем более что жизнь короткая такая. А я не думаю, что это невинно. Помню до сих пор каждой клеточкой, как мне хотелось с балкона выброситься, когда уходил муж к другой...

18 мая. Парад ветеранов в Хайфе.

Хочу написать портрет человека, который считает себя деревом.

Видела две яблони, которые уже облетают, и земля покрыта белой чешуей лепестков (похоже на бок огромного доброго животного). Эти яблони расцвели в тени двух огромных ясеней. Я почувствовала, что мы со Славой, находясь в тени литературы, которая нас не замечает, все равно должны цвести.

24 мая. Вчера приносили нам внучку Лидочку. Ей уже 4 месяца. Мы долго боролись за то, чтоб понравиться ей. Я прочла Ахматову, Пригова, Пушкина — успеха не имела. А Слава прочел Иртеньева, и Лидочка начала взвизгивать от восторга.

Вчера была Алена — выбрала 50 картин для выставки “Живая Пермь”. И попросила меня написать немного о них. Я написала.

Рыбы мои, плывите,

Цветы мои, цветите,

Бабочки, летите,

Святые — светите!

Картины мои, живите,

Детей моих кормите

Фиолетовой яркостью,

Голубиной радостью.

В 1993 году я окунула палец в масляную краску и сочинила первую картинку. С тех пор пишу маслом, темперой, гуашью (всем) на холсте, картоне, ДВП, оргалите, фанере, доске (на всём) каждый день, запоем, — иногда по 40 картин в день.

Моя наивная живопись живет во многих пермских, московских, питерских домах и редакциях. Была выставка в Москве, несколько — в Перми.

Я пишу сериями. Ангел несет самолет, ангел спасает птицу от лисы, ангел спасает человека, падающего с крыши, ангел над уставшей балериной, ангел над пьяным дворником и т.п.

Букет в виде совы печальной, букет в виде совы веселой и т.п.

Букет в виде петуха белого, красного и т.п.

Моя жизнь висит на ниточке (микроинсульты и инсульт): в этих картинах над букетом висит на ниточке то груша, то яблоко, то вишенка...

Святой Антоний проповедует рыбам то на заре, то днем, то ночью. Также святой Стефаний заглядывает в Пермскую галерею и вопрошает, когда храм отдадут прихожанам — то в одно окно, то в другое.

Глаз чудится то в маке, то в сирени, то в хризантеме...

Птица сирин то летит, то сидит на ветке, то сидит на ветке, но уже начинает взмах крыльев, чтоб взлететь...

Рыба — символ Христа — всюду: отдельно и на букете, на петухе, с моей щеки соскользнула (в автопортрете “Я и Сарс”). Еще бывает дождь из рыб — когда вихрь забирает из океана столб воды и опускает его на землю... Я мечтаю сделать выставку “153 рыбы” (столько их поймал Петр, когда Христос явился ему).

Белокожие уральские ню лежат на траве, стоят под цветущей яблоней или вытирают волосы после душа...

Ахматовы — юные и не очень — то плачут, то улыбаются.

25 мая. Вчера я звонила подруге. Гудки, поверх их голоса, вдруг кто-то говорит опять же поверх гудков:

— Вы позвонили в ЦРУ — за вами приедет машина, черная.

Ну что это? Я ничего не понимаю.

Сосед-то еще озверел буквально — набросился на меня в коридоре, а Слава вышел, услышав шум, так и на Славу.

— Пидарасы, пидарасы, — и ногами прямо топает от ненависти, а на самом деле — просто от голода (не работают с мадам уже полгода, а то и более).

А мы готовим обед каждый день — пусть скромный очень, но готовим, и запахи вкусные...

А. спросил у меня:

— А что, первая фраза в рассказе так много значит?

— Да, и последняя.

— А также каждая. (Слава)

Странные такие хокку пишутся, сама их не понимаю:

Рыбы жизни

Сквозь сердце

Без конца плывут.

Чистка архивов из 2000 г. Слава купил у О. сломанную мясорубку за 50 р. без винта, ручка каждые 20 сек. падает на ногу. Зачем он ее купил? Ну, понятно, он без ума. Но она зачем предложила ему?!

26 мая. Вчера видела в фильме, как Берия пьет чай из стакана в подстаканнике. И так стало мне хотеться выбросить наш подстаканник... Слава говорит: нельзя весь мир выбросить только потому, что Берия в нем жил.

Встретила С. Он:

— Вы ничего не делаете для поэтов. Они же гибнут, пьют...

— А я виновата? Всегда алкоголики найдут причину пить. Хоть делай для них все, заделайся.

— О чем вы пишете? Надо проще, о том, что прямо под носом, под ногами.

— Покажите пример.

Он обиделся и убежал.

Г.В., выпив, заговорил:

— Нина! Уважайте во мне мужество атеиста смотреть в глаза смерти. Вы, запуганные христиане, верите из трусости.

— Милый Георгий Владимирович! Наша дружба длилась десять лет без лишнего уважения и, может, еще продлится.

Слава о Максе Оборине:

— Он почти такой же хороший, как Сеня.

Даша сразу:

— Нет, Сеня лучше всех. Он еще и спокойный.

В семь лет самокрутку заложил за ухо, как дед. Бабушка растерла мне всю махорку по лицу, чтобы не курил.

27 мая. Английская пословица: человек, переставший смеяться, начинает стареть.

Стишки Славы:

Да будь я чукчей преклонных годов,

Лет этак под сто или больше,

Иврит бы я выучил только за то,

Что им разговаривал Мойше.

Делая ей предложение, вдовец сказал, что у него в саду 17 кустов смородины. Она так его и звала после: “Мои 17 кустов смородины”...

Вчера первый день не звонила Б.Ю. А названивала целый месяц. Призывала энергию наращивать, участвовать в съезде оптимистов со всей России и т.п.

Она жалеет, что Пелевина опять не выдвинули на Нобеля.

— Пелевин, бля,

Опять без Нобля (Слава).

28 мая. Дорогие пермяки! Выставка моих картин открывается завтра в киносалоне “Премьер” — в рамках фестиваля “Живая Пермь”.

Там много новых работ, в том числе — “Воскрешение Лазаря”.

29 мая. Вчера вечером заболела, начала норбактин. Почки. Но все же немного могу поработать и еще записи для вас вывесить.

По ТВ вчера: для научных открытий нужно уметь мечтать, а что лучше развивает мечтательность — конечно, искусство!

Я коллекционирую разные мысли о нужности искусства. И для науки оно полезно — допустим, мысль не обидная...

А вот информация, что Голливуд оплачивает 600 кинофестивалей в мире, чтобы найти гения и его к себе пригласить, свежую кровь использовать, так сказать... это уже как-то обидно. Настоящее искусство только для того, чтоб масскульт подпитывать, что ли? Как-то это не так, я думаю... Нет, не может быть!..

Звонила С. Делают ремонт. Мастера предложили:

— Давайте мы вам сделаем старые итальянские стены.

Она:

— Если бы я была молодая, то мне бы очень нравились старые итальянские стены. А тут я старая, прихожу с работы усталая, а меня встречают старые итальянские стены. Что-то тут не то.

Внук наш (7 лет) забыл, как называется лягушка, поймал ее и показывает:

— Смотрите: какое животное!

Слава говорит:

— Лягушка — от слова “лягаться” (он сразу в корень слова смотрит, а для меня лягушка — просто слово, обозначающее это живое существо, и все — без анализа корня... но ведь если ребенку сказать, что от “лягаться”, он быстрее запомнил бы?).

На рынке слышала, что китайское правительство дает премию каждому своему гражданину, который женится на русской...

Пришла домой, открыла новый номер “Континента”, а там сразу бросилась в глаза фраза: Китай действует все нахрапистей...

Один только мой муж считает, что все китайцы ассимилируются...

Говорили со Славой о том, что после смерти одного из нас можно какое-то время держаться, если все время слушать первую часть “Маленькой ночной серенады Моцарта”...

30 мая. В Пермь прилетели белые совы. Видела одну на дереве, рядом с ней ворона кажется маленькой, как воробей.

У Пруста: понять — это стать равным! (ранее считала: понять — это измениться)...

— Когда были взрывы в Москве, я спала с привязанным к руке паспортом.

Слава о Бунине:

— Ощущение разлитого пола в природе.

Чистка архивов из 2001 года.

20.01. Ужасная ночь с разбушевавшимся соседом по кухне и его братом. Вызывали 2 раза милицию, но она не увозит алкоголиков, которые не работают... Потом пришла мать соседа и стала нас поливать, что не терпим ее милых сыночков. Все проклятия еще на наших детей собрала. Девочкам еще нужно готовиться к экзаменам после такой ночи.

На столе запись рукой Славы о матери соседа: “О, эта святая вера матерей, что кто-то может быть хуже их детей!”

Анекдот. Женщина жалуется психотерапевту:

— Вчера у меня случилась типичная оговорка по Фрейду. Я хотела сказать мужу: “Не выпьешь ли кофе?” А вместо этого получилась: “Зачем ты, гад, мне всю жизнь испортил?!”

1 июня. Внук Артем (7 лет) решил стать сценаристом и напечатал (на компьютере):

“фильм 29 мая в 6 часов”... Я говорю: напиши, что цена билета 3 рубля.

— Нет, — сказал он.

— Ну, 7 рублей.

— Нет.

Я думала: напишет — 10. Но он написал: 0! (ноль).

3 июня. В глазах весь мир потемнел от соседа, и позвонили мы по 02, приговаривая, что все равно уже, как гибнуть... Но сосед услышал, и водочная парочка ушла, матеря нас.

Пережив бурю разрушительных чувств мы напились чаю бросились писать рассказ ударившись в больную поэтичность чтобы перебороть жизнь это все равно что сорвать стоп-кран вместо плавной остановки поезда.

Слава Богу, что поезд гнева остановлен!

Слава сказал:

— Как хочется умереть... — Потом: — Я выпью за нашего сталкера, который проводит нас в другую реальность! (О музе)

Но не выпил, потому что пришло письмо от Агнии. Она написала:

“Сегодня всю ночь снилось мне, что я борюсь с пьяным соседом в нашей коммуналке. Выпихиваю его за дверь, пытаюсь держать дверь, в которую он ломится. Даже проснулась уставшей.) Как вы там?”

На рынке слышала:

— Пенсия как менструация: ждешь месяц, а кончается в три дня.

— Толстой говорит, что никогда он так ясно не мыслил, как между шестьюдесятью и семьюдесятью.

Даша:

— Это он, наверно, в 80 лет написал, когда совсем смутно мыслил.

4 июня. Проснулась под ворчание соседа: “Суки-падлы... падлы-суки”. Говорю себе: Мандельштам это называл “на языке трамвайных перебранок” — ничего, терпи, Нина!

Кстати: на стене больницы в Чердыни вчера открыли памятную доску Осипу Эмильевичу (видела по ТВ). Не прошло и ста лет... А памятник работы Рудика Веденеева когда будет? У него Осип летит из окна больницы, и фалды пиджака — как крылья! Гениально!

Не могу снять головную боль. Спрашиваю у Славы:

— Что бы такое еще принять?

— Бессмертин...

Притом глупо с утра в наклон поработала — написала рыбочку, боль усилилась. Хотела портрет Заболоцкого, похожего на хоббита, сделать, но уже поняла, что не могу.

Видела во сне, что ко мне приближаются юноши с ножами, но непроницаемый луч света отрезает их от меня. Они руками пытаются его пробить, не могут и удаляются со страхом на лицах.

— Несчастье, которое можно измерить деньгами — не несчастье.

Красота спасает мир

Каждую минуту,

А точнее — каждый миг,

Только почему-то

Называем мы ее

Бабочка и птица,

Василек, снежок, жнивье,

Дорогие лица...

Даша:

— Я поставила за Россию свечку Скорбящей. Горячо молилась.

Искали звукопись для повести: СеРгей — воР, собака Рычит на него. Она — Юля, вымоЛенная, собака виЛяет хвостом возле нее и т.д.

Вчера был американский славист — сидел развалившись, как будто мы какие-то туземцы и перед ним должны разыгрывать какие-то ритуалы, а он нам бусы принес. В общем, несовпадение культурных кодов. У себя на родине они, может, всегда так сидят, мы не посягаем, но в России лучше соответствовать нашим стандартам скромности.

— С отцом ночью наблюдали первый русский спутник. Так я узнал о России.

Я стала читать гостю свои хокку. Слава терпел-терпел и говорит:

— Признайся, скольких иностранцев ты уморила своими виршами?

Американец обуян безобразной идеей, что Пушкин — это Петр Первый литературы. Мы против: Петр сам пытал сына.

— Бисмарк говорил, что все распады России напоминают поведение капель ртути: чуть подкати их друг к другу, и они снова сольются. Умный был человек.

Помню, как дочь спросила:

— Солженицын в лагере зубы чистил?

— Какие зубы! Людей держали голодом — Шаламов даже кружку не мыл.

Вот бы этих любителей “вечеринок заключенных” сначала сажали на неделю в карцер без еды, а потом — в руки немытые кружки и — идите на вечеринку.

Слава:

— Литература уже жизни, но пронзительнее. Жизнь — как первобытный океан, она булькает, а литература — это настоящие организмы с богатым строением.

Старик деревенский из спичек выкладывал число 666, потом из этого же количества спичек образовывал имена Ленин, Сталин, Брежнев и так доказывал, что последние времена близятся.

Он кричал, чтобы за Россию пили стоя. Слава:

— Надо было его ошеломить: всем лечь и пить лежа.

Вчера по ТВ слушали Шнитке. Местами музыка надзвездная. Такую бы в фильм по нашей “Косе с небес”, когда героиня летит...

6 июня. Хемингуэй считал, что несчастливое детство — лучшая школа для писателя.

Поздравляем всех с нашей удачей — с рождением Пушкина!!!

Нам вчера внучку Лидочку приносили — ей 5 мес. Она нас совершенно позабыла за две недели, пока не виделись. И ни мычание коровой, ни щелканье соловьем — ничто ее не убеждало, что мы родные бабушка и дедушка. Она только плакала и просилась к маме с папой. Нам было сказано: надо почаще приходить. Мы устыдились и завтра пойдем в гости.

Вчера я встретила НН. Ее внучка Марта 5 лет говорит:

— Люблю с бабушкой ходить на пляж. Я ее смешу, и у нее от смеха живот трясется.

Так что непросто угадать, как нравиться внукам...

За чаем начался дерганый, задыхающийся, пунктирный разговор о детстве... В детстве у меня был ужас перед пустой жизнью: огород, корова, сенокос, стирка — неужели так до конца?

— Видела книгу: “Марина Цветаева: трансгрессивный эрос”. Не хотела бы я, чтобы о нас вышла подобная книга.

Слава хладнокровно:

— Мало ли, что ты не хочешь. Все равно выйдет!

7 июня. Вчера я по Босху рассказывала семилетнему внуку о рае и аде.

Я не хотела, чтоб он испугался (Босх красноречивее даже матери Гоголя, видимо), поэтому все больше о рае вещала. Внук задал 3 вопроса.

— А в раю у Господа — надеюсь — нет ужасных комаров?

— Нет, а летают на картине добрые насекомые...

— А в каком доме жил Босх в жизни?

— Ну, дом был обыкновенный, просто там — наверное — была комната для животных: обезьянок, черепах, змей... художники раньше с натуры писали.

— А сколько там было клеток с животными?

— Возможно, десять, точно не могу сказать.

Еще он засмеялся, когда увидел в попе цветочки (так шутят — кажется — по Босху в будущем).

Вчера приходила Олечка Р. с двухлетним сыном. Она нашла всех Р. — не только в Германии! Кто-то уже в Японии, кто-то в Австралии. Теперь она хочет общий сайт сделать... Какие чудесные времена — столько можно собрать родни в виртуале! Слава говорит, что у Толстого даже есть китайцы — потомки...

А мой покойный папочка — из семьи раскулаченных, которые сдали двухлетнего малыша в детдом, чтоб в сибирском холоде не погубить — сколько лет он искал родственников! Но не было Интернета...

8 июня. Вчера мы хотели очень понравиться Лидочке. Долго нарядно одевались, причесывались, брызгались духами... Только вышли — невесть откуда полил ливень. Мгновенно промокли, вернулись, пили чай с водкой. Но два донышка из ящиков письменного стола я все же под ливнем ухватила, собираюсь написать ландыши с фотографии Лены Каревой.

Ночь не спала — горло, кашель...

С утра мы долго уговаривали друг друга сесть работать, стыдили. Но снова валились на диваны. Наконец сели за рассказ.

Слава:

— Мало сегодня напечатали, но и столько с неба не падает. То есть именно с неба и падает, но нужно руки подставлять.

Другой жизни нет, а есть эта: невозможная, прекрасная, тяжелая, счастливая.

Вчера поразила история актера Сергея Маковецкого. Не давался ему никак образ Шостаковича, и в день смерти Сахарова вдруг пошло все. Не только свои усилия помогают, но и весь мир. Душа была ранена, потрясена, и Шостакович пошел.

Смотрели “Спящую красавицу” (хореография Нуреева). Я все призывала Славу не уходить:

— Это же с экрана драгоценность жизни льется.

— Да, дрЫгоценность: смотри, как ногами дрыгают.

Еще Слава жалеет жителей Кривого Рога: они же все сплошь криворожцы.

Был И. С.:

— Мы все в России наноолигархи.

Он же:

— Самый лучший способ совместить водку и женщин: за водкой разговаривать о женщинах.

— Таких людей у денег нет. — Оговорка по телевидению.

Прервались. Позвонила Люда из Сарса. Теперь она глава администрации. Зовет на юбилей поселка. Говорит, что я самый знаменитый выходец из Сарса. А я там даже детских качелек не оплатила, ничего для Сарса не делаю. У меня на лекарства себе и то денег нет.

10 июня. Пендерецкий вышел из Штрауса.

Вчера написала чудесный иван-чай и пейзаж руинированный, даже Слава похвалил.

Встретила на рынке Р. Каждую секунду учит жить. Я хотела купить два апельсина, она:

— Не покупай. Мочалка. (И т.п.)

Звонил Сеня:

— У геологов 8 Марта — подготовка к празднованию Дня геолога, 1 Мая — завершение празднования Дня геолога и подготовка к празднованию Дня нефтяника.

— Он в 7 лет перепилил диван — учился работать ножовкой.

12 июня. Вчера был наш дорогой друг Н.Н. Он был на Мандельштамовских чтениях в Чердыни. Это он уже на вторых чтениях.

— Эти прошли лучше! Такая высокая атмосфера! А юмор в кулуарах и за столом какой!

— Например? — спросила я.

— Например, В., приехавший из-за рубежа, меня просил разливать водку. А я говорю, что закодирован, мол, сами разлейте. “Нет уж, лучше вы, а то опять будут говорить, что евреи русских спаивают”.

В общем, Н.Н. говорит, что все уже изменилось: Чердынь чувствует Мандельштама. Только про Штемпель — правда — говорят, что это особый прибор для штемпеля.

— Может, Чердынь почувствовала, что возле Мандельштама можно поживиться? Кончится тем, что Мандельштам станет брендом Чердыни.

— Брендом Чердыни будет Михаил Романов. Вдруг откроют, что это он написал: “Мы живем, под собою не чуя Московии”. Начнут показывать цепи и яму, в которой сидел протопоп Мандельштам...

Я спросила:

— Какие новые идеи ты услышал на этой конференции?

— Для новых идей еще рано. Лет через триста этак.

— Будут спорить, как о Шекспире: а бы ли Мандельштам и не написал ли все вместо него Есенин?

Вчера Н. встретил Рудика:

— Бежит взволнованный: “Сдал клеща в лабораторию, из Чердыни привез”.

Я изумилась такой тяге к приключениям: “Зачем вы в лес-то заходили?”

— За ягелем. Да и иностранцы... им говоришь про клещей, а они все равно в лес бредут, несмотря на свою хваленую заботу о здоровье. Такие же рисковые, как сам Осип.

— А мы тут видели по ТВ, как собрались потомки Пушкина.

— И все они жутко похожи на Толстого? (Он не может без сарказмятины).

Вчера с утра пришло письмо от подруги из Израиля: просит помянуть ее мужа — 10 лет со дня смерти. Он был облучен во время службы в армии (советская власть губила людей). У нас есть виски — принесли накануне гости. Приняли мы по глоточку. Пухом тебе земля, наш дорогой друг!

По Эху слышала, что Россия занимает третье место в мире по кол-ву просящих политического убежища. Чему удивляться? Мы сами еще хотели год назад куда-нибудь убежать от суда неправедного.

Я хочу по Босху про рай и ад другим внукам — Саше с Ваней — тоже рассказать. Слава:

— Они спросят: “А Босх развозил космическую пиццу?” Ты скажи “да”, тогда они будут слушать.

Уже 2 раза видели разных бомжей, которые заглядывают в урны и разговаривают по мобильнику.

Вчера написала большой букет на темном фоне, драгоценном, агатовом. Такой цвет изначально был у Дашиных полок от шкафа.

— Он называет своих друзей в ЖЖ: “Антенны мои! И я тоже!”

— Я тогда даже в психобольницу зашла — больным мыло продала, а они спрашивают, с какой стороны оно намыливает...

15 июня. И вот в субботу приехали Ванечка и Саша (6 и 8 лет). Я им рассказала о рае и аде по Босху. Ваня испугался ада и сказал:

— Я много заработаю и все раздам нищим.

Слава ему подсказывает:

— Может, сначала папе и маме поможешь, а потом уже и нищим?

Уже разговор перешел на другое, но Ваня еще время от времени подходил ко мне с альбомом и просил объяснить ту или иную подробность.

17 июня. Причастились. Хотя под окном всю ночь пели наши алкоголики. Со злости сочинилось:

Зачем они поют

В два часа ночи?

Сплошной антиуют,

Уже нет мочи...

Но все же в 4 я встала и включила комп. А в 7 мы поехали в храм.

Я не причащалась с января, когда в больницу Агния мне вызывала батюшку, поэтому была так рада, что выстояла службу! Служил наш отец Н., у которого мы всегда исповедуемся. Он, как всегда, пенял мне, что не меняюсь, одни и те же грехи повторяются, а я отвечала, что немного удается меняться, что я уже не сержусь на соседа... но новые грехи прибавляются откуда ни возьмись. Я никогда не завидовала, а вчера по ТВ увидела особняк писателя Эдуарда Успенского и позавидовала. Это дворец! Батюшка ответил:

— Вы представляете, сколько сил нужно, чтобы убирать этот дворец!

— Так я не мечтаю о дворце, но хотя бы нам из коммуналки переехать в однокомнатную квартиру от соседа!

— А это, может, и будет у вас.

И тут я заплакала.

Вчера написала пейзаж на Сониной доске в рамке. Слащавый, но думаю, как подчернить.

В. позвонил:

— Сына увезли с инфарктом. Разбудил меня ночью: “Вызови скорую. Изжога, рвота, пью соду — не помогает”. Принял инфаркт за изжогу.

В. хочет, чтобы мы все бросили и бежали к его сыну, как раньше. Он лежит в одной реанимации, в другой — Нина летит к нему с вещами, сигаретами, пентальгином, он еще нагло водки просит. Все, это время закончилось. Сегодня мне самой нужен уход после инсульта...

20 июня. НАМ ПОЗВОНИЛИ ПО ТЕЛЕФОНУ С УГРОЗАМИ.

Друзья!

Вот что случилось сейчас. Мы собирались с мужем ехать в столицу на съезд Союза российских писателей. Но нам в 23-40 позвонил женский голос:

— Заканчивайте ваши измышления (вариант: изыскания) — иначе вашим внукам будет плохо.

Мы не поедем на съезд. Но что нам еще делать?

Если просто хотели меня снова довести до инсульта, то за что?

Почему?

Никаких изысканий мы не ведем.

Кто-то что-то может предположить?

Очень тревожно на сердце!

21 июня. На телефонной станции распечатку пока не дали, говорят: подходить через два дня.

До правозащитников не можем дозвониться — воскресенье.

Версии:

1. Возможно, это кто-то из прототипов...

2. Что-то в моем ЖЖ кому-то не понравилось.

Аля пишет: да что же это такое?!

А я отвечаю, что сама хожу по квартире и шепчу: да что же это — живу в коммуналке, в бедности и в болезнях, за всех молюсь-волнуюсь, но кому-то я — кость в горле...

22 июня. Глаз дергается. Новые звонки с угрозами.

23 июня. Говорю Славе за завтраком:

— Селедка невкусная.

— Не звонит она тебе, не угрожает — ты все недовольна!

И мир вдруг чудесно преобразился. Вот стул — он с дыркой, но не звонит и не угрожает. Вот зонт — одна спица сломана, но не звонит и не угрожает...

24 июня. Вчера вечером получили распечатку. Но там нет ни одного звонка в то время, когда звонила больная женщина. Говорят: наверное, дело в скайпе...

Но пока живы. Сын вчера защитил диплом.

А возле памятника Славянову юноши выкрикивали (под хмельком):

— Вынести Ленина — положить Пушкина!

Угрозы пришли на адрес электронной почты.

30 июня. Не сплю. А кто бы спал на моем месте?!

Под утро начинаю дремать и вижу во сне: Коломбо и инспектор Монк разыскивают наших злопыхателей (и так каждую ночь — сны на одну тему).

Многие уверяют: есть сетевые “тролли”, которые угрожают, на крестики реагируют... все хорошее их раздражает.

Ждем ответа из прокуратуры на наше заявление. Каждый день выпиваем по 25 г виски — так только и спасаемся. Я страшно курить хочу, но денег нет на сигареты и молчу.

Говорят: Господь закрывает окно, но открывает дверь. Думаю: где и что мне открылось? Написала картину: “Мне угрожают по телефону”, где телефонный провод — как змея и много чего...

1 июля. Вчера меня пригласили на вечер (что-то в честь женщин). Я поехала в надежде там встретить представителя Президента РФ по правам человека. Увы, ее не было.

Был мэр, но я боялась, что охрана меня пристрелит — не подошла.

Поговорила я с одним главным редактором пермской газеты и с одним депутатом о том, что нам угрожают.

От цветов, живой музыки, шампанского и фуршета тяжесть на сердце удвоилась...

Ведь под этим красивым слоем жизни бурлит и пускает ядовитые пузыри слой злобы и угроз...

2 июля. Вторые сутки дурнота, рвота.

4 июля. Туча-красавица — серебро с чернью — закрыла все окно. Она радует, потому что я сегодня спала. Вчера помог один укол актовегина в вену! Была одна ампула еще со времени прежнего курса.

После того, как двое суток сосала лимон от дурноты, губы распухли и болят, как после ночи первых поцелуев в юности. Ведь были же времена, когда мне не угрожали, а обиды приходили самые обычные, житейские, как эти поцелуи с человеком, который на следующий день уже почему-то со мной не разговаривал. Потом он уехал из поселка и повесился, не выдержав оскорблений в вытрезвителе, куда он попал случайно.

День усекновения главы Иоанна Предтечи. Горячо ему помолились о спасении из нашей беды.

Умер Василий Аксенов, один из моих самых любимых авторов. Его надсоциальная грусть ушла вместе с ним. “Мы предъявили паспорта и после этого стали еще ближе друг другу”. (Цитирую по памяти). Сколько раз мы цитировали это дома — сто или двести? Не важно...

Вчера я взяла у соседки с первого этажа листочек фиалки необычной — двуцветной. Уже сейчас посадила в горшочек. Значит, предполагаю жить все-таки?

Слава сказал:

— Второстепенный герой — для себя-то не второстепенный. Поэтому автор тоже ярко должен его дать.

— Вы живете неправильно. Кто-то один должен пожертвовать для другого. Вот я: всем пожертвовала для мужа, отпустила его на лечение в санаторий, осталась с пятью детьми, младшенькому было 3 месяца. Правда, муж ко мне уже не вернулся. Женился на другой. Но я всем пожертвовала. Совесть моя чиста!

Слава:

— Сомнительная реклама жертвенности.

— В детстве, когда ты рассказывала, что мать Наташи душила тетю Паню, я думала — душит духами.

— Как выйду на улицу — жизнь как подкарауливает. С удесятеренной силой набрасывается на меня всеми своими проблемами.

— Это чтобы тебе писалось. (Слава)

9 июля. Вчера пришло письмо: мое хокку

С красным веером

Танцует девушка —

Расцвела моя герань...

вошло в список 143 победителей по всероссийскому конкурсу. Слава за завтраком:

— ...плюс охоккуение всея Руси.

Остановиться не мог и сочинил хокку:

— Услышал об итогах

Конкурса хокку

И охоккуел.

Вчера пришло уведомление из прокуратуры, что наше заявление передано в ГУВД по Пермскому краю.

12 июля. День святых апостолов Петра и Павла. Сегодня усилием воли включаем телефон. Святые апостолы, помогите нам! Сделайте так, чтоб враги наши встали на путь истинный!

17 июля. Сейчас, в 21-30, снова звонила сумасшедшая женщина, говорила не очень внятно, но гадости.

Недолго мы прожили с включенным телефоном...

18 июля. Вчера после звонка мы отключили телефон.

Но после на минутку включили, чтоб позвонить родным... и что — уже тут же снова звонит женский голос:

— Не выключайте телефон! Если выключите, вам будет хуже!

Посреди своей родины погибаем от преследования то ли сатанистов, то ли кого ... Обратились в милицию, к правозащитникам, к журналистам, к депутатам — никто не помог...

Дочь съездила в монастырь святого Александра Свирского и там — у его мощей — просила помощи и спасения нам. Но пока ничего не меняется.

Все еще молимся и надеемся, но силы уходят... а их можно было тратить на рассказы и картины...

Господи. Господи.

19 июля. У меня все то же: звонили сейчас снова — угрожали.

В отчаянии я написала в блог Президенту Медведеву Д.А.

Если помощи не получу, придется уехать из Перми навсегда.

Женя Минин коммент написал: И Пермь молчит, типа — пустыня?

Я отвечаю: все к лучшему — здесь все равно сосед бы нас замучил.

20 июля. Слава в своей комнате забыл отключить телефон, и ночью эта женщина снова звонила, угрожала.

Я стою на том, что нужно скорее из Перми уехать, а Слава — скорее сменить номер телефона...

Я уверена, что менять бесполезно, но посмотрим.

22 июля. Был по центральному ТВ сюжет, как угрожала некая женщина Софии Ротару. Так же, как нам, звонила и писала. Так милиция ее вычислила. Везет же некоторым деятелям масскульта.

Иногда мне кажется, что это сон, что не может быть, чтобы один человек звонил другому и так страшно угрожал.

Но в воскресенье Коломбо и мисс Марпл опять впрыснули в меня немного справедливости. Это была та мисс Марпл, которая похожа на постаревшую жену Рубенса. А есть еще другая, как на картине американца (забыли имя) “Семья фермеров”.

Возможно, телефонные звонки и вообще злоба людей включены в Божий промысел и помогают стать лучше, если ты сам чист. В рассказе Акутагавы “Святой” простой человек попросил ученого помочь ему сделаться святым. Хитрая жена ученого придумала, чтобы простак десять лет бесплатно работал, а потом залез на высокое дерево и шагнул в воздух. Он в самом деле шагнул и пошел по небу.

А если даже никогда не узнаем, почему и зачем, то не должны же мы все знать в этом мире.

23 июля. Дом напротив — облезлый донельзя — что-то вроде чешуйчатого брюха. Наш дом им видится таким же. Я многим обязана ежедневному общению с этим пейзажем... начинают ползти печальные мысли: “разлучительница собраний” явится ко всем... Но тут я поднимаю взгляд выше: серебристая шкурка облаков, как от огромного леопарда — она подсвечена солнцем. Птица кажется размером с бабочку в самой вышине... нет красок, а то бы сейчас же написала. Вчера написала Ахматову с зеленым глазом — синего вообще нет.

Вижу: 6 таблеток фолиевой! Вчера же оставалось 2!

Ну, вот, Слава, что это значит?

Сбой матрицы.

— Он проверял жену на детекторе лжи: изменяет — нет.

— Это лучше, чем муж, уходя на работу, пальто жены заворачивал так, чтоб запомнить, у сапог черту мелом проводил — вечером проверял, выходила ли она. И не доказать, что пол мыла — сапоги подвинула... мел стерся.

27 июля. Юбилей Шукшина. Я все-таки ему многим обязана — вышла из его “Сапожков”.

Вчера позвонил брат:

— Я в гости к вам заеду.

Я:

— Какая радость мне будет от твоего приезда? Угостить мне тебя нечем. Мы сами без зубной пасты сидим.

Слава в это время спал после храма, а я легла и долго рыдала. Да что за страна, где пенсионеры не рады родному брату — нечем угостить. И вдруг подумала: если б я была богата, то ничего бы не писала.

Написала подсолнухи, достав спичкой 3 миллиметра желтого кадмия... Затем — корову, вместо черного — с коричневыми пятнами. И еще — ню, тоже не белую, как обычно, а цвета дерева, то есть оставила на теле девушки саму фанерочку...

Мальчик лет шести идет с мамой:

— Что является ругательством: “лютики-цветочки” или “ё. твою мать”?

Слава:

— Душа, дуть, дышать, думать, душно, душить, надменный — в прошлом однокоренные.

Долго мне объяснял, какие звуковые процессы происходили, а потом скорчил такую страшную рожу! Видимо, не может быть долго серьезным. Я этих рож не выношу абсолютно, но надеюсь до конца дотерпеть. Слава пугает, что еще с того света будет являться и строить рожи. Но я внушаю ему, что умрем в один день. Слава:

— Оставь эти романтические бредни. Какая страшная нагрузка детям!

К. сказала в конце, что их конференция по теории литературы также оплачена трудом солженицынских Матрен. Когда А.И. выдворили из СССР, это ей ой как припомнили.

— Если вернется тоталитаризм, всем все припомнят, что было сказано за эти годы.

11 августа. Видела во сне, что я заседала в комиссии по реституции и лично вручала немцам старинную серебряную чашу с таз величиной.

Были С. и Д. — ездили на экскурсию на страусиную ферму. Хозяин сказал, чтобы все кепки надели козырьками назад. А то страусы любят хватать клювом за козырек — и деру, потом не догонишь.

Очень хочется писать картины: голубых ангелов на черном фоне, ночью, почему-то у реки. Склонились: спасают птенчика, выпавшего из гнезда. Слава говорит:

— Лучше напиши ангелов, спасающих космонавта, выпавшего из корабля в бездну.

Но я не хочу, я космос не трогаю (в надежде, что и он меня не тронет).

Да и красок нет все равно.

Слава:

— Я сейчас в первую очередь молюсь новомученикам, погибшим от коммунизма, чтобы не было нового тоталитаризма.

Вчера была М. — рассказала, что мужнино письмо св. Ксении обещала не читать. А приехала на Смоленское кладбище — часовня закрыта, надо целый час ждать. Ходила, молилась, а потом все же прочитала письмо мужа. Письмо хорошее, тут и часовня открылась, она все записки положила. Прилетела в Пермь, муж встретил и говорит:

— Если завтра не выиграем конкурс, наша фирма будет без работы.

— Так почему ты св. Ксению не попросил об этом в письме?!

Звонила Л. Говорит — цены на ремонт упали в два раза, потому что из-за кризиса некоторые стройки встали, и рабочие пошли в ремонт, сбили цены. Нам нужен ремонт, но и эти низкие цены нам абсолютно не по карману...

Два комара на потолке сидят и мнят себя орлами:

— Сейчас слетим и станем терзать!

Пишу вечером. Звонила Г. Она похоронила родственника утонувшего, которого все так сильно любили! И говорит:

— Нина! Вот ты по телефону всем говоришь: “люблю, целую”, а этого делать нельзя, ты нам всем вредишь своей любовью...

И стало мне тяжело: как усмирить накал любви к миру, когда он налетает внезапно — во время болтовни по телефону, если вдруг мелькнет прекрасный сюжет (или — юмор), тут хоть трубку целуй... а надо вот сдерживаться теперь... придется.

15 августа. Вчера позвонила Лена Трофимова:

— Нинушка, попроси “Юрятин” — чтоб выдвинули тебя на премию “Большая книга”.

— Даже если выдвинут, все равно не получить. Так на роду написано...

Но Г. привезла мне липитон. Господь нас не оставляет.

Правда, сегодня всю ночь болело сердце... не спала ни капли...

19 августа. Написала синих ангелов, спасающих в ночи раненого гусенка. Не было на чем написать, так я сверху — на “Пушкине, сбрасывающем Маяковского с корабля современности”.

Только закончила — пришел Сережа Андрейчиков. Я показала картину, он одобрительно кивнул, и я обрадовалась, как дитя. А тут звонит Юра Беликов:

— Мы с мамой взяли сегодня раненого щенка. Вы как антибиотики давали песику, которого — помнишь — спасли?

— Ложкой в рот. А я написала двух ангелов, спасающих раненого гусенка.

— Это мы с мамой.

— Хорошо, будет посвящено вам.

Пошла я писать букеты, все средне... и окончательно испортила новую ню излишеством цветов.

Слышала на рынке:

— У китайцев нет такого вещества, которое переваривает алкоголь. Они, если начнут, могут быстро спиться.

— Так вот! Каждый русский должен споить по десять китайцев.

— Если бы еще деньги на это дали.

— С откатами замучают.

Я покачала головой: хоть как раскинь, китайцы победят.

22 августа. Вчера проглотила книгу о судьбе Алечки, дочери Цветаевой.

Уж казалось, что я все о ней знаю, по множеству раз перечитаны все цветаеведы (и моя подруга Лина — тоже цветаевед)...

Но оказалось, что я знала еще далеко не все, в том числе не знала и самое страшное — на допросах выбили у нее ребенка (да так, что больше рожать она не могла).

Но мелькали и человеческие проявления там, в страшном мире, даже чудеса случались. Однажды ее втолкнули в вагон к мужчинам-уголовникам — на верную гибель. И она поняла это вмиг — рухнула обреченно у самой двери. Однако пахан оказался любовником соседки Али по тюремной камере (Аля ей помогла спрятать заточку, а тюремная почта работает быстро)...

В общем, ее положили на полку и даже укрыли. Не трогали.

Каково же было изумление охранников, когда потом из вагона вышла живая и невредимая Аля!

Я на весь день погрузилась вчера в этот мир горя и беды, от которых Аля старалась воспарить хоть ненадолго — находила силы, повторяя про себя стихи любимых поэтов, вспоминая родителей и брата, любимого человека и друзей...

Стыдно мне стало, что так часто я падаю духом, ведь мои проблемы — это еще не лесоповал, не снег под кроватью, не вагон уголовников...

И не дай Бог повторения для бедной родины всего страшного, подлого, которое так недавно минуло, что кажется — вот оно — дышит за углом своим черным зловонным ужасом.

23 августа. Встала с ужасной головной болью (и вся инсультная половина болит). Но лежать не могу — боль еще сильнее, поэтому вот печатаю заметочки, ожидая, когда подействуют таблетки...

Еще чай заварила красный китайский — написано, что снимает головную боль. Его вчера принесла читательница (давняя — еще со времен Романа воспитания). Она живет в Москве, пару раз приходили ее друзья пермские — книги мои подписать. Я еще ангела послала тогда в подарок. И вот она приехала погостить в Пермь к этим своим друзьям. Говорит:

— Ангела повесила в коридоре напротив зеркала. И словно у меня два ангела...

Я подумала: кому бы подарить идею выставки с зеркальной стеной, чтоб картины отражались и были каждая словно в двух вариантах...

28 августа. Слава: Филонов — самый значительный художник России 20 в.

А я считаю, что Гончарова.

Слышала, как наши фанаты встретили английских футболистов в пермском аэропорту. Десять человек в черных плащах с капюшонами взяли в руки косы, как в известном фильме: “мертвые с косами стоят” (эту фразу уникально произносил Савелий Крамаров). Они держали два плаката: на одном “Уэлкам”, на другом — изображение могильных памятников. Ничего себе гостеприимство...

31 августа. У нас так: вчера вечером я прочла у Довлатова: “По сравнению с Чеховым даже Толстой кажется провинциальным”... и сразу после этого “Культура” дала додинского “Дядю Ваню” — это было просто волшебство, я так плакала от чудесности жизни, где даже праздная соблазнительница и та часто говорит самые нужные мне слова: жизнь портят не войны, не наводнения, а каждодневные ссоры...

И в жизни так бывает: сколько мудрых мыслей я встречала не у самых идеальных людей...

Слава говорит: дело в том, что Чехов — результат реформы освобождения крестьян (которая тоже была не идеальной да еще и запоздалой)...

Я мужа поняла: не в том дело, что из-за освобождения авторы стали гениальнее (а то бы Гомер померк), но в том, что нам ближе свободный автор, где многие герои трудятся сами.

Лина мне подарила прекрасную книгу Гениса “Частный случай”. Там я прочла: умирают писатели поодиночке, рождаются вместе.

В нашем случае это очень верно. Как мы дружили — Юзефович, Королев, я, Соколовский... А теперь что? Королева я не видела лет 20, Юзефовича — около 10. Ну, они в Москве. А Соколовского, с которым живем в одном районе города, я тоже не видела давным-давно. Слава Богу, хоть с Катей, его женой, три года тому назад виделись и три дня тому назад перезванивались.

Отвечая одному френду, я сформулировала, почему большинство терпело сталинские репрессии. Когда боится один — это просто страх, когда боятся все — это миф. А Миф — это регулятор поведения, он обходится с нами, как кукловод с куклами.

Вчера написала две картиночки.

2 сентября. С утра написала “Бегство в Египет”. Еще Слава советует написать чудо с умножением хлебов. Он мне набросал словесно композицию, но боюсь браться за столько сложную вещь...

Продолжаю читать Гениса:

“В Японии до сих пор ставят камни с вырезанными на них знаменитыми хокку в тех местах, где они были написаны”. А древние греки хронологическую таблицу вырезали на мраморе на площади, чтоб люди просвещались:

Год 1432 до н.э. Царь Минос, сын Зевса, воцарился на Крите... (До нашей эры — это в книге “Занимательная Греция” переведено время на современный язык).

Хорошо бы в Перми поставить камни с вырезанными на них стихами Пастернака и Мандельштама, Решетова и Кальпиди...

На рынке меня окликнула Нина С. Мы где ни встанем, везде нас вежливо отгоняют:

— Загораживаете товар.

Слава: это нужно вставить в пьесу или сценарий.

Нина только что с дачи. Сказала трехлетнему внуку:

— Не бойся пчелы. Она садится только на цветы.

— А вдруг она подумает, что я цветок?

После того, как унесли шашлык от мангала, этот внук подошел и стал пристраивать веточку над углями.

— Что, Миша, хочешь шашлык жарить?

— Нет, это я так, для вдохновения.

3 сентября. Новое письмо с угрозами: с адреса trosheva_lena. Вот ключевая цитата: “БОГА ВЫ ОЩУЩАЕТЕ ГОРАЗДО МЕНЬШЕ, ЧЕМ НАС. ЕГО НЕТ, А МЫ ЕСТЬ. СДЕЛАЙТЕ ПРАВИЛЬНЫЙ ВЫБОР”.

4 сентября. Пока буду в ЖЖ под замком — то есть только для друзей. Но теряю более двух тыс. читателей, которые привыкли заходить каждый день да через день... а что делать...

С утра говорю белой фиалке, которая изобильно цветет, чуть ли не 40 цветков:

— Хорошо тебе — соседняя фиалка без цветов тебе не угрожает, не завидует.

Оба со Славой плохо спали, перебои в сердце. Но готовимся к причастию, надеемся выстоять.

Вчера звонила мне Х. К слову рассказала, что ее грабили уже 3 раза: на Рождество, на Пасху и на Троицу, когда она уходит на всенощную. Забирают только компьютер и принтер, на которых она пишет статьи о православии. Рядом лежит золотое кольцо — его не берут. Одновременно на мобилу посылают СМС-ки мерзкого содержания. Говорит: терплю, молюсь.

Звонила я вчера правозащитникам. Марголина в командировке, Аверкиев говорит, что ничего не надо бояться, что это специально, чтобы меня морально убивать.

Беру в постель вечером почитать две книги. Слава:

— Я тоже люблю читать сразу две книги. Это похоже на стрельбу по-македонски. Т.е. с двух рук.

Хокку:

Когда черствый хлеб —

Сердца помягче.

И наоборот.

Слава предлагает написать картину “Наш рассказ”. Там будет цветок — рукой машет, улыбается, мы рядом стоим: Слава с лопатой, я с лейкой.

7 сентября. Меняя адреса, говорю:

— Пушкину тоже анонимы гадости писали — в рогоносцы записали. Так что... я с Пушкиным на дружеской ноге.

— Не с Булгариным же себя сравнивать, — ответил муж.

8 сентября. Видели по ТВ “Ревизора”. В то время, когда городничий советовал часть больных выписать для ревизора, позвонила Н.Н. из Москвы — она лежит в больнице, там проверка, и половину больных выписали, потому что на одного больного нужно 7 кв. м.

Слава:

— Когда же пьеса “Ревизор” перестанет быть актуальной?

— Видимо, никогда.

Вчера стою в аптеке. Входит мужчина с пластмассовым баллоном, лет пятидесяти, просит воды: машина вскипела.

Дама, изысканностью похожая на актрису Юлию Борисову, начинает вокруг него приветливо суетиться:

— Да краны-то у нас в узких раковинах! Ваш сосуд не войдет. Но попробую найти шланг.

Нашла, налила. Он ворчит:

— Как вы с пожарниками находите общий язык. Интересно.

— Да у нас тут одни женщины.

— Вот поэтому я к женщинам все хуже и хуже отношусь, а к концу жизни — совсем плохо.

После такой благодарности он ушел.

Высокий, здоровый, помощь получил. В чем же дело?! Мама не учила его говорить “спасибо”?

Вчера начала писать картину “Наш рассказ”, где р-з в виде цветка машет рукой-листом. А мы стоим: я с лейкой, а я с лопатой.

Был П. с тортом. Слава:

— Читаю “Занимательную Грецию”. Как представлю, что будет книга “Занимательная Россия”, — обидно!

— Я тоже перечитываю. В Элладе всего 5% населения были полноправными гражданами. На остальных — женщин, детей, рабов, метеков — демократия не распространялась. (Я)

П.:

— А в Древнем Новгороде сколько процентов?

— Про него мы знаем меньше, чем про Грецию.

— Он больше пережил. Иван Грозный там больше турок и персов в Элладе побуянил. (Я)

— Армяне — монофизиты. Это уже недалеко до катаров.

— А катары — это кто?

— Это те же татары, только на букву К.

Слава:

— Точно, монофизитство близко к исламу, который говорит о полностью однородной природе Бога.

О Достоевском:

— Я впервые тогда задумался о коммунистах. Раскольников убил, и мы его осуждаем всем классом, а коммунисты столько народу поубивали, и это классовая борьба. (Слава)

— 90% школьников не читало роман и не задумывалось. Для того его и ввели в программу, чтобы сделать прививку против мышления... (П.)

— А ведь до “Преступления и наказания” я безоглядно верил в будущий коммунизм, что люди будут как греческие боги или титаны, от их чувств могучих звезды начнут зажигаться! И потом ведь продолжал верить, но вперемежку с сомнениями. На уроке обществоведения я сказал, что люди будут как боги, а мне: “Прекрати, это богоискательство!” (Слава)

— Волнует, почему на камнях изображены люди на травоядных динозаврах.

Слава предположил, что в той южноамериканской цивилизации сам режим (обряды) приема галлюциногенов вызывал включение генетической памяти. Общие крысоподобные предки всех млекопитающих жили во время динозавров.

— Апофатическое определение Божества похоже на соответствующий подход в джнани-йоге: нети.. нети... (не то... не то...) (П.)

10 сентября 2009 года я закрыла свой ЖЖ, получив очередные угрозы.

* * *

Журнальный зал | Новый Мир, 2010 N6 | НИНА ГОРЛАНОВА, ВЯЧЕСЛАВ БУКУР

Горланова Нина Викторовна и Букур Вячеслав Иванович родились в Пермской области. Закончили Пермский университет. Прозаики, эссеисты, печатались в журналах “Новый мир”, “Знамя”, “Октябрь”, “Звезда” и др. Живут в Перми.

Рассказ

Осень, потирая руки, приближалась к мичуринским садам.

Клара проснулась и снова закрыла глаза: “Зачем купила этот пододеяльник с египетскими мотивами — под ним как в саркофаге!”

— Нефертити, — заискивающе сделал комплимент муж.

— Вогулкин (так она называла его), я беру это белье только на дачу… ну, что делать, я и братья без отца росли, дед-инвалид на шарманке играл у рынка — выбросить ничего не могу!

— Вы не поняли меня, крутые плечики! Рассолу бы...

Она встала и встретилась с собой в зеркале: да, похожа на Нефертити, только с близко сидящими уральскими глазками.

Ее братья-близнецы тоже проснулись — в другом углу дачного скворечника. Вот если бы у Нефертити были братья-инвалиды и долго бы размышляли над своей непростой судьбой, то они схожи бы оказались с братьями нашей Клары.

Генюся, простая душа, уже рассказывает сон: привезли Чудотворную — в золоте-жемчугах, и вот люди выбегают, прямо из реанимации, все в трубках — исцелились!

— Вчера в новостях было: везут к нам эту икону, — вспомнил Борюн.

— И мы с тобой как побежим! Потом ты спрашиваешь: “С чего это ноги такие здоровые?”

Близнецы принялись надевать ортопедические ботинки.

В это время их шурин Вогулкин с жизнеутверждающим шумом втянул стакан рассола:

— Етитское мясо! Руку протянул — ртуть бьет в руку. Ногой двинул — ртуть в ногу.

Клара очищала вареные яйца:

— Богородица-то мне помогает, особенно против пожарников. Как придут подкормиться…

Вогулкин принялся загружать картошку в багажник “москвича”, покраснев всей лысиной.

— Осторожней мимо ласкового крыжовника! — попросила Клара. — Он и так год болел после смерти мамы… А уж как бы она радовалась нашей машине! Так и звучат в ушах мамины слова: “Как вывезти картошечку, нашу кровиночку!”

По уральскому небу плыли пушистые упитанные щенки.

Близнецы вслух сожалели, что похолодало и на даче им уже не ночевать. Клара — как всегда за рулем — молчала. Въехали на шоссе.

— Сон не могу забыть, — крутился Генюся. — А вдруг Чудотворную в натуре мимо провезут… и мы исцелимся?

Вогулкин успокоил: инвалидность по-любому не отберут — вторая группа уже навсегда, как в справках сказано, а милостыню просить — придется представляться вам, здоровяки.

— По системе Станиславского, — добавила Клара.

Вогулкин загоготал.

Его гогот имел такое свойство: всем вокруг хотелось чересчур жить — посадить еще десять кустов ласкового крыжовника, усыновить троих и даже, может быть, сделать кому-то искусственное дыхание…

— Вот когда этот дуб уральский в восьмом классе в первый раз загоготал — родителей в школу вызвали, — сообщила Клара младшим братьям. — Роза Валерьевна сразу за валерьянку!

На привокзалке Вогулкин каждому из братьев сунул по корявой палке.

— Больше часа не стойте, — эмвэдэшным басом распорядился он. — Продует, а первую группу инвалидности — сами знаете — дают за три дня до смерти.

Затем он направился в свой милицейский пункт (год назад он стал пенсионером и теперь выходил только на суточные дежурства). Внезапно ему стало жаль близнецов — за курино-обглоданный вид, и он пару раз оглянулся. Тут и Клара оставила руль, подошла к Генюсе и зашептала:

— Все исцелит доктор время, доктор время…

“Ласковый ты наш крыжовничек”, — подумал брат.

Борюн только покачал головой: опять приступ дошкольного воспитания у сеструхи.

Клара поплыла к машине — зебры мирно паслись на подоле ее черной юбки.

Генюся в ту же секунду восьмиобразно закачался — к нему приближался прекрасный миг, когда он становился ДРУГИМ.

— Подайте, сердешная! — испепеленным голосом протянул он.

Сердешная — с ребенком на руках — сразу достала десять рублей. Из ее рта наносило лимоном жвачки, а малыш хныкал и ловил смятую десятку.

— Еще муха-то сегодня восемь раз меня укусила, людоедка, — в нагрузку пророкотал Генюся.

Но не получил больше ни копейки.

— Ты чего? — поперхнулся Борюн. — Какая муха, когда осень!

Ну да, осень. А что делать, если захотелось сейчас — очень сильно захотелось — сказать что-то единственно-причудливое!

Борюн понял: брат в уголке сознания уже ловит новую скоморошину.

Зато у него — Борюна — есть вот что! И он затянул слабым чистейшим голосом:

В лунном сиянии снег серебрится,

Вдоль по дороженьке троечка мчится…

На “динь-динь” Генюся осторожно вошел в песню баритоном.

Мимо проходящая дама бросила на них взгляд, будто вот-вот всех арестует. Кстати, недавно на Вогулкина спикировала одна похожая. Работает тут в киоске, в тоннеле… Но он отбился — все-таки милиционер. И только Борюну сказал: “Хочется закрыть глаза и никогда, слышишь — никогда! — больше не видеть ее бронебойной красоты”.

Вышел из “ауди” мужчина в костюме цвета голубиной шейки. Закурил у киоска “Роспечать”, молчаливо излучая: “Прошу вас, посмотрите, как я разбогател, как я одет, по-голливудски небрит… Ах, не замечаете! Я, суки, сейчас вас всех разнесу!”

— Ну, как сегодня дышит индекс Доу — Джонса? — спросил его Борюн будто бы мимоходом.

Тот всхохотнул и подал пять рублей.

Бабушка, которая торговала семечками, шепнула: мол, радуйся — такие и пять рублей редко дают, а тебе выпало счастье.

— Ласковое слово слаще мягкого пирога, — ответил ей Борюн.

Старушка эта — вся дряхлая-дряхлая, словно из паутинок сотканная, — между тем своего не упустит никогда. И тотчас она закричала как бы в воздух:

— Купите тыквенные — повышают потенцию! Повышают все!

Нежно-серый костюм только рот раскрыл, чтобы сказать “чего в ноздри лезешь”, как тут к нему подошла Эйфелева Башня в широких брючатах до колен, в трепетах и зовах. Он радостно показал ей белые лопаты зубов, открыл дверцу “ауди” и бросил на площадь такой взгляд: ни в каких семечках не нуждаемся.

А тут уже идет-льется девушка с новым веником под мышкой.

— Золушка, когда мы увидим вас в белом платье на балу?

Золушка посмотрела на братьев на предмет утилизации, вздохнула и дала два рубля.

В это время сестра Клара долго по лопухам обходила черную кошку: ты мне не перейдешь дорогу, не перейдешь, ведь сегодня нужно оказать очередное уважение пожарникам… Мимо проскрипел старыми ботинками дворник. Хрущев стучал ботинком по трибуне… как бы это приспособить для рекламы?

В окне своего магазина Клара отразилась вплоть до зебр на черной длинной юбке.

— Возраст, возраст, кто тебя выдумал! — прошептала Клара.

Ее уже ждали два милиционера:

— Срочно тысячу рублей!

— Тысячу?

— Это ведь даже не мелочь…

Клара всмотрелась: странно, что незнакомые лица! И словно где-то мелькали уже они — да, мелькали — в школьном времени. Был в седьмом “б” Саня Крыж — тоже топтались зубы друг на друге. С серьезным видом говорил такое, что вся школа повторяла! “Интеллигент — это тот, кто в кроссворде все слова знает”. А один раз в летние каникулы она ездила

к тете Варе в деревню, так Крыж град собрал! Да-да, крупные градины сохранил в морозильнике, чтоб ей показать. “Гляди, — говорил, — они как маленькие черепашки летучие”.

За это Клара смилостивилась: разрешила себя поцеловать… Его губы были крепкие, как грибы! Но в восьмом классе пришел Вогулкин с его божественно отвисшей нижней губой…

Она уже отключила сигнализацию, открыла магазин. Незнакомцы — тенью за ней.

— А ведь всегда вы брали по пятьсот.

— Наш начальник делает ремонт.

— Сейчас позвоню мужу — узнаю, какой там у Груздя ремонт.

Зубы вдруг сильнее затоптались:

— Штраф за кривой ценник — пятьсот! И мы не виделись. А если скажете — в суд подадим, что позорите (вдох) честноеимяработникаправопорядка!

Длань Господня, где ты?.. Да ну их! Черная кошка, хорошо, что я тебя обошла… Впрочем, как говорил вундеркинд Вадик в ее выпускной группе:

“Черные кошки — это ерунда, а вот возвращаться не надо. Пушкин вернулся за шубой, и его на дуэли убили…”

Клара ушла из детсада, только-только заняв третье место на конкурсе “Современный воспитатель”.

Дело было так. Дети в ее группе обрадовались: наконец-то даже взрослые поняли, что Клара Васильевна — настоящая царица детсада. Но почему не первое место! Как помочь?

В это время штукатуры пошли закусить, и в сильной жажде чуда Вадик нашел медный купорос. Трое мальчиков и две девочки выпили его, глубоко вдохнули синего неба и стали ждать, когда получится волшебство. Ведь у Гарри Поттера получалось!

Ну и у них получилось: полетела зеленая пена из всех отверстий организма. Почти трезвые штукатуры запаниковали, Клара умоляла “скорую помощь” приехать быстрее, и, в общем, всем повезло: детей быстро откачали.

Но тут еще вот такое тянулось параллельной ниткой. Лучшая подруга — тоже “царица”, но другой группы — зашла в подготовительную Кларину группу забрать свою Ариночку. А старая нянечка по-простому так вылетела. Эта нянечка обожала Клару за один совет. Когда долго не звонила дочь нянечки, Клара научила дать той телеграмму: “Если не позвонишь — твою кошку утоплю”. И дочь позвонила из своей из столицы. Так вот нянечка эта радостно как закричит:

— Кларка-то наша! Третье место взяла!

Обомлела лучшая Кларина подруга — повернулась, волоокие слезы источая, и умчалась. И забыла дочь забрать.

А после — перестала здороваться с Вогулкиным и Кларой: пусть задумаются о своей пронырливости.

Но после купороса она спохватилась — и снова:

— Здравствуй! Какой ужас! Как дела?

Она еще потому так подобрела, что ее Ариночка отвернулась от зеленого волшебного вещества. Мать целовала ее, приговаривая без конца: “Да ты мое розовое-голубое!”

Вогулкин тогда жене сказал: все, уходи — в тюрьме тебе уже некого будет воспитывать.

— Да-да, я уйду — нынче дети не отличают реальность от виртуальности.

Братья ей кивали, а Клара благодарно обещала:

— Да и вам хватит стоять на привокзалке. Я магазин открою — две путевки в Ключи куплю.

И открыла она магазин. Сколько нужно было из кредита занести по нужным кабинетам, туда и сюда, — это превзошло все ожидания. Скажем только, что Вогулкину пришлось продать акции, что достались ему от родителей.

И это притом что он давил на разные связи в своем МВД, а связи только кряхтели, то поднимая густые брови, то потирая задумчиво красный нос:

— Совсем эта банда озверела. Уже никого не боятся. Ведь недавно двоих посадили! Так остальные стали еще больше заглатывать.

Клара смотрела на покупателей по привычке — как на разновидность детей. Главное — увлечь и повести! Креатив прямо-таки бил упругим фонтаном и превращался в приятно шуршащий ручеек. Но у Клары не хватало пальцев на руках, чтоб учитывать расходы:

— Новая партия обуви, зарплата, налоги, аренда, выплаты по кредиту, пожарные, санврачи и так далее — накопить на путевки не получается...

— Обуть обутого очень трудно! — кивали братья. — Это раньше покупали все и пели: “Хорошо тому живется, у кого одна нога, — вдвое меньше обувь рвется...”

В Турцию за обувью она вырвалась только один раз — турки вдруг сами добежали до Москвы, расселись по офисам и стали манить горячим глазом: ханум, не ходи к нам туда, ходи сюда, заказывай!

— Анкара — столица у нас. А Стамбул — то же самое, что у вас Петербург, — ласкает слух Кларе один молодой турок, похожий на Аполлона.

Но россияне — опять вдруг — метнулись к китайской обуви, впрочем, как и весь земной шар. Раньше они старались купить прочную дорогую обувь на много лет, вот над этим и суетились в районе Стамбула. А теперь важнее — очень модная и очень дешевая обувь от сынов Поднебесной.

Белокаменная отпала и вместе с ней горячие турецкие взгляды, которые изредка нужны в жизни.

“Обувая, я не делаю людей добрее или умнее”, — думала Клара. А в детсаду она миллион сказок сочинила, когда кто-то не хотел перейти с бейсболки на осеннюю шапку или плохо ел суп. Дети в ее группе лет с четырех понимали уже, что в каждой сказке должны быть противники главного героя. Ждут-ждут, когда же будет страшное, подсказывают: “А в это время Карабас Барабас подслушал и украл все”… Все дети Проппы. Но важнее другое: победа над страшным! Они учились вместе спасаться к концу каждой сказки. Дети становились храбрее и щедрее, а Клара — терпеливее (ее травила одна шизофреничка-родительница, писавшая на нее доносы на девяти страницах школьной тетради, да и сама заведующая через день произносила: “У меня лисий воротник пахнет прогорклым жиром. Неужели кто из нашего коллектива мне его мажет?”).

Борюн и Генюся в это время обсуждали, куда бы уехать, чтобы не столкнуться с чудотворной иконой.

— Давай к тете Варе, там точно не попадем под исцеление.

— Клару предупредим из такси.

От одной этой мысли, что не будет этого часа на площади, ноги еще больше подкосились.

Тут прошли тучей люди с электрички, и эта туча разразилась осадками в виде мятых бумажек и монет. Братья очнулись и наспех запели:

Четвертые сутки пылают станицы,

Потеет дождями донская земля...

Не падайте духом, поручик Голицын,

Корнет Оболенский, налейте вина!

— А может, на дачу? — спросил Борюн.

— А если ночью заморозки? Все-таки к теть-Варе.

Тетя Варя была дома. Она ответила им по мобильнику, как всегда, криком:

— Зоря, Зоря, не лезь, видишь — я отвечаю… Да приезжайте, уж давно пора!

Братья купили в киоске две жестянки чаю с важной надписью “Граф Грэй рекомендует”. Таксисты все были давно родные — они рвали братьев друг у друга и снижали цены.

В эту минуту подъехал Спиридоныч, который гордился своим старообрядческим отчеством. В этом было что-то надежное, хотя машина у него старая и бренчит иногда, словно говоря: “Болит у меня где-то в районе сердца”.

Зато он часто подвозит Генюсю и Борюна, несмотря на то что их дом виден с привокзалки.

На всякий случай Спиридоныч сделал лицо безразличным, когда услышал:

— На каком расстоянии от города заканчиваются чудотворные лучи от Почаевской? А вдруг до теть-Вари долетят? Говорил я тебе, толмил я тебе: лучше на дачу!

Вдруг машина заглохла.

— А вот и приехали. С зажиганием какая-то шняга непонятная.

Генюся приоткрыл дверцу: самолеты все время по касательной влево скользили к аэродрому в надежде прикорнуть после длительного перелета. А один, вытянув алюминиевую шею, поднялся и начал мучительно выгребать против ветра.

— Пора и нам грести, — сказал Борюн. — Попробуем голосовать.

“Тачка” какой-то деталью жалобно тенькнула: простите, православные, что-то я сильно того — прихворнула.

Спиридоныч помог им по частям выбраться из салона. Разминаясь, ковыляли по обочине взад-вперед и голосовали.

Непонятные птицы тут залетали, разноцветные, прокашливаясь, как будто хотели запеть хорал.

Скрюченных братьев никто не брал. Они ковыляли дальше. Замерзли. Попрыгали.

И вдруг побежали, торопясь, из города.

...........................................................................

— А почему мы бежим? — остановился и спросил Борюн.

Генюся молча показал дрожащим пальцем на ноги.

Спиридоныч махал им и разевал рот. Через миг ветер на блюдечке принес его слова:

— Заработало зажигание! Сюда! Сюда!

Когда они приблизились, услышали бодрый репортаж по “Авторадио”:

— В эти волнующие минуты машина с Почаевской чудотворной иконой въезжает в наш город. Взволнованные трудящиеся, то есть, простите, православные встречают ее цветами, поклонами и слезами радости! Вот один отбросил костыли…

Позвонила Клара:

— Вы где? Что-то я волнуюсь.

— Поздняк метаться, — плывущим голосом ответил Борюн.

А Генюся, словно оглушенный мешком с горохом, ничего не говорил. Он только смотрел на неизвестно как выросшие на обочине лиловые цветочки и скреб щетину. На что они похожи? Вот у теть-Вари есть вышивка, на ней птица сирин, а вокруг — один к одному — такие же лиловые цветочки.

Спиридоныч смотрел на них и как ни отбивался от новых чувств, но все-таки они в него влетели.

— Поворачивай домой! — властной рукой показал ему Генюся.

На шоссе Космонавтов два алконавта, сухих и жаждущих, бросились под колеса.

Спиридоныч заскрипел тормозами и зубами в том смысле, что их никакое чудо не берет. А те встряхнулись и бодро побежали по своим алконавтским делам. Раскрыл таксист рот, чтобы выпустить привычную стаю черных слов, но сегодня они только выглянули из его рта и спрятались. Сегодня им не очень хотелось. И он улыбнулся всей корой лица.

— Алло, сеструха, привези нам нормальную обувь сорок второго размера!

Так было все хорошо: ДЦП, пожизненная вторая группа… Куда же теперь?

Обсуждают: дальше притворяться нищими? Когда столько здоровья!

— Помните? — вскрикнул Вогулкин. — У нас недавно в ванной вырос… арбуз! Семечко упало за край, на доску, проросло: длинный — пять сантиметров — стебель, два листа, вниз идет корень большой. Это и было к чуду...

Клара наконец выложила заветное:

— Я вернусь в детсад — к ребёнышам, а магазин — вам, Борюн и Генюся.

— Да? У, денег заработаем, театр народный откроем, как этот — Станиславский...

— Зачем? Лучше театр частушки, как у тети Вари в селе!

...К братьям в магазин пришел пожарник. А был уже кризис.

— Никакой прибыли нет, нечего дать, — выдохнул Борюн.

— Не надо мне показывать свой язык в крапинку, — обратился к цветку орхидеи пожарник. — Тогда оформите моего брата на полставки. С вами же чудо случилось, что вы жмотничаете? Как вам не стыдно!

В этот миг у Клары в группе один шестилеток говорил другому:

— Писимист — это который всегда писается от страха...

Журнальный зал | Волга, 2011 N3-4 | Нина Горланова

Нина Горланова

Родилась в деревне Юг Пермской области. Окончила филологический факультет Пермского университета (1970). Работала лаборантом в Пермском фармацевтическом и политехническом институтах, младшим научным сотрудником в Пермском университете, библиотекарем в школе рабочей молодежи. Методист в Доме пионеров и школьников. Автор десяти книг прозы и многочисленных публикаций в толстых литературных журналах (“Новый мир”, “Октябрь”, “Знамя”, “Урал”, “Волга” и др.). Живет в Перми.

Зеленая клякса

Рассказ

– Интонация, господа, интонация! – воскликнул Пригов.

А его приятель кормил со своей вилки соседку в платье со скорпионами (рисунок такой), показывая, сколько можно выпить: чуть-чуть.

Много было вброшено загадок: а это чьи стихи, а вот это…никто не уступал натиску банкета.

Обозначу место действия: немецкий город Ф.

Время – начало двадцать первого века.

На конференцию тогда собрались слависты со всего света. Когда буйные пляски концепций закончились, начался литературный вечер, для которого и были приглашены писатели. И наконец грянул раблезианский банкет в огромной профессорской квартире.

Я вышла на лоджию, и сразу рядом оказался Костя Белов, похожий на всех американских президентов сразу. Впрочем, я слышала его подвыпивший голос еще за столом – как он воевал в Афгане. Подвинул рюмку: вот тут стоял пулемет… голосу него глуховато-умный, с бархатцами словно.

– Была засада в пустыне… на день нас забросили, а пробыли три. По рации сообщаем в штаб: уже умираем без воды. А те свое: сщас-щас появятся моджахеды. Стояла такая тишина – ни зверей, ни птиц, ни насекомых. С тех пор я не люблю тишину. На третий день на нас набрел караван торговцев водой. Мы показали им оружие и забрали воду. И это, конечно, не прибавило к нам любви местного населения. Моджахеды так и не появились.

Женщина с волевым подбородком – это его жена, вспомнила я (они похожи). А рассказывал он гениальной славистке Д. (агрессивный макияж, гегелевские круги под глазами).

– Какие-то серебряные проволоки у нее на шее. Красиво, но будто из петли вынули, – сказал он про Д., когда мы стояли на лоджии.

При этом он страшно морщится, но это ему идет.

– Мне вообще одна читательница подарила браслет с черепами из слоновой кости – пришлось потихоньку выбросить, – ответила я. – И давно ты в Германии?

– Дочь вышла замуж за немца. Зятя зовут Петер. Здесь много нас – из союза. Всегда профессор приглашает на писательские вечера и банкеты.

– Дочь сегодня с тобой?

– Была. Они с женой сейчас домой пошли – устали. А я еще на концерте семафорно маячил тебе из зала, но в это время ухнул Пригов, изображая кикимору, и чья-то дочка громко заплакала...

– Ты же иврит учил… я думала, что уедете в Израиль.

– Нет. Иврит я учил для поездок на Мертвое море… псориаз открылся – внезапно после одной истории… по службе.

Костя, майор в отставке, целый год ходил к нам учить иврит, но больше обсуждал с мужем мемуары про Афган. Критиковал практически все, что читал: в составе такой-то части не было такого рода войск и т.д.

– Один сержант пишет, что он воевал в той же части, что и я. Я его не помню, хотя все сержанты у меня как наяву. Он описывает, как убил снайпер лейтенанта – в ответ на работу пулемета. Помню этот случай, только пулемета в тот день у нас не было – он был на другом участке.

Я не исключала, что аберрация памяти у самого Кости, хотя остальные его рассказы поражали деталями, которые нельзя придумать.

Например:

– Однажды четыре “вертушки” играли в догонялки. Задний вертолет пикировал, набирал большую скорость и обгонял всех. Тогда отставшие спохватывались и делали то же самое. Причем двери открыты, жара, и солдаты высовываются, машут друг другу, орут, показывают кулаки, неприличные жесты…

– Видимо, во время войны нужны такие игры, типа инициации, – сказала тогда я, – Нужно отвлечься от ужаса смерти. Регулируемая опасность лучше неожиданной.

Вернемся к банкету. Уже все пели:

– Меня мое сердце

В тревожную даль зовет!

Кто-то стал выслушивать сердце гениальной славистки с озабоченным видом: в самом ли деле там страна родная? В самом ли деле зовет?

Впрочем, банкет вдруг закончился – все отправились гулять по ночному городу.

Ночь была не немецкая, а чуть ли не итальянская.

Говорили все по-русски, только два американца беседовали с Приговым по-английски.

Поплыл звук католического колокола, как бы предназначенный от века.

Мы вплотную подошли к собору и увидели несколько ящичков в стене, как в письменном столе.

– Для чего они? – спросил Пригов и потянул один.

В нем мелкие монетки. Наперебой все стали предполагать, что какие-то бедные люди могут взять эти евроценты, чтобы не было стыдно; или, наоборот, положить, чтобы купили для собора что-то. А до этого – напоминаю – был банкет, и каждый выпил свою меру прекрасного южнонемецкого вина. Поэтому Марина с воодушевлением сказала:

– Представляете: выдвинем другой ящик – а в нем ангел!

– А на ангела что можно купить? – спросил Пригов.

– Кстати, я еще в Афгане стал замечать, что ненависть губительна, даже к врагу. По некоторым было видно, как они ненавидят душманов. Именно такие чаще и гибли.

Так Костя начал свой рассказ. Сразу признаюсь: я не буду делать вид, что понимаю до тонкостей все эти выражения (“Позиционная война”, “На плечах противника”, “Встречный бой”, “Разведка боем” и т.п.).

– Мой отец когда-то работал с Черненко, – издалека, слишком издалека, шел рассказ Кости.

– С тем самым Черненко, который Генсек?

– Да. Он одно время был секретарем по идеологии в Пензе. И отец мой там же работал. И вот я из армии написал письмо Черненко, когда он стал генсеком… непросто было предотвращать прорыв душманов на нашу территорию – в Узбекистан. Нужно было громить их отряды далеко от границы. А вертолет может взять керосину только на два часа полета. Далеко залетать нельзя, а надо… Так умельцы придумали запасной алюминиевый бак. Но! Стенка его пробивается любой пулей, и тогда вертолет превращался в летающий крематорий… Ну и Черненко позвонил в наш штаб: “С вами Черненко разговаривает” – “Какой Черненко?” – “Тот самый”. – “Константин Устинович?!”

– И тебя позвали к телефону?

– Еще бы не позвать! Позвали. Мы поговорили. Черненко спросил: как отец, то-се… После этого меня стали повышать по службе. Стали повышать, но одновременно ждали, что и я им помогу. Но тут Черненко скончался…

Я все же спросила Костю про баки: заменили алюминиевые баки? Оказывается – нет.

– Зря я писал Черненко! Зря… втравили меня в такую историю…

Костя уже жил в Москве (началась перестройка), вечером звонок. В дверь вваливается тяжело раненный Никола – сослуживец по Афгану (прозвище Могикан, простое солдатское лицо):

– Костян! Ничего не спрашивай. У меня семь минут. Запомни два слова: зеленая клякса. Теперь все – прощай. Посмотри внимательно, чтобы не было крови.

И снова заковылял к лифту. Крови нигде не было. Костя посмотрел в окно: раненый перековылял через дорогу, никто – вроде – его не хватал. На самом деле спецслужбы не носятся, как в сериалах, на черных бешеных машинах.

До этого Никола менял цвет волос. То зеленоватый… то вдруг блондин, то рыжий, то брюнет. Думали уж всякое про него. А на самом деле оказалось: жена у него парикмахер – на дому красит клиенток, краска остается. Она говорит мужу: “Давай на тебя смажу, у меня будет новый муж”.

Вдруг после этого появления раненого Николы последовал взрыв активности коммунальных служб: по всему дому, но потом оказалось по всему кварталу – проверяли то газ, то свет, то водопровод. Костя уже понимал, что искали кровь на полу…

Когда все утихло, Косте позвонил по телефону другой сослуживец с просьбой помочь устроиться в столице. А был этот другой – контрразведчик. Еще однажды уверял Костю, что во время сложного разговора с агентом потерял два кило веса. Почему ему нужна помощь… не ясно.

Встретились на лавочке. Контрразведчик уговорил:

– У меня такое есть во фляжке – на 24 травах, ты просто ахнешь.

Выпили. Контрразведчик и говорит:

– Давай слово.

Костя с облегчением подумал: вот сейчас скажу им, и они отстанут от меня со своей кровавой абракадаброй.

– Зеленая клякса.

Взгляд собеседника остекленел, изо рта его посыпались названия цифр. Костя подумал: ну, все это я не запомню, надо выпрыгнуть из этой истории.

Стал прикидывать, как бы ему из Москвы слинять.

Сослуживец уже отбарабанил свое и удалялся.

На другое утро Костя проснулся и с ужасом понял, что помнит все слова и все цифры. На самом деле, были сильные травки во фляжке.

– Помню: иду по улице, идут дети и едят снег – счастливые! Лет девяти. Как я им позавидовал!

Через какое время на Костю вызывает начальство! Проложили коммуникационный канал – по нему человек должен пройти. Кабель был бронированный (чтобы мыши не прогрызли). За ночь этот кабель украли. Начались допросы.

Потом все утихло.

Вдруг снова вызывают Костю:

– Ваше дело забрызгано водой. Все расплылось. Зайдите еще раз, мы заново запишем ваши показания.

Водой? – засомневался Костя. Наверное, водкой. Праздновали очередную благодарность, рука дрогнула… У них там все стены в рамках, а в каждой рамке – благодарность.

– А притом вызывал Кешка Иванов, с которым перед началом войны с Афганом я служил на узбекско-афганской границе. Внешне этот Иванов – лошадь, вставшая на задние ноги, но лицо светлое… Тогда афганские пастухи будто нечаянно выгоняли свои отары на нейтральную полосу, где была невыеденная трава. Стрелять нельзя, поэтому мы БТРами их вытесняли. Ну, всегда трех-четырех овечек нечаянно задавим, в ведрах баранины наварим. Они особой курдючной породы, нежный жир. То бишь свои были в доску! А тут допрос за допросом… Уже мое поведение называет беловщиной! Мол, что же я скрываю…

– А ты что?

– Я молчу. Я же не знаю, в какую историю влип… А Иванов переходит порой на ласковый тон: мол, помнишь, на высотке душманы, а тут, в распадке (пошла в дело желтая салфетка), нас “вертушки”, суки, высадили, побоялись дальше лететь, а потом говорили, что ошиблись. Мы бежим, я волоку плиту от миномета, она восемьдесят кило, а нас уже стали обстреливать…

– А ты?

– Я не покупаюсь, молчу. Он начал угрожать. Я только стараюсь его не возненавидеть. Чтоб не пропасть совсем… И вдруг Иванов исчез. Совсем. Ищут его. Нет его. А нужно тебе сказать, что на войне у нас появились свои поверья. Что есть солдаты, приносящие несчастья. Сами они выживают, а вокруг все гибнут. Роты стараются перепихнуть его друг другу. В конце концов он оседает где-то в прифронтовой полосе: писарь, водитель. Точно так же верили что есть, якобы, носители удачи: с ним рядом снаряд упадет и не взорвется; пошли в атаку на дзот – у вражеского пулеметчика заклинило пулемет. С “везунчиком” стараются поменяться по ритуалу “махнем не глядя”, но меняются с выгодой для него…

– Да, я сама знаю историю двух братьев: во время второй мировой один погиб в первом же бою, а другой – прошёл всю войну минёром и дошёл до Берлина без единой царапины!

– Этот Иванов был везунчик. И вдруг исчез. Я стал подумывать о переезде в Пермь, там родители жены. Подал рапорт, чтоб в отставку уйти. И тут попал в автокатастрофу один наш сотрудник со странной фамилией Дремо. Я помогал жене Дремо забрать тело из морга… и там увидел тело Иванова! Каждый из нас, человеческих существ… в общем, все мы понимаем, что покойник – это не очень веселое зрелище… но все же – это правильных очертаний мясо… а что я увидел… даже тебе не расскажу… То есть пойми: он был лошадь, вставшая на задние ноги, но правда лицо было светлым! А тут все перекошено от страха, рот по диагонали просто!

– Ты уверен, что это был он?

– На сто процентов. У него с годами бородавки стали на лице выскакивать… И почему мне нечаянно якобы его выдали вместо погибшего в авто? Тоже загадка… Случайно ли? Ну, ошибку тут же исправили, а у меня открылся псориаз, я слег в больницу… и тут отставка, мы в Пермь скорее…

– Как – в один миг открылся псориаз?

– Не совсем. Я ехал домой в метро. После того, как мы узнали о гибели сослуживца в автокатастрофе… в общем, жена моя несколько дней не позволяла мне сесть за руль. И вот я еду в метро, слышу “Уберите елку из моих ушей!” – подумал, что снова пароль – отзыв… И все зачесалось, все тело! Но потом оказалось, что в переполненном вагоне везли украшенную елочную ветвь – это приближался День Победы 9 Мая…и елкой попадали в уши людям. Но псориаз все нарастал…

– Дальше я знаю – ты оказался в Перми.

– Но каждый май – перед Днем Победы – стараюсь помянуть Иванова. Первый раз еще в столице я дал во дворе знакомой собаке кусок пирога и сказал:

– Помяни Иннокентия Иванова!

А песик-то понял, съел как-то степенно.

В Перми Костя открыл строительную фирму.

– Не один. Мы с Зуром открыли. Зураб – тоже мой товарищ по Афгану, он в Пермь переехал за сыном тогда…

– Ну помню я Зура, вы же приходили на Новый год один раз. Кто-то его сравнил с пятнистым сладкогубом… красавец!

Помню, как Костя тогда сокрушался: безжалостно уничтожается старина. Бульдозером сносят подряд все: изразцовые печи, редкостной красоты лепнину внутри дома… Ставили фундамент и отрыли двухсотлетней давности водопровод из лиственниц: каждая по 7-8 м длиной, в диаметре полметра и внутри выжжен канал для тока воды… Решили: давайте нарежем несколько колец от бревен – на память. Так лиственницы настолько окаменели, что все цепи порвались на пилах! Можно было бы все это поместить в музей старой Перми, но каждый час простоя для фирмы…ужасно дорог.

– На Западе премируют каждого, кто звонит о находках! А у нас потом будут говорить, что история Перми скудна, что жили здесь какие-то темные люди… Знаешь, Нина, по ходу жизни нарастает любовь ко многому: к истории особенно…

– И все? Ты так и не узнал про зеленую кляксу ничего?

– Слушай по порядку. Вот однажды я прихожу к Зуру в гости, и с экрана телевизора меня уличают: “Потом вы избавились от тела Гарри и покопались в бумагах Джима”…

– Тебя уличают?

– Нет, конечно. Но пойми: я предчувствовал, что продолжается все… что в Перми в покое меня не оставят. Эти слова про тело Джимми просто ударили меня! Хотя они-то ни при чем… да, просто телевизионный детектив… И когда мы выкопали клад – коллекцию древних монет, я понял, что из Перми пора срываться. Что меня арестуют за сокрытие клада, а там дожмут… в тюрьме.

– Господи! Это ведь не баран чихнул – подбросить в старый дом коллекцию драгоценную.

– Так на кону большие бабки были – золото партии!

При этих словах (золото партии) я вздрогнула. И вскрикнула:

– Про золото я писать не буду! Костя, послушай, ведь подумают, что я знаю, где оно… Замучают меня!

И вообще мне это не интересно! Хотя в русской литературе было немного трикстеров (Хлестаков, Чичиков), в советской – Бендер… меня они не волнуют! Я понимаю: Остапа любят, потому что при советах нельзя было предприимчивому человеку себя проявить… только плутовать… честно, мне почему-то не хочется писать о плутах! Почему же мне не интересно писать об этом? Ведь о плутах пишут весело, я тоже стараюсь писать весело… но у меня другая веселость, не сатирическая, а жизнестроительная, что ли…Плута же любить я не могу, а без любви писать уже не хочу…

– Кстати, как ты узнал, что пароль “зеленая клякса” относился к золоту партии?

– Анализировал… читал все… Началось с Черненко. Они думали, что я знаком, значит, могу знать, что я с теми, кто прячет золото партии… Но все же уверен до конца я не был. Пока не дали медаль.

Итак, Костя сразу же сдал государству клад с монетами.

Делать нечего, государство его решило наградить.

Медаль вручали в Москве, телевидение снимало, все честь по чести. Был прямой эфир.

А Костя заранее приготовил табличку с цифрами. С теми цифрами, которые знал. Так и написал “Номер ячейки такой-то”. И когда у него брали интервью, он держал в руках эту табличку. Ее видели миллионы телезрителей.

Теперь убивать-пытать Костю не было смысла… Телекамеру, правда, оттащили от Кости через 30 секунд, но все равно миллионы видели.

Потом газеты писали, что ячейка, номер которой видели миллионы, оказалась, по слухам, найдена пустой. Там лежала для смеха стирательная резинка. Но не скорбите об этом человеке, который первым открыл ячейку. Он проявил чудеса душевной пластичности: тут же выпустил книгу “Как я не нашел золото партии” и продал сюжет Голливуду за 3 млн долларов.

Потом писали, что вся эта линия с паролем “Зеленая клякса” была отвлекающим маневром от настоящих ячеек, где лежала папочка с кодами активации счетов. Но о ней ничего не известно до сих пор.

Перед тем, как нам расстаться, Костя рассказал вдруг еще одну историю из военной своей поры:

– Помню, в Афгане забыли солдата... Погружались спешно в “вертушку”, и ответственный за погрузку офицер ошибся в счете. Только в полете это обнаружилось. Долетели до Узбекистана, заправились и вернулись. Еще с высоты увидели стог, а в нем спит наш солдатик. А поблизости кругами ходит афганский пастушок. Им за каждого живого “шурави” давали тысячу долларов. Обычно ведь как летали – звеньями! Один спускался, а остальные ходили в вышине охраняя. Но тут всего всего один вертолет! Делать нечего, рискуя, спустился, забрал солдата. Пастушок сбежал.

У нашей гостиницы мы простились. Но что вы думаете?! Костя вдруг вернулся и радостно говорит:

– В конце войны стали уже бензиновые двигатели на дизельные заменять – на БТРах. Они меньше горят, и солдаты могут спастись.

28 декабря 2010

Пермь

* * *

Журнальный зал | Новый Мир, 2011 N6 | НИНА ГОРЛАНОВА, ВЯЧЕСЛАВ БУКУР

Горланова Нина Викторовна и Букур Вячеслав Иванович родились в Пермской области. Закончили Пермский университет. Прозаики, эссеисты, печатались в журналах "Новый мир", "Знамя", "Октябрь" и др. Живут в Перми.

– Раньше наша речка наполовину из рыбы состояла, я в классе слышал... — Трофимка надеялся, что мытье посуды прокатит мимо в этот майский денек.

Но не прокатило. Мама повторила просьбу вымыть тарелки.

— Ы!

— Что? — медленно повернулась она.

— Брата сейчас папа везет в каратеистский лагерь. А мне мыть!

— Брат твой тоже в восемь лет начал мыть. И тебя еще ждет аккордеон.

Трофимка думал: брату Васе хорошо было мыть — над раковиной качается и рэп сочиняет: “Дедушка в зеленом был весь, весь…” Он сказал:

— В музыкалке я слышал: в рэпе редко встречаются профессионалы.

— Посуда ждет, но ты готов рассуждать целыми днями.

— Сама ничего не делаешь целые дни.

— О! — ответила мама. — Тогда снимай шорты-футболку — это я тебе заработала! Давай снимай!

Трофимка не стал ничего снимать, а схватил мобильник и вылетел на улицу.

Солнце его встретило, распахнув лучи: иди сюда, сейчас я тебя обогрею. И как припечет!..

Здесь никто не скажет, что нужно мыть посуду, играть на аккордеоне или читать тридцать страниц в день про Хоттабыча.

А вон идет Мила из его же первого “а”, со своим лицом царевны. Увидела Трофимку, показала острые зубы и сбросила с головы венок из одуванчиков.

Только что эти золотые цветы делали ее еще больше царевной — и вдруг уже не нужны и валяются среди пустых мятых банок из-под колы.

И родители мне не так чтобы нужны, думал Трофимка. Есть солнце, качели, турник, сейчас на него залезу на мах, пусть Мила видит…

Откуда ни возьмись, подошел один в леопардовой майке.

— Пошли, поможешь дотащить. За это я тебе дам покататься. Типа, на плоту.

Волочь на веревке нужно было старую толстую дверь. Трофимке не хотелось надрываться, и он сказал:

— Брат обещал позвонить.

— Дыней своей подумай: пока ты тут базаришь, я буду олигарх речки.

Олигарх — совсем другое дело! Сразу страшно захотелось замутить дела с олигархом!

Тотчас они, как бурлаки, потянули за две веревки дверь с узорной табличкой “34”. Это у нее вместо паспорта и фамилии. Родители стали окончательно не нужны. И без них все было: новый друг, плот, свобода! Ура!

Только сил почему-то не прибывает — придется ослабить свою веревку в бурлацкой связке.

— Ща по щам! — сказал Леопардовый.

Трофимка рванул, загребая ногами песок. Он хотел избежать этого “щас”. Кажется, если этот “щас” наступит, не будет ничего хорошего.

И вот пришли. До берега рукой подать, потому что окраина города. Леопардовый командовал:

— Отключи мобилу! Поищем шест — надо чем-то отталкиваться.

Нашли лысую алюминиевую швабру, и Леопардовый протянул свою руку:

— Зови меня Макс. А тебя как? Кажись, Трофим?

— Да.

Макс тут же произнес каким-то новым, солидным голосом:

— Посцым в одно море, чтоб не было горя!

Они встали плечом к плечу и соединили струи в одну лужицу на песке.

И как ведь подействовали эти нужные стихи!

Плот сразу двинулся по течению и теперь волшебным образом уносил их в неизвестность так быстро, что на один миг за поворотом мелькнули то ли Америка, то ли Япония. А дальше вообще синела таинственная деревня Соболи, где когда-то бабушка Трофимки была совсем мелкой и собирала землянику.

Река ощупывала плот своими любознательными волнами, ветер также внимательно трогал их.

Рыбки из серебра с красными плавниками мелькали — это были разведчики из подводного царства. Они передавали сердитые сигналы синим стрекозам: следите за этими пацанами, чтобы не сломали тут всю нашу экологию! А стрекозы привычно усиливали их и слали пятнисто-золотым лягушкам, которые прыгали по-олимпийски с берега во все стороны, разнося новость о вторжении.

Только солнце не захотело быть свидетелем и, схватив первое попавшееся облако, быстро закрылось им.

Ребята плыли, и плыл вместе с ними негромкий разговор. Макс рассказывал:

— Близнецы из второго “б” написали в Европейский суд. Зашибись! Будут училки знать, как нарушать наши права. Прикинь, так много задают. Когда придет ответ — им звездец!

Трофимка добавил, чтобы было красиво:

— Звездец подкрался мелкими шагами.

Они умолкли. В их молчании был такой смысл: вот бы отменили домашние задания вообще, а училок пусть выгонят в уборщицы, чтобы не мучили детей…

“Расскажу родителям — они испугаются. И не будут водить в музыкальную школу — ура, прощай аккордеон!”

— Ну что разлегся! — вдруг сказал речной олигарх. — Твоя очередь работать!

Он стал передавать швабру Трофимке, дверь качнулась, накренилась, число 34 закрыло небо: вот вам за то, что мучили меня, мочили в холодной воде!

Они рухнули в мелководье, и мобильник — такой лох — умудрился бесследно пропасть.

Река оказалась — не как обещала раньше. Дно склизкое, противное, с вечными банками, и вместо мобильника сразу рак вцепился Трофимке

в правую руку.

Они выскочили из воды, бегают — рак не отцепляется, а только дрыгает всеми своими насекомыми ногами.

“Я чуть не утонул, рак вцепился в палец. А внутри уже пусто, но никто не предлагает даже запеканку”.

Колбасы, молока, хлеба! — завопило все внутри. Придется идти домой. А там спросят, почему утопил мобильник.

Макс помог отодрать рака. Потом пробормотал:

— Я этого Шрэка сварю дома.

Однажды, когда Трофимке было лет пять, он нечаянно потерялся, и тогда весь город стал чужим. Хорошо, что быстро удалось найти дом, а в нем — родителей.

А теперь получается: ни родители, ни мир — никто и ничто не радует. Как жить дальше?

Нужно помочь мысли выскочить! Трофимка сжал кулак, двинул локтем вниз и закричал:

— О йес!

И вот пожалуйста: мысль выскочила — это была все та же мысль, что свобода будет вместо дома. Свободный выбор.

А-атлично... Значит, ничего другого больше нет.

Он оглядел двор: что же здесь можно встретить хорошего?

Ничего не радовало гордого, свободного, промокшего человека Трофимку.

— Если что — мой дом вон там! — И Макс удалился, покачивая роскошным раком.

Трофимка остался один.

Двум плакучим ивам возле его подъезда не было до него дела. Они заняты собой: склонились, растопырились своими ветками, дуры свободные, и давай страдать…

Бесколесному “Москвичу” тоже нет дела ни до кого. Вот гад!

И весь двор словно перенесся в огромный телевизор и оттуда не хочет думать о Трофимке. А когда из этого телика он потянул мир на себя, то в нем образовались дырки. В эти дырки проваливалось все нужное, в том числе и Трофимка был почти что там.

Он заметил венок из одуванчиков — брошенные Милой, они сияли по-прежнему, хотя уже вечер. Так далеко они с Максом уплыли вниз по реке. Так долго шли обратно.

Он напялил венок на голову в какой-то надежде, но не превратился в царевича. Несправедливость поразила его: оказывается, ему стали все нужны, а он — никому. Оказывается, венком делу не поможешь. Мир все не родной да не родной, а просто жмот!

Осталась только свободная личность, то есть Трофимка.

— Я личность, я свободен, — шептал он, но ничего не менялось.

Присел за кустом шиповника и угрожающе заплакал — все осталось на своих местах.

Нашел лужу возле клумбы — посмотрел на себя. Не лицо, а комедия между ушей. Так говорила мама про соседа-алкаша.

Изобразил из пальцев гребень, расчесался… Что, кстати, там — в соседнем дворе? Ничего не изменилось? По-прежнему ли стоит мусорка, не найдется ли в ней кусок хлеба посвежее?

Второпях собралась гроза, чтобы показать, как неожиданна жизнь. До того неожиданна, что поесть никто не предлагает. Взамен этого природа предлагала только молнии, которые деловито прошивали тучи. Они совсем несъедобные.

Дыхание всего двора в два раза участилось. Это братья Крамеры отчаянно стали качаться на качелях: они понимали, что их вот-вот крикнут из окна домой.

И братьев позвали. Трофимка вошел за ними, встал у двери квартиры, прислушался. Мама говорила кому-то, наверно, в телефонную трубку:

— Какой ребенок был в полтора года! Смотрел, кажется, Киркорова — тот плачет, поет: “Да, ты покинула меня-а!” Рукой впереди ищет, нащупывает что-то вроде любви… А Трофимка в это время тоже руку тянет, к хорошему дяде на экране бежит: мол, не горюй, я здесь, с тобой!

Послышался громкий голос Милиной мамы (значит, не по телефону):

— В школе им внушают: вы личности, вы должны сами делать выбор, свободный выбор. Ужас! — Вдруг ее голос стал тише. — Кстати, Мила вместо “ужас” все время говорит “пи---ц”… Я сказала Елене Петровне, что дочь стала неуправляемой, и услышала: “Послушные советские дети не успешны! Не вписались в рынок”.

Тут папа Трофимки сочинил рэп про Южную Корею:

А в Корее Южной,

Далеко от нашей страны вьюжной,

Все вписались в рынок,

Все-все,

Хотя до этого были рабами!

В чем секрет?

Да секрет простой!

Секрет простой!

Простой:

Власти там не отстой!

Власти не уроды,

Создали для народа

Хорошие законы!

И не бьют их ОМОНы!

Европейский суд не успеет меня защитить, подумал Трофимка, если я сейчас упаду и умру с голоду. Он подпрыгнул и нажал звонок.

Теперь посмотрим на него глазами родителей: мобильник — ёк (как сказал бы мамин папа), кроссовки навсегда забиты речным илом, футболка порвана, глаза — как красные фары.

Что бы такое сказать, чтобы не влетело и чтобы сразу накормили, подумал Трофимка. Он показал палец с черным ногтем:

— Это рак со мной поздоровался.

— Ты что, на речку ходил? Иди сразу в ванную!

— Мама, не беспокойся: у нас плот усовершенствованный… К ручке двери привязаны веревки, и мы за них держались.

Когда он вышел, чистый и сухой, увидел на столе блюдце с абрикосами.

— Откуда они? — спросил тихо.

— С плота, — ответил папа, превращаясь в другого Трофимку, только двухметрового.

— Плот усовершенствованный, надеюсь? — добавила мама.

— Да, но когда наш сын заболеет — отстанет по всем предметам, двойки пригребут к нему на плоту совершенно не усовершенствованном.

Ох, неужели сейчас расскажет про музыкалку? Папа получил там нагоняй за Трофимку, который сделал свободный выбор и заявил: “Еще раз этот вальс играть не буду! Я свободная личность!”

Еще на днях говорил, что напишет оперу про маршала Жукова, а вот уже не хочет повторить вальс! Теперь преподавательница не рвется, как раньше, подарить ученику свой немецкий аккордеон.

Но отец, видно, не хотел сразить мать этой историей.

Вечером пришли бабушка и дед.

— По Первому каналу видели? Родители сдают непослушных детей в детдом. На время или насовсем.

Трофимка удивился: оказывается, у взрослых тоже есть свободный выбор и они могут сдать ребенка в детдом.

Бабушка подарила внуку очередную книгу про Вторую мировую. Она верила, что он напишет оперу.

— Дерево с листьями к танку… и от пыли немцы с самолетов думали: дивизия!

...Вдруг дед взял с сушилки перчатки и заложил их за очечные дужки:

— Я — монстр рукоухий.

Трофимка сначала радостно убегал от монстра, а потом испугался, что тот не превратится обратно в деда, и взвыл дурным голосом. Дед сразу стал заниматься с ним ивритом.

— И ведь на лету схватывает!

Перед сном Трофимка мечтал: вырасту — стану маршалом, как Жуков, и первым делом закрою все детдома.

Успокоив себя таким образом, он закрыл глаза.

И слышит: на кухне открывается холодильник, достается бутылка, и мама говорит тихо:

— По глоточку.

— Очень тяжело в этом году. Когда Вася был в первом классе, ничего им не говорили про свободу выбора…

Сердце Трофимки застучало ненормально. Чего тебе надо, спросил у него Трофимка. Ты опять меня будешь уговаривать: жалей их, жалей… только так сможешь чем-то обрадовать родителей…

И вот он уже маршал и говорит леопардовому Максу, своему генералу:

— Меня не отвлекать! Я оперу пишу — про Курскую дугу!

Брат Вася запел вдали:

Привяжите к танку

Такую обманку:

С листьями дерево,

Будет пылево,

Марево!

И фашист с самолета решит:

Дивизия наша спешит…

* * *

Журнальный зал | Волга, 2011 N11-12 | Нина Горланова, Вячеслав Букур

Нина Горланова, Вячеслав Букур

Нина Горланова родилась в деревне Юг Пермской области. Окончила филологический факультет Пермского университета (1970). Работала лаборантом в Пермском фармацевтическом и политехническом институтах, младшим научным сотрудником в Пермском университете, библиотекарем в школе рабочей молодежи. Методист в Доме пионеров и школьников. Автор двенадцати книг прозы и многочисленных публикаций в толстых литературных журналах (“Новый мир”, “Октябрь”, “Знамя”, “Урал”, “Волга” и др.). Замужем за писателем В. Букуром. Живет в Перми.

Вячеслав Букур родился в 1952 году в городе Губаха Пермской области. Окончил Пермский университет (1979). Работал редактором в Пермском издательстве, сторожем. Сотрудник газеты “Губернские вести”. В соавторстве с Н. Горлановой пишет прозу, публикуется в толстых литературных журналах. Член Союза российских писателей. Живет в Перми.

Колун

Начало этой истории томится далеко от времени блогеров и брокеров.

Уже в самые первые годы перестройки никому не хотелось участвовать в ленинских субботниках, и в детской поликлинике витийствовали… после чего Юлиан позвонил начальнице и сквозь вишневый шарф сказал:

– Вас хотят выкрасть на субботнике с целью выкупа.

Она испугалась.

Субботник не состоялся.

Однако вскоре всех стали прессовать, грозили сократить каждого второго, в итоге Юлиан взял все на себя, и его уволили с волчьим билетом. А ведь тогда он уже был известным детским психотерапевтом. Был к тому же неформальным лидером. Лет за семь от вишневого шарфа сказал:

– Поскольку мы половину жизни проводим на работе – давайте сделаем ее прекрасной половиной!

И врачи-сестры наполнили кабинеты кактусами, игрушками, рисунками своих отпрысков. На этих трогательных картонках папы-мамы пили чай с Чебурашкой и Матроскиным, а бабушки отважно шли по грибы, возвышаясь на два роста над всеми елками.

Нефролог Ирина принесла эфирное масло и каждое утро капала его на ватку, ватку располагала над расписанием, и поликлиника встречала всех каким-то незримым садом…

Ирина вскоре стала его женой.

После увольнения прежние пациенты ловили его на улице, упрашивали принять… хотя бы тайно, на даче. Что делать! Он соглашался. Зарплаты жены не хватало – родилась дочь Валя, а еще у Ирины была дочь от первого брака – Лилек. И конечно, нужно было каждый месяц давать на сына от первого брака Юлиана.

Витии-коллеги сначала забегали в новую семью и новую кооперативную квартиру. Но настала эра пустых прилавков – заботы выживания все больше тормозили, и Юлиан вдруг стал часто бывать у нас.

Когда-то – в конце 70-х – вылечив нашу приемную дочь от заикания, он исчез из поля зрения на десять лет: занят-перезанят. А теперь вдруг позвонил, пришел в гости, затем еще раз… и покатились разговоры допоздна.

Помню, мы вместе ехали из театра на пятом трамвае и говорили о наших соседях (тогда их было несколько в коммуналке). Они пили, буянили, блевали, мочились и награждали каждого, входящего к нам:

– Мразь, падла, животное!

– Ребята, – сказал Юлиан, – такие люди пусть пьют, угрожают, но зато не пробьются в диктаторы. Алкоголь изнуряет их. Гитлер не пил, не курил, так полмира разрушил.

Мужчина с переднего сиденья обернулся:

– Как вы умно!.. Я мечтал с кем-нибудь так побеседовать! Давайте обменяемся телефонами.

Но у нас не было еще телефона, у Юлиана на даче тоже не было. До мобильников оставалось, пожалуй, лет десять.

Отец – он бежал в свое время из Испании – хотел назвать сына Хулио, однако русская мама не согласилась:

– Какую судьбу в школе ты ему готовишь? Знаешь, как его будут дразнить?

– Догадываюсь.

Записали Юлианом.

Отца потом на Урал сослали, и все были счастливы, что не в лагерь.

После увольнения сам Юлиан на даче – почти как в ссылке. Он на участке проводил всё лето, стараясь компенсировать что-то как-то – вырастить больше овощей и фруктов. Причем, вспоминая бабушку, полусерьезно говорил:

– Сегодня среда, посажу морковь, потому что среда – она, и морковь – она. А завтра посажу лук, ведь лук – он, и четверг тоже он.

В ту эру пустых прилавков и мы к зиме готовились, как к зимовке.

В августе баклажаны, которые “несут яйца” (вкус баклажанов, но внешне они похожи на куриные яйца) удивляли соседей своей экзотикой.

Юлиан взял колун: надо печь затопить – обещали, как всегда в субботу, приехать жена и дочь жены от первого брака – Лилек. Их общая дочь – Валя – была в санатории (из-за реакции Манту). К ней Ирина поедет в воскресенье.

А вот и жена – родные рубенсовские стати! Мама Юлиана говорила: тугие стати.

Первая жена – Полина – тоже была увесистая сабинянка, но уж эта…

– Ты выбрал сверх-Полину, – сетовала мама. – Эта сверх-Полина будет тебя подавлять.

– Меня? Подавлять? Ха!

Ирина не подавляет, что вы, вот она с вьючным выражением глаз тащит две сумки продуктов, а Лилек мельтешит кузнечиковыми коленками вокруг.

– Я бы сам сходил в Чижово, – говорит Юлиан.

– Я и в Чижово схожу, нужно еще докупить песок, соль, хлеб.

Когда она ушла, он снова взял в руки тяжелый колун.

– Лилек, какие новости?

– Плохие.

– Что так?

– В песочнице какашка.

– В какой песочнице?

– В садике… Папа, а я ведь раньше Вали умру? Я раньше родилась, значит, раньше умру?

– Будешь умницей – не курить и не пить – долго проживешь.

Ей через полмесяца исполняется пять. Он вдруг подумал: если тюкнуть колуном по затылку – одного удара хватит.

А это я должен зафиксировать! Он пошел в дом и записал в дневнике про колун.

Потом был длинный день. Сначала Юлиан помог жене приготовить груши, фаршированные телятиной. Затем к нему привезли мальчика – мама его была вся из кривых ухмылок, но каких-то сплошь милых.

– Он хочет летать! А мы живем на шестом этаже.

Мама боялась, что сын выпрыгнет из окна. Но из вопросов об отце стало понятно, что тот хочет покинуть семью, и поэтому она раздувает, чтобы этот (кривая ухмылка) испугался и остался.

Юлиану удавалось излечивать гиперактивность, непослушание, негативизм… но не любил он пациентов со страхом разлуки с отцом. Однако у этого ребенка пока страха нет, можно просто сочинить ему сказку про полеты. И он усадил пациента в зеленое вольтеровское кресло:

– Как тебя зовут? Боря? Расскажу тебе историю про другого Борю. Однажды он выиграл приз – волшебную жвачку. На ней было написано: “Жуешь быстро – летишь вверх, жуешь медленно – опускаешься”.

Пациент мерцал фамильной кривоватой улыбкой. Юлиан продолжал:

– Стал он жевать быстро-быстро и поднялся высоко-высоко. И вдруг видит: навстречу летит вертолет. Испугался Боря, перестал жевать и полетел низко над землей. А комары голодные тут как тут, целыми стаями: “Ты наша добыча!” И понял мальчик, что трудное это дело – летать. Надо посоветоваться с кем-нибудь.

“Мама успокоилась”, – подумал Боря и сказал:

– До свидульки!

Юлиан проводил их до автобуса и вернулся домой, моцартея с каждым шагом: сейчас запишу сказку про полеты в дневник – вдруг она еще пригодится!

А тут кто – девочка со старушечьим лицом? Э, да это же мой Лилек! Не глаза, а ледяной гелий… Так, теперь там что за грибок? Женщина в шляпке… куда она идет, сгорбившись? Неужели моя жена – где ее нежная фарфоровая улыбка?

– Ирина! А что произошло?

– Слушай, ты – мумие – зачем ты так?

– Я? Как – где?

На самом деле он в этот миг понял: жена прочла его запись в дневнике – про колун… но пока не знал, что говорить.

– Про колун! И еще добавил “обдумать”! Мутант пупырчатый!

– Ну, обдумать – это почему нормальным людям приходят в голову такие образы… не исполнить… а почему… и приходят ли женщинам в голову…

Час назад ему казалось, что уголки рта жены вот-вот с треском встретятся на затылке – такая волшебная улыбка у нее, и вот уже Ирина горбится дикой кошкой, того и гляди прыгнет на горло.

– Маньяк! Мы уезжаем!

– Как же я без вас, – начал он бормотать первые попавшиеся слова.

– Достался мне параноик! Долго искала!

“Прощай, атмосфера любви и вкусные салаты!” Именно такими словами Юлиан рассказывал нам эту историю. Приехал со следом оттиснутого кулака на щеке. Видимо, сутки просидел в роденовской позе. Налет шоколадный с лица ушел, проступила бледность. Он так плохо выглядел, как будто уже был при смерти. И только какая-то тайная реанимация поддерживала его.

А всего неделю назад этот вот цыгановатый здоровяк, бегающий на лыжах всю зиму напролет, по-мальчишески ершил волосы и предлагал пару дней провести на плотах по Вишере…

Мы достали из холодильника начатую бутылку водки.

– Вы знаете: я не пью. Но люблю пьяных. Это же бессознательное… наружу выходит.

Ну, мы убрали со стола.

А через час что – Юлиан восклицает:

– Мы выпьем, нет? Люди вы или нет?

Что ж – разлили, но никто не брал в руки сосуды. Юлиан, расхаживая по комнате, рассказывал сон: он был в группе заговорщиков, которые хотят убить какого-то крупного большевика. В их группе красавица-дворянка, она после теракта чуть не попала в руки красным… но все же чуть… Всем удалось уйти. Собрались потом без нее – тайно, там еще кто-то еще из тени в свет перелетал. И руководитель говорит: “Надо ее убрать, она все не может успокоиться – своим волнением может нас выдать”.

Мы Юлиану говорим, через силу вроде:

– Может, твоя первая жена, в виде такой дворянки…

Он посмотрел на нас так, словно хотел расстаться навсегда… даже встал в позу Роджера, скрестив кулаки на груди. Но закончил тем, что просто влил в себя рюмку.

– Я, конечно, вырвал страницу про колун… но если бы я не записал это… или бы она не прочла? Что изменилось? Я ведь тот же я самый.

– Такие мысли нужно сразу отбрасывать.

– А как же исследовать человека? На себе делают опыты ученые, прививая оспу, чуму… Считайте, что я привил себе бешеную мысль!

Тут он вторую рюмку влил в себя – медленно, словно это часть процедуры познания.

– Иногда от этаких прививок гибнут, – не очень гостеприимно возразили мы. – А ты ведь не хотел бы погибнуть?

Мы еще говорили, что от мыслей не вырабатываются антитела, как от прививок – мельчайшая мысль может захватить все… Но Юлиан перебил, взяв в руки свой дипломат: