Нина Горланова в Журнальном зале 2007-2011

— Фиалка порвалась! Она изо всех сил хотела цвести сильнее, стать еще огромнее... Милая, милая фиалочка.

И тут позвонили: повесился Миша! Не выдержал, рвался цвести изо всех сил, писал новый курс по культуре речи, хотел стать нужным, но... не выдержал...

Короткие, как его жизнь, цветы маргаритки положила я ему в гроб. Моя подруга (вдова) прочла мне его предсмертную записку. Там три раза: “Жизнь прекрасна (зачеркнуты эти слова), но пусть она идет без меня”. “Мир прекрасен (зачеркнуты эти слова), но дальше все пусть будет без меня”. “Пушкинский праздник был прекрасен (зачеркнуто), но...”

Подруга после похорон мужа лежала в больнице. А потом я ночевала у нее, ибо в этой квартире ей страшно. В эти дни я поклялась себе, что ни дня больше не отдам тоске, а все работе и близким!

На кладбище была странная встреча. Один из могильщиков оказался... аспирантом отца подруги (профессора). Он сказал: “Доцентам так мало платят”. И ушел, значит, в могильщики! Как различны запросы! Миша все бы отдал, чтоб быть доцентом, но у него и этого не оказалось. И он повесился из-за того, что не нужен. А доцент, имея все, ушел в могильщики.

Подруга отстаивает свое право на вечное отчаяние (больница ей не помогла). “Были люди, не глупее нас... Слуцкий, например, так и не оправился после смерти жены — в больнице лежал всю оставшуюся жизнь”. Да, Слуцкий выбрал больницу, а тысячи других людей не выбрали... Они стали жить дальше. Почему нужно брать пример со Слуцкого? (А про себя думаю: сколько горя-то близким, а я ведь совсем об этом не думала, когда мечтала покончить с собой!)

Уроки надо извлекать, Ниночка...

Подруга юности зашла и, глядя на мои картины, вздыхает:

— Хочешь, я с цифрами в руках докажу тебе, что — если б ты не тратила деньги на краски и доски для последующего раздаривания картин своих — ты бы сводила концы с концами, дай ручку, я тебе все докажу с цифрами в руках — уж на еду точно будет хватать!

Да не надо мне ничего доказывать с цифрами в руках! На таком-то уровне я сама умею считать. Да, краски дороги, да, я пишу бешено, много трачу на масло. Но если в эти минуты я забываю обо ВСЕХ проблемах?! Я так спасаюсь.

И еще несколько дней мысленно возражала ей. Даже во сне видела (слышала) голос: “Богу милей не те, кто много страдал, а те, кто много сделал для людей”. Раздаривая картины, я что-то для людей делаю также! Не все о себе думать-то...

У меня есть такая картина “Галлюцинация Вернадского”. Букет белых лилий, ну, штора там, а из стены идет поток света, несущий сразу и рыбу, и птицу. У Вернадского были галлюцинации, и он спокойно к ним относился. Писал в дневнике: “Утром из стены вылетел человек в одежде 17 века, улетел в другую стену”.

А моя депрессия уж и не так страшна, как галлюцинации. Надо спокойно ее описывать. Брать пример с Вернадского.

И в конце концов, подумаешь, бывает тоска, Мандельштам вообще говорил жене: “А кто тебе сказал, что ты рождена для счастья!” Наше дело смиряться и терпеть все.

Купила уцененные сапожки за шестьдесят рублей. Из кожзаменителя — носок не модный, узкий, а носят квадратные. И все же они такие легкие, удобные, даже красивые. Я ведь всю жизнь донашивала сапоги умерших мам моих подруг. А тут — новые сапожки. Иду в них на почту и думаю: “Пожить бы еще — поносить эти чудесные сапожки!” А ведь есть люди, которые часто покупают обувь (и не уцененную)! Значит, они чаще думают: “Пожить бы”? То есть дело все-таки в деньги упирается? Ну нет, вон у моего друга сын — коммерсант, иномарка у него, а вот уже год лежит, носом в стену (в народе говорят: членом в стенку). И я по сравнению с ним — еще оптимистка: пишу, рисую, стираю-штопаю...

В Перми одни так сильно разбогатели, что поставили памятник Пушкину у себя за киоском! В районе остановки “Одоевская”. А другие так обеднели, что хотели отпилить часть у официального, городского памятника Александру Сергеевичу. Он из бронзы. По ТВ я видела пойманного горемыку: огромный такой мужик, но бедный, в рваной куртке. Говорит: “Есть хочется, а работы нет... тут люди мне обещали дать пятьдесят рублей, если отпилю”. Урок вот: мне-то еще не нужно распиливать Александра Сергеевича. Еда какая-то находится все время (муж на трех работах!). Ни о какой депрессии и говорить не надо.

Думаю: было бы разумнее, чтоб богатые дали бедным денег, еды, а не памятник Пушкину за своим киоском... Но! Может, полюбив Пушкина, они и заветы его в конце концов усвоят — дойдут до мысли, что бедным нужно помогать?

Подруга, у которой повесился муж, все еще в отчаянии. Я советую ей написать о Мише книгу (он был глубокий человек и всю жизнь вел дневники). А я в свою очередь пишу о своей депрессии. Кто-то, может, что-то возьмет для себя из моих заметок горьких... научится бороться?

Позвонила Люда Чудинова и привела цитату (из?): “Если я в унынии, то не Бог покинул меня, а я Его”. Вот так! Стыдно быть в унынии, стыдно покинуть Бога.

Еще позже включаю ТВ. Новости по НТВ — Михаил Осокин. Я сразу вспоминаю Мишу (похож был!). Миша, Миша, зачем ты не послушал меня, не пошел в церковь (он был крещеный, я уговаривала к исповеди идти)!

И все-таки слегла носом в стену. И задремала. Приснился артист Михаил Козаков. Якобы он у нас в гостях, ходит по комнате в носках. Я тапки предлагаю. Мол, холодно. Он отвечает: “Видите, я все время хожу, двигаюсь, не стою на месте, поэтому не мерзну”. Я сразу вскочила с кровати. Не надо мне лежать — двигаться и еще раз двигаться!

Попалась на глаза странная статья в газете про ГЕН НЕДОВОЛЬСТВА. Мол, к старости он просыпается — из-за отсутствия гормонов. Слава (муж) сразу же возразил:

— Глупости! А как же мудрецы? А святые?

Сосед по коммуналке закричал:

— Зачем твои дочки сыплют мне в замок известку! Я не могу открыть его.

Ну зачем мои девочки будут сыпать в его замок что-то! Мы вообще никогда НЕ ПОДХОДИМ к его двери. Она в конце коридора, и нам нет необходимости мимо проходить...

Вот мне очередной урок: нет у меня подозрений и фобий. Только жить да жить.

Пришел в гости В., бывший друг. Спился. Повторил три раза:

— Я вам принес тепло и уют.

А от самого так пахнет бомжом, что я говорю:

“Могу тебе уделить всего полчаса”. Девочки в ужасе: “Нет, всего двадцать минут, мама!”

— Мама сказала полчаса, значит, полчаса, — строго сказал он моим дочерям.

В. прочел рассказ (пишет все еще!). “Дымящееся зеркало”.

— Слушай, я не поняла: речка дымится утром, поэтому так назвал?

— Нет, не речка, не утром, это символ такой матэрии (и три раза повторил фразу, и каждый раз с “э”, всё еще вычурно говорит, как раньше).

А мне какой урок? Мы еще не пахнем бомжами, значит, надо уметь радоваться жизни. И урокам таким вот...

Смотрели всей семьей “Вишневый сад” по РТР. С Васильевой, Волковым, чудо! И вдруг реклама колготок “Почувствуйте разницу”. И снова пьеса Чехова. Муж: “Почувствуйте разницу: колготки и Чехов”. Да-да, даже реклама впервые мне показалась полезной: так бы пьеса и пьеса, а тут — почувствовали разницу очень уж сильно. Очень захотелось жить!

Возле машинки валяется старая запись: “Литература стала не нужна; вот я и впала в депрессию” (жизнь потратила на то, что не пригодится). И сразу после этой мысли вижу по ТВ, как Анпилов читает строку из “Евгения Онегина”. При этом у него становится такое доброе лицо! И в голосе теплые, золотистые тона, как в... хорошем вине. А обычно у него все наоборот... значит, литература смягчает нравы... она нужна”.

Шла по улице и заметила мелированные липы: у каждого листочка, как в прическе модницы, желтые прожилки с краев (в срединке еще зелень). Остро захотелось жить. Но пришла домой: бедность, тараканье мыло (его дает подруга — осталось после смерти тети, кажется; это хозяйственное мыло, все почти изъеденное тараканами). И я снова слегла.

Иногда, правда, кажется, что... чуть ли не “моя депрессия меня бережет”. Шла на лекцию С.С. Хоружего в библиотеку. Столкнулась с преподавательницей университета. “Нина Викторовна, я вашу книгу читаю, когда загрущу... так советовал нам поэт: “откупорить шампанского бутылку да перечесть “Женитьбу Фигаро”. Я вместо “Женитьбы” вас перечитываю”. Депрессия все подавляет, и я не загоржусь хотя бы... Хоть что-то полезное найду я в ней, нет?

Таня В. мне сказала: “Не рисуй ангелов, они у тебя носатые очень — рисуй цветы”. А носатые — специально. Я думала: под народное искусство. Но после слов Тани стала писать разных: со славянскими курносыми профилями тоже. Главное, светлых, без демонизма. Все заказывают, и я рада. Сейчас восемь должна написать — для родственников друзей.

Но в один из дней я проиграла битву с депрессией. Лишь записку напишу и под машину, думала я, пробегая мимо мусорки. Жизнь прекрасна, зачеркнуто, как написал Миша... но пусть... без меня...

Запах тления у бачков, ничто не предвещало того, что случилось. Поверх мусорки, по воздуху, синеющему, предвечернему, летят ко мне мои ненаписанные ангелы. Из будущего! Семь или восемь. Светлые такие лица. Я понимаю, что вижу их мысленным взором, но вижу так ясно, что только сесть и перенести на доску этих ангелов! Я остановилась — они остановились. Висят в воздухе! Я им почти кричу: “Ребята, я вас всех нарисую! Обязательно”. И дома взялась сразу за краски. Спасение ангелами?

Мое издательство вызвало меня в Москву, на ярмарку книжную — подписывать книгу мою (читателям). Я так устала во время этого мероприятия (в микрофон отвечала на вопросы и пр.), что пошла через проспект Мира не по переходу, а просто так. Машин вроде не было. Но они так быстро появились! Мгновенно. До сих пор этот скрип тормозов у меня висит куском слева от уха! Джип затормозил за два сантиметра от меня. И водитель был так разъярен, я думала, что меня убьют. Во всем я была виновата, всем это было видно... Когда я перешла на дрyгyю сторону, там еще ждали меня прохожие, которые качали головами и спрашивали: “Зачем вы так?” А я была так напугана и в то же время так счаcтлива, что улыбалась. Наконец-то я поняла, что хочу жить! Если б я не хотела жить, то я бы обрадовалась, что вот сейчас меня переедет джип! Сколько лет я об этом мечтала! Ан нет — я испугалась. Значит, нет у меня никакой депрессии, а есть минуты (часы) обыкновенной грусти, какая бывает у всех... подумаешь, ее-то можно и потерпеть.

С тех пор прошло два месяца. Я всем рассказываю, что исцелилась от депрессии. Что cтыжусь себя прежней. А если тоска накатит, я слева сразу слышу ужасный скрип тормозов и вспоминаю джип, свой испуг и счастье, что жива.

Портрет в интерьере

Небо в пол-окна — главное украшение нашего с мужем “кабинета”. Когда я пишу, то облака своими превращениями часто подсказывают — буквально, — какие слова выбрать. Облака — это моя Англия, это мой Париж. Короткая тюлевая штора с воланами не закрывает неба. Штору год назад подарила Таня — жена Славы Запольских. Она родила подряд двух детей мужу, и он стал вдруг очень мудрым! Недавно, в старый Новый год, мы были приглашены к Запольских, и я сразу начала сюсюкать: мол, его дети сейчас в самом прекрасном возрасте (два года и четыре). Запа же, отпив из своей рюмки, не торопясь, мне отвечал:

— Самый прекрасный возраст... детей... это... лет пятьдесят! Тогда они уже многое начинают понимать... уважать...

Моя гордость в этой маленькой комнате: божничка (я сама ее сделала). Икону Казанской Божьей Матери мне подарила Лина Кертман, моя подруга (много лет тому назад она привезла мне ее из поездки... по Золотому кольцу? Не помню уж). Рядом две наши венчальные иконы: Спаситель и Богородица. Мы обвенчались совсем недавно, месяц назад, хотя еще давно, на первой исповеди, батюшка велел обвенчаться. Но все не хватало денег: я накоплю положенную сумму, а в это время в церкви уже вдвое дороже стоит этот обряд... и так шли годы... наконец роман наш в “Новом мире” опубликовали, и я говорю: “С гонорара обвенчаемся!” А мне Кальпиди отвечал: “Если вы с гонорара “Нового мира” обвенчаетесь, то будете не обвенчаны, а новомирены”. И это на меня подействовало как-то странно, что я с гонорара... забыла про венчанье. А здоровье становилось все хуже, а у детей тоже не ладилась жизнь, и я поняла, что далее в грехе нельзя пребывать... Тут и областная премия, во время получения которой я вообще была так плоха, что буквально со сцены, с букетами, мы сразу на машине (на театральном автобусе) уехали домой... А наутро потихоньку все же отправились в церковь. Батюшка нам говорит: “Завтра начинается пост Рождественский, так что можно сегодня вас обвенчать — последний день”. А я в брюках — мы же хотели только договориться! Но дали мне платье, платочек, туфли, а муж побежал за кольцами. Отец Иона спросил у меня: “А если снова гонения будут на церковь, то как вы — не откажетесь от Бога?” — “Да разве от счастья своего люди отказываются?! — говорю. — Мы так рады, что обрели веру, неужели мы теперь от нее отречемся!” И отец Иона нас обвенчал — в пустой церкви (часовне Стефания Великопермского). Когда он спросил, не обещала ли я кому-либо еще свою руку, я заплакала и ответила: “Нет, честный отче”. Кому я нужна-то сейчас и кому могу что обещать?! Это лет двадцать пять тому назад я многим обещала... и тут меня осенило: и хорошо, что венчаюсь сейчас, а не тогда, когда искренне отвечать было б трудно... и пусть в чужом платье: я всю жизнь в чужих платьях (подруг) проходила, все нормально!.. Конечно, дети и друзья хотели бы быть на нашем венчанье, но так уж вышло, что не были... Как скромно мы прожили свою жизнь, такое и венчанье, даже символично... и в конце концов, на все воля Божья!..

И хотя я чувствовала себя слабой, все же выстояла весь обряд! И даже силы появились после (пешком шли домой). А дома дочери нас сфотографировали — они с утра уже купили для венчанья “Кодак” (с премии), а мы вернулись уже обвенчанными. Девочки немного разочарованы были, но тут же сфотографировали и успокоились. А потом оказалось, что у нас были в это время такие кроткие хорошие лица, вот чудо!

Еще на моей божничке стоит большая просфора, которую нам дал на последней литургии Артем Веденеев, после причащения: “У вас большая семья, это отнесите дочерям!” Я знала Артема мальчиком-студентом, ведь он сын нашего друга. А теперь — отец Артем. У моей бабушки всегда стояли на полке с иконами просфоры, и мне тоже захотелось быть похожей на бабушку. Она была очень предана вере, очень!

Рядом с просфорой стоит хлебец в виде птицы: его мне дала матушка-настоятельница женского монастыря, куда я отвожу деньги по обетам.

Еще одна икона — Сергий Радонежский — стоит на окне, ее я все время чувствую перед глазами, когда печатаю. Подарил один знакомый, который приходит к нам, чтобы... ругать наш роман. Ну, значит, надо еще лучше писать, икона Сергия мне говорит об этом.

Слева на стене висит освященный календарь с изображением иконы святителя Стефания Великопермского. Подарок Шуры Певневой. Я молюсь Стефанию давно, лет уже пять: “Пресвятой Стефаний, защитник всех моих земляков, спаси и сохрани!..” Словно какие-то отзвуки старых советских слов: “Я, юный пионер... перед лицом своих товарищей...” Защитник всех моих земляков!.. Но вот два года назад мне подарили календарь, а там написано тоже — про всех! “Святый отче Стефане, моли Бога о нас!”

Раньше на окне стояла мною написанная Ксения Петербургская блаженная, но она очень понравилась Марине Абашевой, и я ее подарила. Мечтаю съездить в Санкт-Петербург на могилу пресвятой Ксении, но... будет ли сие когда-нибудь, не знаю. Сколько раз я просила эту святую о помощи, и она всегда мне помогала!

В нашей маленькой комнате стоят три кровати. Одна осталась еще от приемной дочери Наташи, а кто ей давал — уже неважно. Другую кровать нам подарили лет двадцать назад Соколовские. А третью мы купили, как сейчас помню, с гонорара за “Филологического амура”. Эту неподъемную советскую мебель так трудно просто передвинуть во время уборки, а Боря Пысин в тот момент принес мне ее (матрац) из ближайшего мебельного магазина на спине, даже не перекурив ни разу (шесть кварталов). Муж и Юра Власенко несли деревянные спинки и не раз останавливались отдохнуть... Но вот уже год, как нет на свете Бори (нет такого винца, которое не победило бы молодца)...

На стене висит портрет Антона в возрасте двенадцати лет примерно. Соня написала его маслом на фоне моря, а на голове и плечах — разноцветный осьминог с розой в одной клешне. Антон тогда мечтал вывести разумных осьминогов, вот и получился такой портрет...

Под кроватью — разобранная кроватка моего внука. Сын разведен уже, я не вижу моего Шагалёнка (глазастого). А как я его любила! Писала ему письма в будущее и пр. Только ради него одного не писала много месяцев (не работала), а все водилась-водилась (он был грудной еще)... Но делать нечего, надо смириться...

В углу стоит небольшой стол Даши с ее учебниками. Стол я принесла с улицы: кто-то поставил у подъезда (выбросил). Он очень легкий, а я люблю все легкое. До этого Даша сама построила себе стол из этюдника и разделочной доски. А теперь у нее вот этот стол. Над ним висит портрет Даши в возрасте пяти-шести лет. Работы Сережи Аксенова. Сережа умеет так положить светотень, как умел лишь Леонардо да Винчи!

У стены стоит шифоньер, мы его купили недорого с рук, когда вносили, сломали ножку Ее после так прочно приклеил Володя Виниченко, что уже лет двадцать стоит. В шифоньере сейчас висит кофта, что мне подарила в Москве Ира Полянская, гениальная писательница (для букеровского банкета).

На шифоньере лежит дневник Володи Сарапулова. Его после смерти Володи нам отдала его жена. Дневник написан во время белой горячки, он такой страшный, что я не решаюсь положить его вместе с другими бумагами.

Другие бумаги (рукописи, мои дневники и пр.) лежат на стеллаже, подаренном нам Герчиковым. Даже не могу вспомнить его имя, вот так... Лет уже двадцать не видела... Володю? Не помню... (Он уехал в Новосибирск.)

Еще на стеллаже у меня хранится горсть земли с могилы моей любимой университетской преподавательницы Риммы Васильевны Коминой. Я ее принесла в кулечке и положила... в баночку из-под крема.

На полу у двери стоит картонная коробка — в ней мы привезли подарки Лены Трофимовой, московской знаменитой феминистки. Она их (три коробки) привезла нам к поезду, когда мы уезжали с букеровского банкета. Наша беременная Мурка тут же прыгнула в пустую коробку и родила трех котят. А на двери висит сумка-плетенка, в которой мы продаем наших котят (дешево, за символическую цену). Всего продали уже более сотни котят, наверное. В плетенке им есть чем дышать... Дети для продажи пишут плакат на трех языках (русском, английском и иврите): “Покупайте гениальных котят!” На иврите им пишет папа.

Когда Слава стал преподавать иврит, мы смогли купить письменный стол, как сейчас помню — за сто рублей. У Холоденок, которые уехали в США. Мы везли его зимой на санках через овраг и кое-что сломали во время перевозки (замок, полку, стенку у одного шкафчика). На столе стоит моя машинка. Она тоже все время ломается. Особенно часто — буква “О” отгадывает. Тогда я свои записи печатаю, выбирая слова без “О”. Например, “Увы тебе, круглая буква!” Или с московским аканьем: “СлАмалась буква круглая”... Машинка знает все наши мысли. На ней семь лет печатался “Роман воспитания”, потом — “Учитель иврита”, после — “Капсула времени”. Сейчас на ней же печатаю повесть о Таисии (девочке) и новый роман о Перми. (“Пермь конца тысячелетия” — примерное название.)

Возле машинки лежит разная бумага (толстые листы и тонкие). Мне ее обычно дарят милый Колбас Владимир Сергеевич и Лебедева Ирина Александровна. Это для меня всё очень дорогие подарки, потому что я много работаю и много извожу бумаги. Бывает, что страницу повести перепечатываю восемнадцать раз, а уж восемь-девять — обычное дело... А потом пишут, что я стенографирую за... “жизнью”. Но я записываю именно слова мужа в беседе (чаще всего). А не чьи-то там... или свои мысли, по поводу. А в произведении уже сделан и выбор, и монтаж, и ритмизовано все соответственно замыслу вещи, а подтекст — разве он может быть застенографирован?

Справа и слева от окна висят две большие картины маслом. Это кошки. Но не наши. Просто гуляла на крыше дома, что напротив, белая кошка. А крыша — темно-красная, блестела после дождя. И Слава сказал: вот бы написать. Даша и Агния сели и написали. Только одна и та же кошка у Даши изображена хулиганисто-веселой, хвост далеко в сторону, а кошка Агнии кротко-застенчиво поджала хвост под себя, и вся такая в комочек собранная (лапы тоже поджаты). Два взгляда.

На окне мои цветы. Света Вяткина научила меня делать красивые горшки из... пластинок! Старых и ненужных. И я наделала их много. Дело в том, что имею страсть делать подарки, но когда книга перестала быть подарком, который радует (недоступная цена!), я... взяла у своей подруги Наденьки Веретенниковой красный цветочек, он рос и ветвился так обильно, что я чуть ли не каждый день отрывала от него по веточке, сажала в горшок и дарила.

А вот эту фиалку — розы на ней целые, словно не фиалка, а роза, — я от своей учительницы, классной руководительницы привезла (с родины, из Сарса). Анфиса Дмитриевна Малухина подарила мне ее прямо с горшком. А вот этот листок фиалки я выращиваю, так как его мне Игорь Ивакин разрешил сорвать в школе для больных детей (я там выступала). Он мне напоминает о мужестве детей и тоже помогает в трудную минуту (выстоять).

Еще здесь сохнут расписанные мною и Дашей тарелки (мы их научились расписывать только что в Москве — у нашего друга Рубинштейна Г.В.). Даша написала портрет Пушкина, а я... яблоко. Но за кроватью есть немного кв. сантиметров свободного места: там сохнет моя новая картина — Пресвятая Нина Грузинская Равноапостольская. Краски подарил Сережа Андрейчиков.

На моей кровати спит наш кот Зевс, сиамец, красавец, а подобрала его Даша на улице совершенно ободранного, в лишаях и нарывах. Вылечила. Зевс спит с таким видом, словно говорит: “Чтоб вы так писали, как я лежу!”

Рядом с Зевсом лежу я и пишу. Не потому, что подражаю Пушкину, а потому, что все время прибаливаю. Рядом со мной сердечные лекарства, Евангелие и первый том Кюстина (подарок переводчицы, моей подруги — Веры Мильчиной). Надо мной — пятна на потолке. За писание мы платим неуютом, а за уют — неписанием. Мы даже пытались забелить пятна (они огромные). Соня восемь раз их шпакрилом проходила, наконец я возопила: мол, жизнь дается один раз и не всю ее пускать на забеливание. Да и снова вскоре потекло с потолка. Но это плата за то, что мы живем на самом последнем этаже. Именно из-за этого счастья и небо в пол-окна.

Смертью друг друга

они живут

— Смотри, — дочь любуется фруктовым, по-китайски капризно изогнутым червяком в яблоке. — Нарисую. Картины на свете появились оттого, что в три года ребенку нечего делать, и он рисует.

— Дзинь, — раздалось в коридоре.

От испуга я съела остаток яблока вместе с червяком.

— Ничего, это белок, — говорит муж.

Но это пришла не Леона, которая приходит каждый день, а долгожданная Эра Викторовна. Она приехала из Норвегии и привезла в подарок гравюру Мунка.

— Эра Викторовна, мало того, что вы Эра, так еще Победителевна, — я в это время уронила вилку и начала черенком ее стучать по полу, шепча: “Сиди дома, сиди дома!”

— Дзинь! — выкрикивает муж.

— Почему невозможно все “дзинь” регулировать, — начинаю стонать я, умещая в морозильник принесенное гостьей шампанское.

— Нина хотела бы все “дзинь” регулировать — особенно “дзинь” критиков, — не останавливается муж.

Наша кошка села на гравюру Мунка. Выражение у нее такое: я понимаю — вы все для меня делаете, но мне нужна рыбка, а не эта гравюра!

Эра Победителевна в Норвегии отвыкла от кошек:

— Там почему-то имела дело только с собаками — даже на лекции в первый день обомлела: в аудитории сидят три огромных пса, и такие умные морды, так слушают!

— Дзинь, — раздалось в коридоре.

— Познакомьтесь, это моя подруга Леона Одиноких, — представила я гостью Эре Викторовне.

Леона улыбнулась своей негреющей улыбкой. Ее красивое узкое лицо, подобное шпаге, нельзя оценивать в таких категориях, как женственность или обаятельность. Нужны категории другие: сталь высокопрочная или другая, еще более крепкая.

— Очень приятно!.. И что оказалось! Да, Леоночка, я тут про Норвегию рассказываю. Оказалось, что трем старушкам, которые учат русский язык, не с кем оставить своих псов.

Леона ставит на стол букетик икебаны (она их делает), и наша кошка начинает его грызть, как бы укоряя: “Рыбки хочу, а не этих сухих веточек”. Но тут под взглядом Леоны кошка уходит под кровать. Леона объясняет:

— Все мое детство прошло с котами-личностями, интеллектуалами, я терпеть не могу таких вот драных кошек.

Муж решительно ушел на кухню печь блины.

Леона набросилась на меня: неужели я хочу повесить ЭТУ ГРАВЮРУ!

— А что такое? — удивилась Эра Викторовна.

— А то, что эту вещь может повесить в своем доме очень красивая женщина! Нина же будет проигрывать на этом фоне.

Эра Викторовна перевела разговор: она — оказывается — еще не все подарки достала из своего сине-фиолетового пакета. Из него вдруг выпрыгнула сказочная куртка для моей младшей дочери. Я знала, что Леона не позволит мне принять такой дорогой подарок. И вот она уже качает головой, осуждая меня. Я сдаюсь:

— Спасибо, но я не могу принять такую дорогую вещь.

— Ниночка, эта вещь стоит двадцать эре, то есть пять копеек по-нашему. Я купила на распродаже. Это же Норвегия! А какой там университет!

Она показала фотографию — универ такой красивый, так и кажется, что там гномики учатся...

Леона в это время берет двумя пальцами мои домашние брюки, выпачканные в муке, и говорит им:

— Не узнаю вас в гриме.

— Просто я блины разводила.

— А как норвежцы относятся к нам? — спрашивает Леона у Эры Викторовны.

— Ну, ко мне неизменно было ровное и доброе отношение.

Леона, конечно, уже решила, что Эру завербовали, я хорошо знаю все это. Но тут приходят с прогулки старшие дети, получают свои норвежские подарки и атакуют гостью в ответ своими творениями. Сын начинает читать словарь “детско-русского” языка, который он составляет по речи младшей сестры:

— Авва — в первом значении — собака.

— А я сказку сочинила, — перебивает его средняя дочь. — Папа рассказал, что в Перми хотели построить дома в виде букв, чтобы получилось имя Сталина. И я думаю, что месяц похож на букву С, потому что люди захотели выложить на небе имя Сталина в виде разных светил, но узнали правду про этого злодея и раздумали... и даже дом только один построили — в виде буквы С...

— Авва — во втором значении — волосы под мышкой.

Леона не выдерживает:

— До чего вы дошли! У Павловых Денис уже гениально рисует! Он так рисует, словно у него под бумагой контур проложен, и видны линии... он может с ноги начать, с уха...

— Леоночка, — недоумевает Эра Викторовна, — а разве одно другому противоречит? Денис рисует, а Нинины дети сочиняют...

— Разве вы не поняли, что эти дети заранее настроены на мрачное видение мира! Все плохое они уже знают. Зачем им так рано знать о том, что Сталин — плохой?

— А может, о своей родине лучше знать всю правду?

Тут муж принес блины. Я боялась, что Леона начнет корить нас за то, что полнеем от них, но блины оказались так злодейски вкусны, что она пустилась во все гастрономические тяжкие. Но вдруг посмотрела наверх и взяла реванш на нашей треснувшей люстре:

— Дом, где трескаются люстры.

Мне хотелось крикнуть: “Леона, из-за тебя наш дом похож на дом, где разбиваются не только люстры!” Но муж разлил шампанское.

— Жди отстоя пены и требуй долива, — вдруг бухнул он.

— Здесь не пивной ларек, — и Леона красноречиво посмотрела на нас: “опустились вы, опустились”.

В представлении Леоны все шутки должны быть на пять с плюсом, ну в крайнем случае — на четыре с плюсом.

— Не читай за столом, — сказала я сыну.

— А что ты читаешь? — спросила его Эра Викторовна. — “Три мушкетера”?

— Нет. Я считаю, что “Старик и море” интереснее, чем Дюма.

Муж вдруг толкнул речь, сравнивая двух авторов: мол, “Старик и море” — те же скачки, только не на коне, а на рыбе...

Леона закричала:

— Вы с ума сошли! Хэм в Испании воевал, а вы его с Дюма сравниваете! Кого вырастите вы из этих детей? Боже мой... Боже!

К счастью, драгоценная Эра Викторовна тут спросила:

— Как поживают Серебрянниковы? Говорят, немного зазнались?

— Ну, пока мы не прошли испытание успехом, не будем никого осуждать...

Леона даже вскочила из-за стола:

— Это что получается: пока я не убил, не буду осуждать убийцу?! — после этого она ушла, хлопнув дверью.

Вот так всегда она уходит — непременно хлопнув дверью. Наша кошка сразу выползает из-под кровати и садится на колени к Эре.

— А почему она такая — Леона? — спросила Эра Викторовна.

Муж начал с Гераклита:

— Есть такие люди — смертью друг друга они живут, жизнью друг друга они умирают...

Тут я все же решила заступиться за подругу: мол, она меня на самом деле любит. Иногда платье сошьет.

— И мне один раз сшила рубашку, но я бы без нее согласен обойтись, — сказал муж.

— Какие вы — мужчины — жестокие! — начала нанизывать упреки. — Леона совсем одна. У меня есть “дзинь” гостей, “дзинь” мужа и критиков, а у нее ничего. Она делит комнату в аспирантском общежитии с какой-то математичкой. А та вся в науке.

— Так кто же на ней женится — она же съест того! — муж махнул рукой и ушел мыть посуду, скороговоркой бросив: — Скоро у нее будет диссертация, квартиры, студенты, а нас пусть не будет в ее жизни.

Через два дня раздается очередное “дзинь” критиков — второе за один месяц. На этот раз “Комсомолка” напечатала разгромную статью о моей подборке рассказов в журнале, обвиняя мою особу в самых разнообразных грехах.

И тут прибегает Леона, начинает меня утешать. Тоже своеобразно, конечно:

— Зачем ты не вышла за Олега! При нем бы ты не писала эту чернуху...

— Да ты что! Он оборачивался на каждую юбку: “Ха-чу”.

Оказывается, Олег дал ей телеграмму, что прилетает. Я думала — утешать меня. А он — на конференцию.

— Конференция по общению! — удивлялась Леона. — Странные люди — о чем тут говорить. Есть люди, обладающие даром общения, и с ними интересно, хочется общаться... и есть наоборот...

Я думала: а ведь она уверена, что является человеком с даром общения, в то время как она — спазм мирового общения.

На другой день я вдруг увидела, что спазм мирового общения чудесно общается с Олегом, не делая ему ни одного замечания. Значит, без нас не пропадет, подумала я.

На следующий день был мой день рождения, и я позвонила Леоне утром:

— Привет! Чем занимаешься?

— Как чем? К вам собираюсь — помогать тебе салаты делать.

— Но... если ты, дорогая, в хорошем настроении, то мы будем рады тебя видеть. Но если ты в плохом... мы устали от замечаний. Конечно, мы не учимся в аспирантуре, но мы тоже живем нелегкой жизнью... и...

Она бросила трубку.

Больше она к нам никогда не пришла.

И я сильно пожалела об этом.

Потому что следующая моя подруга слишком понравилась моему мужу. Ее тоже пришлось мне отвадить от нашего дома.

О, Леона! О, жизнь!

* * *

Журнальный зал | Зарубежные записки, 2009 N18 | Нина Горланова, Вячеслав Букур

УРАЛ-КАВКАЗ

Через неделю после окончания Пятидневной войны пришла Сусанна.

Мы не виделись лет тридцать – с тех пор, как со своим вторым мужем она уехала в Норильск. Но после перевала жизни ведь все сползаются. Правда, оказалось, что одни подались в дворяне, а другие – в монастырь. Однако в гости к нам все приходят и вино полусладкое приносят, а мы дарим свои книжки.

Из-за большого слоя воли некогда пластичное лицо Сусанны теперь казалось почти мужским. Прорубая воздух прекрасной скалой носа, она подошла к столу и метнула на его середину два пирога: с брусникой и сёмгой.

– Тетя навалилась с кулинарным обучением, когда я вернулась в пермское гнездо. – В груди у нее словно разговаривала посуда из толстого цветного стекла. – Слав, помнишь нашу встречу в кассах?

– Такие незабвенные встречи меняют всю жизнь…

– Слава, больше не пей, а то… опять будут белые столбы в глазах.

– Жена не понимает, что белые столбы – они потому, что не каждый день выпиваю…

Сусанну было не сбить:

– В самом деле, тогда все и началось. В кассах. Я тете покупала билет на самолет. В очереди зевала, листала ее паспорт, смотрю: место рождения – Новосибирск. В шутку подумала, даже про себя озираясь: с Колчаком, наверно, отступали наши, в окружении загадочных красавцев-офицеров.

Сусанна не скрывала, что любит красавцев. А кто их не любит. Их, правда, раскаленно ненавидят – но только потом, когда уже они сбегут из объятий.

Сусанна нарубила пироги, осмотрела донышки тарелки и чайной чашки и сказала, драгоценно блестя собольими усиками:

– Так и знала, что у вас “кузнецов”. Я хорошую посуду чую сразу.

А мы сами не знали, что “кузнецов”. Друзья дарят, дарят, и в толпе фарфоровой черни вдруг попадаются какие-то аристократы.

– По первенькой! За судьбу! Внутрь! – и Сусанна выпила залпом.

Она играла роль гостьи с блеском. Любим мы таких людей! По сусекам души наскребут остатки оптимизма и в гостях его излучают якобы с неиссякаемой мощью.

– Сначала тетя, а потом дядя, – продолжала Сусанна. – Он пришел к нам первого мая после демонстрации со всем этим веселым мусором: шариками, флажками, искусственной веткой цветущей яблони. Уже подшофе, и говорит мне: “Сусанка, Сусанка, а ведь из-за твоего папки я чуть семью не потерял. Ему было два года, а мне семь… я выскочил из вагона – купил молока для него. А поезд пошел! Ладно, мужики затащили меня на ходу”. Я спрашиваю вроде безразлично: “С Колчаком, что ли, отступали?” Он сразу протрезвел. Оглянулся. Мы стояли посреди советской власти, поэтому он тему быстро сменил. Была у него такая приговорка: “Не за это девки любят – не за гладкое лицо”. Когда надо было сменить тему, он всегда так начинал… но я-то примерно поняла: поезд – это они уже возвращались из Новосибирска. Белые разбиты, а надо было как-то жить дальше. Нин, я читала, что твоего деда раскулачили?

Тут вдруг она захотела ласково выжать из нас хвалы своим пирогам, но увидела, что лучшим комплиментом было наше молчание с набитыми ртами.

Сусанна продолжала:

– Нам всем история семей открылась только во время перестройки. Хотя – один раз папа проговорился еще раньше. Я как-то спросила: “Тебя строго воспитывали?” А он заклеивал мне сапоги, весь контроль был направлен на стык подошвы и каблука, и он не задумываясь брякнул: “Если расшалимся и лестница скрипит, знаем: тятя идет – и все, тихо!” – “Что за лестница?” – “На второй этаж”. – “Дом был у вас двухэтажный?” Отец будто протрезвел, и больше ни слова я из него не вытрясла.

И она потрясла белыми округлыми руками. При взгляде на них думается: странно, что не вытрясла. Заметив наши взгляды, Сусанна заметила:

– Как мне доставалось от папы за эти руки! Он брал их, рассматривал и сокрушался: “Разве это руки? Мало работаешь! Мать, почему наша дочь мало работает?” Ах, какой у меня был папа! Даже его фронтовые друзья говорили маме: “А мы думали, что он не будет счастливым”. – “Почему вы так думали?” – “Уж очень он хороший”…

И она громко всхлипнула. Она вообще вся была как немного чрезмерная драгоценность – яркая, шумящая. Что-то в этом роде мы ей выразили.

– Да что вы! Уши, как два рояля – так говорила обо мне первая свекровь… ну, недолго она была моей свекровью.

Далее Сусанна высыпала историю своих раскулаченных предков.

Да, дед по отцу уходил с Колчаком, когда бабушка была беременна этой самой тетей. А вернулись в Ильинское – дом разорен. Бабушка умерла от горя. Родня решила деда женить: девять детей, нужна женская рука. Сосватали ему тридцатилетнюю хозяйственную девушку из соседней деревни – старшую дочь в семье. Приехали сватать – она в это время убирала у свиней, а на сундуке сидит ее ленивенькая младшая сестра, очень красивая.

– Будем сватать эту, – решил дед.

Страстно ее любил. Она родила ему двух детей. Бывало она повздорит с дедом, не выходит к обеду, капризничает – он ее на руках выносит к столу. Звал ее за кудрявую голову “Ягненок”. Старшие дети мачеху за это ненавидели, дразнили за глаза: “Ме-е-е-е!”

Пришел тридцатый год. У деда одиннадцать детей. Началось раскулачивание. Им кто-то подсказал уйти самим из Ильинского. Ну, бросили дом, все – пошли в Пермь. Сняли комнату, вскоре деда посадили по уголовному делу – за разбазаривание соцсобственности. Сопровождал он подводы с зерном из деревни до завода, в лесу мужики с вилами напали на обоз и все отняли. Просидел два года.

А младшего брата деда сослали как кулака на север области. Но его жену не тронули: была медсестрой, и к ней отнеслись не как к кулаку. Потом еще сослали младшую сестру – лет двадцати шести. И вот на барже, куда сгрузили несколько конвоев, она увидела, как охрана хохочет-заливается. Это ее брат смешил их какими-то скоморошинами. Она к нему подошла, он сказал: “Это моя сестра, переведите ее ко мне”. А ночью ей шепчет:

– Придумывай какие-нибудь прибаутки, у меня уже сил нет их смешить.

Их высадили на полянке. Они стали строить дома сначала охранникам, потом себе. Жена-медсестра приехала. Она не только лечила охрану, но женам охранников шила все. Вязала какие-то необыкновенные салфетки.

Придумали, как сестре сбежать. Жена-медсестра якобы потеряла паспорт, ей выдали новый. Сестра через полгода скрылась со старым документом. Бежало из ссылки очень много людей, но местное население не выдавало только своих, а украинцев выдавало. Украинцам только потому надо было отделиться от России, говорила Сусанна, что теперь их не сошлют в Чердынь ни при какой погоде… Брат деда ушел из ссылки на войну и погиб. Их сын, который там вырос, помнит, что последние, которые приподнимали шляпы при встрече друг с другом, были эти ссыльные. Почти все они погибли на фронте.

Этот сын ходит каждый год в бывшее поселение с двумя своими детьми. Там пустой берег, но какая-то сила памяти тянет туда, где мучились родители.

– А в Ильинское твои родители ездили после раскулачивания?

– Один раз к ним приезжала дальняя родственница, девушка, – ее оставили во флигеле жить. Она привыкла, что каждую весну все окна в доме и на веранде моются, занавески крахмалятся – и дом стоит, как невеста. Когда поселились двадцатипятитысячники, эта девушка по-прежнему каждую весну брала ведро и тряпку, мыла окна на двух этажах, крахмалила занавески, хотя дом уже был чужой. Но каждую весну он снова сиял, как невеста… Нин, я тебе вышивки принесу – покажу, какие занавески бабушка умела вышить, только они и сохранились.

– Сусанночка, от моих и этого не осталось! Бабушка сразу умерла от разрыва сердца, как их раскулачили, деда в Сибирь увезли, и папа его всю жизнь искал, но не нашел – его же, двухлетнего, сдали в детдом… Какие жизни прожили наши предки!

– Нин, слушай! При этом папа вспоминал всегда только самое веселое… Пришел с фронта, жил в общежитии. После какой-то вечеринки обнаружили узенькую рюмочку ликера. Поняли, что разлить не смогут и придумали макать по очереди пальцем и облизывать. Так вымакали всю рюмочку.

– Прямо Гоголь! Вымакать рюмочку ликеру…

Мы были так потрясены силой ее переживаний и тонкостью, приобретенной за эти годы, что замолчали на некоторое время.

Затем пунктиром Сусанна поведала о своей личной жизни. Впрочем, до тридцати лет мы все знали (учились на одном курсе). В университете у нее была первая неземная любовь. Потом грянула вторая неземная любовь, но пора было выбегать уж замуж.

У своего мужа-доцента она была третьей женой – видимо, он захватил ее мимоходом, за ее античную красоту. Прожила в этом браке Сусанна года два, ну, два с половиной. Однажды зашла за мужем на кафедру не вовремя и услышала, как он говорил кому-то по телефону:

– Что, понравились эти витамины? Они мне здорово помогают: за эту неделю всех своих баб вы.б. Купи у меня дачу. Знаешь, какая у меня дача? Я там всех своих баб вы.б.

Вскоре после развода Сусанна ехала в автобусе, автобус резко затормозил, она – здоровенная валькирия – обрушилась всей своей статью на старичка – маленького, сухонького, лет восьмидесяти. Стала испуганно извиняться. А он, как француз какой-нибудь, ответил: “Что вы, мадам! Мог ли я об этом мечтать в мои годы!”

Эти его слова произвели впечатление на соседа – мужчину лет сорока. Он протянул ей руку и представился:

– Евге-Евгенич.

У него была шестиугольная физиономия, и на ней – итальянской небесной синевы глаза. Сусанна любила прямых людей, думала: они, как отец ее, добры и так далее. Эти глаза цвета итальянского неба и увезли ее в Норильск на тридцать лет.

Впрочем, с ним она прожила только десять. Сначала он после тяжелого рабочего дня выпивал немного, называя это “боевые сто грамм”, а потом доза все росла и росла…

– Ты меня не заинтересовала, поэтому я пью, – говорил Евгенич.

И однажды Сусанна проснулась от того, что мышь кусала ее палец! Такими двойными кусаниями. Кусь-кусь (и так три раза по кусь-кусь). Пожаловала на несчастье. После этого Сусанна поняла, что нужно что-то делать. “Вот уже мыши меня дегустируют”!

Они развелись.

Он потом приходил пару раз после белой горячки, жаловался, давясь безумною улыбкой:

– Сначала было светло и никого нет, а потом темно и кто-то разговаривает.

Сусанна только повторяла бесконечно мантру: “Ни о чем не нужно говорить – ничему не следует учить”.

От каждого брака осталось по дочери – мы их никогда не видели, но знаем, что обе вышли замуж в Германию.

А задолго еще до этих удачных замужеств дочерей Сусанна сошлась с одним талантливым художником, имя его она нам так и не сообщила, а выразилась как автор рассказа: “Назовем его В.”.

В. тогда болел, потерял работу и квартиру. Ходил с трудом, с кривой палкой. Денег на трость у него не было. Обреченно мог сказать про себя:

– Я так же могу забраться на второй этаж, как корова на баню.

А мог предсказывать по кошке Сусанны будущее, даже необыкновенное богатство их общее: как кошка выходила – робко или нагло, как принюхивалась…

Сусанна прописала его в общежитии (она работала завклубом), помогла с работой, заставила сделать операцию на колене. С хирургом подружилась даже, запомнила его на всю жизнь. У него всегда словно шторка угрюмости была опущена на лицо. Оживлялся лишь в миг разговора о женщинах. Спрашивал больного: “О жене думаете? Значит процесс выздоровления пошел”. И снова шторка угрюмости опустилась на лицо…

В. создал малое предприятие, организовал все удачно, деньги пошли. Коммерческий дар у него был! Но с появлением денег начал выпивать. Она шла домой и боялась, не идет ли дым, не горит ли все: он запросто мог заснуть с сигаретой. Дочери младшей – Беате – тогда было двенадцать, а он, выпив, мог привести любого постороннего человека.

Это все при том, что В. носил бутоньерки, ей покупал австрийские туфли.

– В общем, я катилась в пропасть с огромной скоростью, но этого не осознавала. Ведь все окружение меня хвалило: декабристка, героиня, спасаешь человека. И вдруг батюшка сказал: “Я не могу вас допустить к причастию, вы живете в грехе – вы можете потерять дочерей”.

А как раз Беату пришлось забрать из музыкалки. Учительница сказала: “Не волнуйтесь на сцене, по домре можете сразу не ударять, только делайте рукой поверх, а потом присоединяйтесь к оркестру”. Так до чего дошло: дочь никогда уже не играла – только имитировала. Учительница рассердилась: “Забирайте ее”.

Сусанна пришла домой в полной уверенности, что В. будет рад предложению пожениться, а он сказал: “Этого не будет никогда: деньги мои, делить их не собираюсь”.

Они расстались, и он покатился. Работники фирмы перерегистрировали ее на другое название и не взяли его. Но это уже не волновало Сусанну.

Ведь Беата, которая не хотела учиться, читать, играть на домре, которая ненавидела картину В., где голова росла у человека прямо из колена… вдруг ожила, поступила в художественную школу…

– С тех пор я уже решила никого никогда не искать… Цветаева говорила, что ей не нужно много природы. Три дерева чересчур – достаточно одного. Там так много веток. Листьев, птиц, муравьев и прочего. А я нечто подобное к религии испытываю. От одной строки молитвы целый день могу быть в тихой благости, много мне не нужно.

Сусанна это произносила, но было видно, что появись тут свободный мужчина – и …

Но появился не мужчина, а наша новая френдесса из Живого Журнала. Мы ее звали “княжна Мэри”. Были грузинские корни из княжеского рода по отцу. И фамилия грузинская. И веки отливали драгоценной кофейностью.

Раньше она приходила к нам всегда веселая: словно в детстве съела какую-то волшебную ягоду и с тех пор как в сказке живет.

Но война на Кавказе за пять дней превратила Мэри в молчаливую и даже вообще аутичную почти старуху. А ведь ей не было тридцати лет! В то время как до Пятидневной войны Мэри приходила к нам в голубовато-белой блузке фарфорового оттенка и казалась вообще подростком.

– Мэри, смотри: эта картина называется “Я ранена Пятидневной войной”. Но так тяжело мне видеть кровь в ране… что хочу замазать… какая я слабая.

– А меня обокрали. Взяли фотоаппарат – и больше ничего.

– Когда?

– Вчера. Я сидела на грузинском сайте, в это время отключился Интернет. Я пошла к знакомым. Еще им сказала: вот будет интересно, если и у вас отключат… И точно! Я только зашла на грузинский сайт – отключился. Пришла домой – дверь открыта.

– Чтоб страны меж собой не воевали – друг друга не хватайте за Цхинвали, – процитировали мы фразу из Живого Журнала.

– Спецрепы снимать не дают.

– Что?

– Специальные репортажи… Но это не самое страшное. Техник – он русский, мы сидим в одной комнате – прислал письмо по электронке: не выключила комп, в слудеющий раз – штраф…

– Не хочет с грузинкой разговаривать?

– Ну пусть, я все равно хотела уйти с такого телевидения. Задаю депутату вопрос, а он читает по бумажке ответ на другой вопрос. Я чувствую себя подставкой микрофона. А это вам подарок – для какого-нибудь рассказа, – Мэри протянула медицинский плакат с упражнениями, где у каждого физкультурника был пририсован член. – Снимала больницу и для вас сняла…

Вскоре Мэри ушла, а мы стали вспоминать всех грузин, с которыми сидели за одной партой в школе и в вузе, дружили десятилетими – как они там сейчас, когда российские самолеты бомбят Гори и другие города…

Лицо у Сусанны в это время изменилось, как у алеутского шамана, – без всякой косметики. Только что цвело – и вдруг стало будто из глубины океана всплыло что-то не наше… Я вспомнила, что в детстве она играла с сестрой в больницу и хотела циркулем из готовальни отца поставить укол младшей сестре… благо та решила “спросить у мамочки”…

– Слушайте, зачем вы жалеете грузин! Это ужасные люди! Помните: они торговали фруктами на рынке – на нас наживались?! Потом шили подпольно джинсы и этим развалили Союз!

– Сусанна, неужели за фрукты и джинсы нужно бомбить детей и женщин, стариков и больницы? Ты сама только что говорила: украинцы должны были отделиться, чтоб не быть сосланными в Чердынь!

– Так украинцы не начали, а грузины первые начали войну! – Ум, как угодливый слуга, подносил ей те аргументы, которых душа ее жаждала. – А теперь, видите ли, Данелия заявляет: “Я жалею, что дожил до этих дней!”

– Грузины начали – спрос с того, кто отдал приказ. А мы переживаем за честь нашей страны. Ведь грабят и насилуют наши солдаты!.. Ой, сейчас внуки приедут, Сусанна, извини, нам нужно полежать десять минут перед внуками, чтоб набраться сил.

Она ушла, а мы потерянно убирали со стола, бормотали что-то про то, как трудно выносить-родить-вырастить ребенка, но так легко его убить – за одну секунду… мы не хотели осуждать Сусанну, потому что слаб человек, а по первому каналу сами знаете что… и вообще, россияне на первое место ставят Сталина в историческом ряду… в общем, пришла милая гостья, а ушла бедная-бедная… вот такая рокировочка.

На другой день рано утром раздался звонок. Это была Сусанна.

– Нина, ты прости меня за вчерашнее: я не разбираюсь в политике, а вечером дочь из Германии позвонила и сказала: “Что Россия с ума сошла, что ли?!” Я всю ночь не спала… всю ночь! Прости. Помнишь, меня наша грузинка, как ее… в группе “Б”… называла меня “Сусико”? Как прекрасно звучит, да? Помнишь?

– Помню. Я все помню…

19 августа 2008 года, г. Пермь

ТОБАГО (ГОНКИ КРАБОВ)

Афоня (Афонин) разглядывал маски в гостиной у Сергея Сергунова. Слева столик резной, справа – этажерка, инкрустированная фигней. На ней – клетка с озабоченным попугаем. Впрочем, еще в десятом классе Серегу прозвали орнитологом, потому что он говорил девушкам: “Послушай, птичка моя”…

Две маски были знакомы еще со школьных времен.

– По-прежнему любишь колониальный стиль?

– Летом предстоит ремонт… в основу пространства я положу тему овала.

Это показалось чересчур: будто он хотел перепланировать все какое ни есть пространство...

Афоня, направляясь сюда, надеялся, что не будет завидовать счастливцу-однокласснику. Сначала даже хотел надеть рваные джинсы, в которых иногда ходил в издательство. В писательской среде одеваются или очень хорошо, или очень плохо – чтобы видели, что это прикол.

Сейчас Афоня почти успокоился, когда вспомнил Музу. Взяв тайм-аут на секунду, прогнал перед собой маленький мемуар.

В десятом классе была у них компания: пять парней и одна Муза. Но она не барражировала над ними с лавровыми ветвями – просто так ее на самом деле звали. Все рвали деву друг у друга из рук, то есть звали в кино, на каток, пластинки послушать – с тайной надеждой на что-нибудь другое, – но это не то, что вы подумали, а за руку взять или отважно поворошить ее волосы и сказать: “Не прическа, а осень”. Завораживающего в этом было – в шестнадцать лет – до хрена.

У Сереги тогда как-то промелькнуло:

– Все смотрят как до, а Муза – как после.

– После чего именно?

– Циник! Я имел в виду па-ца-луйчик.

А в другой раз он обмолвился в том смысле, что – мол – она рассмеялась русалочьим смехом. Ну подумайте, кто знает, что это такое, кто слышал смех русалки, в каком пруду, полном тины и кувшинок…

Серега – единственный из класса – фарцевал и пару раз водил Музу в ресторан. Там он написал на ее тарелке горчицей: “Люблю”. Музу якобы смутило, что горчицей. А ведь у него старший брат был приглашен врачом в Республику Тринидад и Тобаго, приезжал в отпуск, привозил шмотки штатовские…

Как же так вышло, что Муза перелетела к Афонину? Ведь у него – если и приглашали родню куда-нибудь работать, так это в село Караштан. Ну, правда, Афонин говорил афонизмами:

– Не надо сдаваться, пока не пришел полный три-целых-четырнадцать-сотых-здец.

За них – афонизмы или еще за что, неизвестно, – достались ему три с половиной прогулки с Музой, из которых две – в кино.

Потом начались вступительные экзамены, во время которых еще были звонки по телефону и думалось: ну, теперь со мной навсегда. Она!

Но в сентябре уже все закончилось. Компания тогда разбежалась по вузам: Афоня поступил на филфак универа, Серега – в политех, Муза всегда мечтала стать психиатром, а здоровенные близнецы Мака и Витуся осели на спортивном факультете в педе. С ними и Паша хотел прорваться к спокойному месту физрука, но провалил сочинение. С тех пор Паша пашет. На заводе. Да, вы заметили, что это очередной афонизм?

Время было советско-картофельное, студентов в сентябре резко развезли по колхозам – убирать урожай. А в октябре Муза сказала:

– Столько костей, столько костей у нас! А мышц – в два раза больше! Какие тут встречи.

Изобилие костей и мышц, правда, не помешало ей к Новому году выйти замуж за пятикурсника. Видел его Афонин: глаза совершенно без чувства юмора… Но Муза утверждала: так нужна опора – психиатры должны быть сильными. Никто в это не верил. Они все чувствовали, что Муза – не женщина-вамп, что здесь кроется некая тайна, но пока не понимали, в чем дело…

А теперь внимание!

Опять пошла сцена на квартире у миллионера Сергея Васильевича Сергунова. Он стал похож на всех русских актеров, играющих породистых эсэсовцев. Вот вызвал охранника:

– Эти конфеты – консьержке, скажи, в честь Рождества.

И лицо у него немного смягчилось при этих словах, как у Мюллера при вербовке агента.

Афоня подумал про охранника: как можно такого на работу брать: у него нос с несколькими перехватами – видимо, часто ломал на тренировках.

Охранник ушел, а Сергей вдруг стал надевать рукавицы. Попугай встрепенулся и закричал:

– Утопить кровопийцу!

А куда он… мой труп? – подумал Афонин. – Да и кто мстит через столько лет?

Сергей вышел и тут же вернулся. В руках у него был… ежик.

– Как ты думаешь, что он ест?

Афоня отдышался от паранойи и сказал:

– Давай посмотрим на “Яндексе”. Наверно, грибы-яблоки.

У ежика был вид типа дел навалилось, надо мне еще норку рыть, ведь зима уже кругом, пацаны!

– Ежик – плотоядное животное. Видел бы ты, как он вчера селедку трескал! Мне его замминистра подарил. У нас дачи рядом.

Не надо падать раньше выстрела, вспомнил Афонин свой же афонизм, глядя на ежовые рукавицы. И вдруг решительно спросил:

– Слушай, скажи честно: почему ты мне эту рекламу заказал?

– Сон приснился. Будто бы я лечу на собственном самолете. Смотрю: приборы испарились, крылья начали отваливаться… Думаю, ничего страшного, я и без самолета летать умею. Но вдруг умение летать, это умение покинуло меня. Как человек находчивый, я нашел выход – проснулся. Мой психоаналитик сказал: надо восстановить общение то ли с друзьями по школе, то ли по вузу.

– И ты полез в “Одноклассников”? – Афоня уже с нетерпением ждал, когда ему заплатят за его рекламные сочинения.

У Сергея недавно жена повезла тещу в кардиологический санаторий. Вот так, все время думаешь, да и не только о теще, а в первую очередь о себе, что в груди трудится какое-то неутомимое существо, скромное такое, самоотверженное. И вдруг оно растопырилось между ребрами, сосуды веером: меня гложет холестерин, ах, я заболело!

Вошли дочери в дубленках, как румяные вазы: ваза побольше и ваза поменьше.

– Папа, мы на конный завод.

– С кем?

– С Большовыми. – сказала Анчик, ваза повыше.

– Не волнуйся о бабушке, – добавила Сончик, – она должна досмотреть до конца “Бордель-два”. А это шоу лет так на дцать.

Дочери ускакали, охранник вернулся. Сергей отправил его на кухню: выпей, типа, кофе.

Афоня протянул ему распечатку из пяти листков. Три дня он гнал заказанную рекламу на автомобили, и это было муторно: у самого машины нет и вряд ли будет. Приходилось ударяться в формальные приемы и лирику: “Осень. Япония. Большой урожай Хонд”...

– Как у тебя – все получилось? – спросил Сергей.

– Дело Тобаго – сделал только половину, дальше не пошло.

Свой дружеский кружок в школе они называли “Тайное общество любителей Тринидада и Тобаго”.

Эта волшебная страна в Карибском море их заинтересовала, когда старший брат Сергея уехал туда преподавать в медицинском колледже анатомию. Близнецы еще предположили, что братец-то у Сереги резидент.

– А вот это не наше дело, – прошептал Сергей.

Тогда – внутри совка – от мечтаний о карнавале, о гонках крабов в Тобаго холодела спина и английский бешено учился.

После окончания школы каждое восьмое марта встречались у Классной, которая совсем не походила на математичку, а походила на Джейн Фонду – но почему-то математика напрямую шла от ее пухлых губ в головы подростков, пробиваясь через девятый вал гормонов.

Муза приходила среди первых и делала пушистые бутерброды: сыр терла на крупной терке, затем бутерброд с маслом в него окунала. Эта хозяйственность почему-то шла к ее бледному средневековому лицу, будто изможденному монастырскими бдениями. Афоня женился в двадцать и, подчеркивая свою освобожденность от Музы, всегда говорил, уходя в туалет, нарочито громко: “Обмен веществ”. И все принимали это за очередной афонизм и веселились.

Что мог противопоставить этому Сергей? Этим косым афонинским глазам, рождающим эротический шквал у разных дурочек. Этой каше во рту, которая вызывает содрогание повсюду – опять-таки у дурочек. Пришлось шлифоваться в другом направлении. Например, он стал говорить Музе на этих встречах:

– Баронесса, могу я предложить вам салат? Ах, какая у вас помада, баронесса.

Когда началась перестройка, пару раз еще пытались встретиться. Но все превращалось в митинг в четырех стенах: кто за Ельцина трепетал, а кто за Горбачева. Муза взяла нейтральный тон:

– Парочка Ельциных и один Горбы уже есть в нашем психиатрическом отделении.

– А Наполеон?

– Наполеона ни одного не встретила.

– Неужели ни одного Сталина нет? – ревниво спросил Паша.

Муза делала сложный рельеф губ, словно хотела улыбнуться, но тут же раздумала:

– Открою вам великую тайну: сумасшедшие не до конца больны. Сталиным никто никогда себя не чувствовал.

Году в восемьдесят шестом Сергей, сильно выпив, сказал близнецам, а они потом передали Афоне, по-свойски так, его слова: “Десять лет я жевал этот кактус неразделенной любви. Все, женюсь. Хватит неразделенки”.

Это было после второго замужества Музы. Когда этот второй заехал на вечеринку за Музой, Афоня разглядел его лицо, как будто состоящее сплошь из кривых ухмылок, но в сумме почему-то приятное. Впрочем, второй муж Музы был диссидент, а в начале перестройки к таковым относились уже с симпатией…

А в восемьдесят седьмом – на вечеринке – Муза рассказала Афоне, когда уже мыли посуду, что ее отец на фронте потерял глаз, попал в плен, а после войны за плен полгода просидел в фильтрационном лагере! И так это было горько!! Свои посадили, гады!!! Жить не хотел… Он потом частенько, напившись, хныкал по-бабьи:

– Зачем только я глаз потерял! Да пусть бы лучше фашисты победили!

Афоня вдруг прямо спросил: чем другие подошли в мужья лучше, чем он – Афонин?

– Помнишь, ты оставил на почте перчатки и, вернувшись, стеснялся их взять: что подумают? А какой-то мужик не постеснялся, схватил и убежал. Ты бы стеснялся моего отца.

– Допустим. А чем Серега не пара тебе?

– Ну, иногда мне казалось, что у него под кожей лица дракон спрятан. Вот-вот лицо треснет – дракон полезет…

До утра они сидели у Классной, наслаждаясь привычными тостами:

– Ну, давайте по энной вздернем, то есть, воздернем.

– А теперь по эн плюс первой.

И вдруг в семь часов Афоне стало плохо, и Муза отпоила его смектой.

Или это было в другой раз? Когда в России смекта-то появилась? Афоня не помнит уже. Помнит зато, как жена Паши – Зинчик – шептала:

– Паше не говорите! Так-то он долго хворает и не пьет. А со смектой короткие перерывы будут.

Паша на диване делал вид, что спит, а сам накрепко запоминал вожделенное услышанное…

Конечно, Афоня удивился, когда три дня назад, 2 января 2008 года, Сергей позвонил – заказать рекламу – и собственными барскими ручками скинул на “мыло” список авто, которые надо было воспеть.

Вот Сергей надевает очки, проговаривает вслух: “Пишем Лексус, читаем – Люксус”, – делает паузу, чтобы обдумать. Попугай шелестит крыльями и тихо говорит что-то в свой кривой нос, словно напоминая: я-то не автомобиль – выпустите полетать. Сергей открывает клетку. И тут раздаются крики на лестнице:

– Убили! Милиция! Помогите скорее! – И вроде бы кого-то рвет.

Сергей посмотрел на охранника.

– Не выйду, – ответил тот. – Вдруг это специально, чтобы выманить…

Тогда вызвонили консьержку. Она сразу завыла:

– Они сказали: экспресс-почта! Похожи на гусаров. Сели в лифт с Шутовой. Никаких выстрелов не слышно. Сразу они вышли, я думала: вручили.

Вручить-то вручили… между глаз, поняли одноклассники.

Афонин стиснул все зубные пломбы и вышел, спустился на один марш… и пожалел.

– Лужа крови, кусочек черепа, – вернувшись, сообщил он.

Это уже невозможно было пережить насухую, и Сергунов повел его куда-то через арку вглубь квартиры. Там на стене Афонин увидел две иконы: Нины Грузинской и Сергия Радонежского.

– У тебя жену Нина зовут?

– Да, Нина, – говорит Сергунов и достает из шкафчика красного дерева коньяк “Ной”. – Она выделялась еще в песочнице своей смуглотой – я знаю ее с детского сада.

Выпили по первой.

– Любую позу жены сразу можно на коробку конфет. – Говорит это Сергунов, а про себя прокачивает: “Кто заказал? Конкуренты Валентина? Родственники? Или за обиду кто завалил? С Афониным перетирать бесполезно: у него ничего нет, поэтому не поймет”.

– В этот детсад сейчас ходит мой внучатый племянник, – говорил он параллельно, – я им спонсировал юбилей заведующей. Отгадай, куда они пустили мои кровные? Ну. Я понимаю: подарок, выпить-закусить – пусть. Так они, эти тетки, стриптизера молодого оплатили!

– Стриптизер нынче что-то вроде Деда Мороза, – заметил Афонин.

– Все-таки это детский сад! Куда катимся, старичок?

Опрокинули по второй – тут звонок в дверь.

– Капитан Трекозов, – показал корочки маленький, щупленький в потрепанном анораке. – Много не пейте: вам предстоит давать показания.

И тут же капитан выронил удостоверение. Неделя праздников сказывается, подумал Афонин.

– А мы ничего не слышали – только крики.

– Вот это и запишем в протокол. А то слабый нынче свидетель пошел, соседку вашу, Шутову, сейчас увезут на “скорой”. Говорит, ничего не помнит. М-да, тяжело день начинается.

Афонин недавно редактировал мусорный какой-то детектив. Там киллеры были с приклеенными носами-усами и даже с толщинками в нужных местах. И он подумал: капитан, это тебе не один бомж замочил другого – ищи, кому выгодно, cui, в общем, prodest.

Капитану предложили рюмку. Он отказался:

– После шести дней праздника уже не могу.

Афонин посмотрел в окно: снег, как тухлый сыр, покрывал все.

Коньяк, выпитый ими без закуски, незаметно как-то стушевал все вокруг и унес капитана. Вдруг суровый повар принес им телятину и лимон. И вот Афонин сидит в кабинете Сергея и говорит:

– Хорошо, что дочери твои ушли.

Сергунов откликнулся:

– Анчика исключили из хоряги. Приговор вынесен: выросла большая грудь.

– Слушай, они там озверели. Моего Алика тоже исключили… только давно – девять… нет, одиннадцать лет назад. Голова, говорят, большая выросла. Его звали в училище “головастик”. Ну, все равно он левша, а для балета левша-мужчина не очень подходит.

Сергей не знал, как приступить к этой фразе: людей убивают направо-налево, а мы столько лет не виделись. После третьей стопки он все-таки решительно начал:

– Мой брат недавно вернулся с Тобаго.

“Наверное, все задание уже выполнил”, – подумал Афонин, но вслух ничего не сказал, хотя коньяк так и подмывал.

– Самое время, – продолжал звучно Сергунов, – теперь нам съездить на Тобаго. Денежек у меня немножко есть, наш кружок могу свозить.

– А Классную? – пыхнул парами “Ноя” Афонин (они вообще сейчас друг на друга пыхали, как два коньякодышащих существа).

Сергей решил, что не скажет про квартиру, которую купил Классной, – двухкомнатную. Еще год назад. А свою однушку она сдает, чтобы жить. Он спросил:

– Ты помнишь девиз Государства Тринидад и Тобаго?

– Together we aspire, together we achieve (“Вместе стремимся, вместе добьемся”), – выпалил Афонин.

И напомнил, как на сайте “Одноклассники” близнецы стремятся и добиваются… истины. Один пишет: Тунгусский метеорит был огромным скопищем комаров, которое взорвалось, достигнув критической массы. Другой парирует: как это может быть, если туча комаров – это коллективный разум.

– Представляю: на Карибщине они будут нас баловать интеллектом...

Попугай заорал:

– Хочу чикен!

Серегин крикнул:

– Молчи, а то чахохбили из тебя сделаю!

– Чахохбили. – Попка мрачно процитировал проект приговора.

Серега вдруг усох и превратился в хитрого гнома, который шлифует сокровища будущих впечатлений:

– Ну представь: там гонки крабов, упругие мулатки! Да Мака и Витуся утонут во всем этом!

– Ты, наверно, давно не видел клон наших физкультурных красавцев. Они имидж сменили, чтобы не походить друг на друга. Мака сейчас полуприкрывает рот усами. А Витуся стал брови подбривать. И представь, их стали еще больше путать!

Тут их беседа опять была разорвана оперативником. На ходу истаивающий Трекозов приглашал их в понятые, бросив пару завистливых взглядов на их крепкие красные морды.

– Вы здесь бывали частенько, господин Сергунов, посмотрите, все ли на месте.

Говоря это, капитан хотел подвинуть колоду карт, лежащую на краю. Но вместо этого размашисто рассеял карты по ковру. Серегин понял, что убийство никогда не будет раскрыто.

– Ничего не трогайте руками, – вдруг вспомнил Трекозов.

– Тут мои отпечатки все равно есть. Я часто к нему заходил.

Афонин увидел Джоконду с третьим глазом: о! Это стоит гору баксов вообще.

– На первый взгляд, все на месте, – сказал Сергунов. – Но лучше спросить у домработницы. Ах да, она на днях уволилась.

И тут что-то налетело, понесло, ударило и пробило: что мы тут стоим, пьяные идиоты, в пустой квартире, как в чистом поле. Надо трезветь, бежать, звонить, назначить месяц август! В Тобаго! В Тобаго!

Афоня ехал домой и думал: “А я вообще миллиардер. Мой миллиард – жена. В какой валюте миллиард? Неважно. Я ведь не собираюсь его тратить. А если она меня бросит? Но и миллиардер может разориться”. Конечно, его жена немного внешне была похожа на Музу, но совсем другой тип женского характера. Муза и любила, и стеснялась своего отца (и боялась за него и за себя – если бы слова некоторые его просочились, то могли посадить всех). А жена Афонии – Лика – выросла в разведенной семье и так старалась упрочить свой очаг, что могла сделать обед из блюд, которые встречаются в романах Толстого. А когда Афоня вернулся от Сереги, Лика с порога зачастила:

– Им тоже плохо, богатым. Ты же знаешь.

– Знаю! От пятой жены тошнит, любовница хочет стать шестой.

Через час Сергей позвонил:

– Афоня, я не смог остановиться и перебрал...

– Да нет, успокойся, ты дал мне за рекламу ровно пятнадцать тысяч. Ходасевич нашелся.

– Кто?

– Я котенку. Он интересуется скляночкой с йодом – грызет пробку. Марсик, известный в узких кругах под кличкой “Ходасевич”…

Сергунов после паузы:

– Я про Классную. Не разъяснил. Она – да, луч чего-то там… но испортит нам всю карибскую малину.

– Ну чем она испортит?

– У нее сейчас два пункта: ЕГЭ как воплощенный ужас и любимый ученик Самсон Джоджуа, который профессорствует в политехе и жалуется, что на третьем курсе не знают таблицу умножения.

Афонин с пьяной нежностью:

– Так мы привыкли к ее пунктикам. “В одной семье высшую математику звали „вышка“, а в другой – „возвышенная математика“. Но плохо знали там и там. Хорошо знали в семье, где эту дисциплину так и называли: высшая математика”… Я вот боюсь, что Паша нам все испортит.

– Ты с ним часто видишься?

– Конечно. Мы с ним по-прежнему живем в том же доме. Пашка жалуется, что дочери мечтают об аллигаторах – так он зовет олигархов… Цитирую: “Это все, бл.дь, от бездуховности”.

Все получилось иначе. Паша вообще отказался лететь с ними во второй половине августа в Тобаго!

Зато Муза сразу начала готовиться к поездке – буквально за полгода.

Она села на диету.

Взяла абонемент в спортзал.

Купила прозрачную сумку.

Раз в неделю стала наведываться в косметический салон. Когда шла туда в очередной раз, продавщица бутика “Лора” выглянула:

– Звезды, заходим, заходим!

Прохожие девушки откликнулись на приглашение, а Муза с ними! Купила две блузки и в придачу услышала рецепт, как покрасить волосы с помощью кофе.

Недавно Муза была на юбилее подруги, и там жена коллеги ее высокомерно спросила: “Дома стрижешься? Сразу видно”. Во-первых, Муза стриглась в парикмахерской. Во-вторых, она не растерялась:

– Да, дома стригусь, сейчас в Париже это последний крик моды. А ты разве не знала? Отстаешь от мировых тенденций…

А теперь вот – для поездки на Тобаго – решила узнать, какие есть знаменитые парикмахеры в городе…

И для чего? – спрашивала она себя. Для того, чтоб – вернувшись – сказать подруге, что мальчики выглядят хуже, чем ее муж? Что – будучи ее мужьями – они бы сохранились лучше? Так примерно выразилась подруга Музы, побывавшая на встрече со своими одноклассниками…

Весной 2008 года Паша стоял на автобусной остановке – с лицом, гневным на человечество. Он так долго работал в цехе, что лицо его походило на какой-то пожилой станок. Лес наш, привычно думал Паша, уголь наш, нефть наша, почему же все отдали единицам… Справедливости хотелось, как хочется сладкого – все время, и он все время забывал, что раньше тоже не было справедливости.

Летел клин журавлей. Вдруг они снизились и перестроились крестом. Паша понял, что его ожидает испытание, но не знал, что предпринять, и продолжал стоять.

Тут кто-то ударил его по голове (так он рассказывает), и у него почти полностью пропало зрение. Но он крестоходец, и летом все-таки снова пошел в Крестный ход, хотя жена говорила, что это были не журавли, а микроинсульт, – а журавлиный крест померещился ему в измененном сознании…

Мака и Витуся пришли за билетами на Тобаго в одинаковых футболках, а на них спереди – герб Советского Союза. Сергей осмелился в конце спросить:

– Скучаете по СССР?

– Нет, просто нравится, что “Пролетарии все стран, соединяйтесь!” находится на интересном месте, – сказал Мака.

Близнецы сели слишком прямо, будто по палке проглотили, и Сергей все думал-думал, как сделать так, чтоб все чувствовали себя в поездке свободно.

– Говорят, ваши жены – прям голливудские блондинки? – спросил он. – А у моей не нос, а архитектура: две горбинки, а на конце бульба… Но не за это мы ее любим! Ну что вы мнетесь? Говорите.

Они протянули плакат, который прислал Паша:

“Живи быстро – умри молодым. Пенсионный фонд России”.

– Ну, он меня уже достал. В детстве он думал, что если ходит в резиновых сапогах, то имеет право меня бить.

– “Чья печаль не рвется в печать?” Кто же это сказал? – спросил Витуся.

Но все повернулось иначе. Восьмого августа началась война в Южной Осетии, и Сергей позвонил Афоне:

– Слушай, я не смогу полететь с вами, так что можете без меня, а можете сдать билеты и деньги взять себе. Близнецы успеют на слет близнецов в Германию, например…

– Сейчас я слышал по “Эху”, что в Грузию ввели столько танков, сколько было на Курской дуге…

– В пятидневной войне?

– А в какой еще?

– Да я политикой не интересуюсь… для бизнеса это вредно.

Очень даже интересуешься, подумал Афоня, но боишься, что в поездке начнутся разговоры, а кричать “Танки на Тбилиси!” рядом с Музой… не пройдет. Сомневаться же в гениальности властей – нельзя. Бизнес отнимут…

– Серега! Ты думаешь, кто-то донесет? Даже Паша бы не стал… его лозунг мы знаем: “Никакой войны, кроме классовой”. Но он и не летит.

– Говорю тебе – дела срочные навалились. Ты понимаешь?

Афоня понимал: Серега готов делиться, но не готов потерять все.

“Ну а разве я бы на его месте вел себя иначе? Но, к счастью, я на своем месте”.

– Что? – спросила жена. – Сергей отказался лететь?

Все предсказала еще в первый день войны. Афоня набрал на “Яндексе” “Тобаго”. Высыпались те же гонки крабов.

– Лика, – позвал он. – Знаешь, крабы как ходят? Не вперед, не назад, а вбок…

А Музе он решил сказать тоже что-то “вбок”: мол, через пятьдесят лет после войны с немцами ведь наладились отношения, а с чехами – через сорок… и с грузинами наши правнуки помирятся.

– Немцы, чехи – северные народы. А грузины – горячий южный народ, – ответила Муза.

– Да и наши погорячиться умеют. Вот книги Данелии уже успели уценить… Прости, тут полка книжная упала. Жена зовет меня.

“Наверное, жена его пинает эти книжные полки, чтоб падали”, – подумала Муза и улыбнулась слабой средневековой улыбкой.

3 сентября 2008 года, г. Пермь

* * *

Журнальный зал | Континент, 2009 N139 | Нина ГОРЛАНОВА

Нина ГОРЛАНОВА — родилась в Пермской области. Закончила Филологический факультет Пермского государственного университета. Автор (в соавторстве с Вячеславом Букуром) “Романа воспитания”, повестей “Учитель иврита”, “Тургенев — сын Ахматовой”, “Лидия и другие” и др. Печаталась в журналах “Звезда”, “Знамя”, “Новый мир”, “Октябрь”. В 1996 г. вошла в shortlist претендентов на Букеровскую премию. Постоянный автор “Континента”. Живет в Перми.

Нина ГОРЛАНОВА

Поднебесных

Поднебо — прозвище Юрия Поднебесных.

Но иногда я сокращала его фамилию иначе: Под-бесных (несмотря на его длинные мохнатые брови, как у китайского святого). Это когда шутки его далеко заходили.

Вот приносит участковый милиционер повестку. Юрий уже и рот открыл — матерное слово почти вылетело, но он зубами его успел зацепить — и обратно. Взял на руки милиционера, как маленького ребенка, и понес, хотя тот и ногами дрыгал, и словами тоже. Поднебо отнес его в участок и сразу ушел, оставив после себя медленно остывающую лаву восклицаний, гримас, вздрагиваний...

Это было еще в восьмидесятых — участковый пришел, потому что донесли про нетрудовые доходы. Якобы он продает много картин и скульптур без оформления должного...

— До смерти мне их жалко — доносчиков, — вздыхал Поднебо. — Какой у них ад в душе все время, черти да черви, — и хмурил свои брови, как у китайского святого. — Подозреваю я одного человека — ну, напишу его портрет с куриной пленкой на глазах!

Познакомил нас в Москве мой друг Королев. Он нес к Поднебесных икону на реставрацию, мне стало интересно — зашли вместе. В глаза бросились прялки, сундуки, ветряк в виде парохода (вырезан из железа), цыганская маленькая гитара, как миниатюрная женщина... Наконец я — горловой Урал — стала громко удивляться на точеные черные фигуры в искусственном снегу:

— Пушкин с флюсом из снега — так по-человечески! Даже до слез...

— Это не сам Пушкин, а — его скульптура в снегу — масскульт победил, и никто не ухаживает за памятниками, снег на них сам скульптуры лепит уже...

В пейзажах у Поднебесных тоже снег, но не сугробами, а отдельные падающие снежинки, очень крупные.

Дома у него кажутся такими легкими на картине, словно они даже время от времени подрыгивают, а всё — из-за падающего крупного снега такое волшебное впечатление.

И мясо он запекал огромными кусками!

— Ешьте, Нина — у вас зеленые подглазники! Тут ко мне из посольств приходили, купили две работы. Послицы любят мои картины. Поэтому я едва живой сегодня...

Словно он даже любил эти слова: “до смерти”, “умираю”, “едва живой”, “ад” и т. п. Чаще всего я слышала это про дела скульптурные:

— Если чувствую, что умираю, — значит, хорошо поработал. А если не умираю, — плохо поработал.

Кстати, один раз я сама видела, как он продавал картину: сказал ей “Прощай!”, поцеловал и отдает послице. А она говорит с акцентом:

— Замая хорошая...

Как всегда, спрашивала я о детстве: велика ли была семья, боялся ли родителей.

Боялся он... руки деда!

Да, именно так — боялся руки деда. Мама его — удмуртка, и, когда ее отцу отрезали руку в больнице (после аварии), то по обычаю эту отрезанную руку засолили и повесили на чердаке, чтобы потом похоронить вместе с телом. Поднебо боялся ходить на чердак до самого окончания школы.

Мне хотелось узнать побольше, но он расческой делал волны по слою сырого гипса, соскальзывал и ругался:

— Осы в бороду! Куда? Но нужно пещрить. Борьба не на жизнь, а на смерть...

Топорообразным ручищам нелегко давались мелкие движения. Но он рвался из животной стадии, снова и снова пещрил тут и там... На картинах часами выписывал отдельные снежинки. До тех пор, пока не спросит:

— Ударяет в грудную кость?

— Ударяет.

Что говорить: каждая его картина — толчок в сердце.

Когда он приехал в Пермь в гости, у нас как раз свет отключили за неуплату. Не печатали же меня — время советское. Вечером мы зажгли свечи. Поднебо повторял:

— Ну и что — свечи. Пушкин всю дорогу при свечах писал.

Но утром рано он взял с пианино нашу долговую платежку и быстро сбегал — заплатил.

— Видел сосну, похожую на крыло птицы.

И сел рисовать сосну. Гениальный рисовальщик, но... мог сделать две левых руки. Каждая жилка бьется, но обе левые. “Левитан тоже не умел руки рисовать”, — говорил печальным голосом. Но тут же снова взбодрился:

— Какие у вас деревья! Одно кричит: меня на выставку, я идеальное! Другое дерево — пьяница, почти упало...

В Пермской галерее, возле наших деревянных Спасов, только крестился: мол, грешно относить сие к искусству.

Потом мы заглянули в книгу отзывов и прочли последнюю запись: “Все клево, только жаль, что нет мумии и самурайских мечей”.

С тех пор, когда бывал доволен своей работой, Поднебо повторял:

— Только жаль, что нет мумии и самурайских мечей! — затем челюсть его отпадала, как люк транспортного самолета, и раздавалось громоподобное “ха-ха-ха”.

Мне тогда приснилось, что он приехал в наш Белогорский монастырь и написал две так называемых наивных иконы. В украинском народном стиле. Вокруг Николая-Чудотворца все цветочки алые, листочки зеленые. Якобы мне эти работы показывают, а я удивляюсь: “Почему вы не попросили его сделать больше — хотя бы пять-шесть?!” — “Так он у нас пробыл всего несколько часов”...

Да, в свой приезд он велел мне выбросить альбом Модильяни с черно-белыми репродукциями:

— Обнаженная женщина, а кажется, что она в грязи валяется. Я тебе подарю цветной альбом — новый, муха не сидела. Ненюханый.

И тут же он в подарок нам написал нашего кота — на черном подносе, ну и там, конечно, падают крупные снежинки, как бы мультяшные, но все же не мультяшные... Кто-то стащил этот поднос, конечно, — нет его давно уж.

Однажды он захотел описать мне лицо своей бывшей жены и выдал портрет... Софи Лорен.

Но в то же время рассказывал много такого, что придумать нельзя:

— Жена сына родила, он лежит, и я вижу, как в него входит душа моего деда. Прямо с бородой. И вот вырос — вылитый дед. Тот, когда ел и было вкусно, все приговаривал: ммм, ммм. И вот мой сын, слышу: ммм. Я ему: “Ты чего?” — “Так вкусно!”

Влюбившись, он переходил в состояние улыбчивого киселя на пару часов. Понравилась ему в Перми моя подруга Марина, которая шила себе из льна платья в народном духе. Но ей не понравилось, когда улыбчивый кисель заговорил:

— Каждый уважающий себя человек должен полежать в психушке!

Поднебо бухнул это прямо в автобусе — своим тонким, но очень далеко слышным голосом. Марина вышла на ближайшей остановке. А он... только еще больше взлохматил правую бровь и сильнее стал похож на китайского святого.

В 92-м мой муж жил у него в столице две недели (ездил на курсы иврита). И они много общего обнаружили. Например, оба в юности — после Уэллса — так поверили в марсиан, что прочитали всю историю Англии и удивились, ничего не найдя про вторжение инопланетян.

В те годы Поднебесных приятельствовал с соседом Будилиным. И вдруг Будилин стал Мудилиным: с восторгом рассказывал, как САМ ДЕПУТАТ такой-то позвал его быть крестным новорожденного сына.

— Сам Самыч? Депутат Депутатыч? — посмеивался Поднебо.

Но когда на другой день он начал картину “Крещение”, Будилин там благоговейно смотрел на шелковую воду, нежный, хотя и важный. Ломкие складки одежд превратили его в монумент, но:

— Посмотрите, какое у него по-хорошему лошадиное лицо...

— А красные ягоды вишни — символ рая?

— Да, символ рая — потерянного и того, который будет.

Один раз Поднебо пришел домой и увидел воров. Он спросил:

— Вы здесь воруете или что?

Воры подумали: дурак. И убежали. А он боялся, что они из КГБ... Запивая коньяком суровую действительность, он долго сокрушался:

— Почему я им бороды не поджег!

Кажется, в 99-м была персоналка (персональная выставка). Но все было омрачено тем, что с утра его сын позвонил и спросил:

— Вы берете на реализацию жеваную рыбу?

А ведь еще совсем недавно пацан прочитал “Крутой маршрут”, прибежал: надо стихов много знать — в карцере ими спасались!

— Погоди, — пытался остановить его отец, — зачем так резво к карцеру готовиться?

Но юношу было уже не остановить:

— Я вот Микеланджело выучил, — и начал читать: — Отрадней камней быть...

Хотя Поднебо еще не понял, сходит его сын с ума или наркоманит, он быстро подхватился и уехал в Америку. Оставил златое отечество ради бриллиантового Запада, как он сам невесело произносил.

Связи с посольством у него сохранились, поэтому переезд удался почти без потерь.

Но в США он оказался так одинок, что сам себе писал по электронной почте — сам и отвечал. У нас еще не было Интернета. Всего одно письмо получили мы на обыкновенной бумаге: мол, казалось бы, жить можно, хотя нет мумии и самурайских мечей...

Там была и фотография его: плиты лица треснули и появились не морщины — трещины.

“Я достиг апогея своей неизвестности. Зачем поздно уехал — Шемякин и Неизвестный стали популярными в том числе и из-за того, что были диссидентами. А меня вон как преследовали за то, что я изображал несчастных одиноких старух в парке на скамеечке — это когда говорили, что советские старики живут лучше всех в мире! Это когда Вы, Нина, мне твердили:

— Ты счастлив, тебе выпало страдать за всех!..

Истории с органами были, про гонения мы слышали. Например, после одной ресторанной истории его третировали целый год. Поднебо тогда набросил на свое лицо салфетку, часть ее вобрал в рот, а вверху все защемил очками.

— Угадайте, что такое? — раздавалось глухо из-под салфетки.

Все вопрошали:

— Привидение?

— Ку-клукс-клан?

— Нет! — провыла безротость. — Это социализм с человеческим лицом!

И слышали это человек десять, включая официантов. А еще — с соседних столов тоже могли слышать... Кто-то донес. Тогда и жена от него ушла.

— Патриотесса, блин!.. Но я прощаю — они ее чем-то там запугали. Или она испугалась, когда они пришли некстати! Я одну ногу уже в ванну опустил, другая сухая — так и увезли с мокрой ногой...

Как-то раз Юрий упомянул: друзья из посольств помогли тогда. В другой раз он уверял, что его выручила игра в полусумасшедшего. Перед своей подписью на любой бумаге в органах он, например, ставил слова: “Прошу слезно удовлетворить, склоняюсь в низком пардоне”...

С тех самых пор у Поднебо в квартире окна разрисованы черными полосками, сами стекла. Я как-то спросила: вместо черных полос на стеклах — почему не написать картину на тему допроса или задержания?

— Когда волнуешься, все лица кажутся блинами...

В психобольнице, кстати, лежал иногда его кузен (художник, мечтавший написать тысячу закатов). Он уверял нас, что по кисточкам... узнает начало приступа: кисточки испуганно топорщятся, как усы у кошки...

Поднебо часто-часто навещал его, иногда я с ним ходила. Много записала потом. Там всем мужчинам больным нравилась одна женщина, которая считала себя рыбкой в аквариуме, а всех других — другими рыбками... А один раз кузен лежал в палате с неким Кисунько. Так вот этот Кисунько думал, что он — древний римлянин. “Успокойся, успокойся, — говорили ему, — мы уже отбили варваров”. — “Вперед, сыны Рима!” — кричал “легионер”.

— В этом треугольнике: скульптор, модель и произведение — что главное? Главное: отношение модели к скульптору. В деревне, где теща жила, старушка отказалась позировать, я сказал председателю колхоза. А он:

— Она у меня проходит по делу самогоноварения. Мы ее задержим и будем держать, а ты лепи. Но оказывается: когда модель не хочет, то ничего не выходит (из рассказов Юрия Поднебесных).

Так вот, единственное письмо из США Поднебо закончил словами: умру я — все картины и скульптуры выбросят к такой-то матери, никому они не нужны, как выбросили работы Ситникова!

А я ему отвечала: у Ван Гога не выбросили — не выбросят и у тебя.

Но — выбросили.

Об этом мы узнали от Королева, который ездил в США в командировку и пытался найти работы Поднебесных после его смерти.

— Ну да, у Ван Гога брат спас его работы, — пыталась что-то понять я. — Но брат тоже вскоре умер...

— Тогда масскульт делал только первые робкие шаги к мировому господству. А сейчас масскульт победил — сквозь него не пробиться, — сказал мой муж.

И мы вдруг стали вспоминать, как поехали с Юрой на этюды. Он намазал хлеб маслом, а лось к реке шел ряску есть, бутерброд мимоходом прихватил. И это сразу вошло в картину. А небо в тот день было кроличье, как шкурка серая...

* * *

Журнальный зал | Континент, 2009 N142 | Нина ГОРЛАНОВА

Нина ГОРЛАНОВА

Если б знать…

В полночь раздался звонок телефона. Мы не спали — собирались в столицу на съезд писателей.

Женский голос:

— Заканчивайте ваши изыскания — иначе вашим внукам будет плохо! — она говорила словно сквозь платок — задыхаясь.

Значит, наша знакомая? Иначе зачем ей голос менять — сквозь платок говорить…

Первая мысль — это, чтоб мы не ехали на съезд.

— Слава, мы не поедем!

— Да. Я на вокзал — сдавать билеты.

А мне что делать? По ногам идут реки нервных спазмов.

Детей до утра не буду пугать.

Правозащитники уже спят.

Напишу пока об этом в своем ЖЖ...

Кстати… может, в ЖЖ что-то кому-то не понравилось? Я перечитала последние свои записи: “Были внуки, я им рассказала о рае и аде по Босху. Ваня испугался ада и сказал:

— Я много заработаю и все раздам нищим.

Слава ему подсказывает:

— Может, сначала папе и маме поможешь, а потом уже и нищим?”

По-моему, ничего такого, к чему можно придраться… Так в чем же дело?

Левый — инсультный — глаз задергался, сердце болит в лом. Показала зеркалу язык — вроде, все симметрично. Если кто-то снова хочет довести меня до инсульта, то я не сдамся! Но как все закишело червями вокруг — весь мир.

Почему? За что? Никаких изысканий мы не ведем.

Неужели снова прототипы обиделись?

Или это сумасшедшая звонила? Но и сумасшедшие очень бывают опасны (кто убил Ленона).

О. прочла у ЖЖ об угрозах и пишет:

“Нина Викторовна! У вас там совсем поздно уже. Но я с Вами не посплю тоже. Все будет хорошо, это точно. Помните — так английская святая Юлиана Норвичская передавала слова Господа: “все будет хорошо”…”

22 июня 2009 года.

Детям мы сказали, правозащитникам позвонили.

На телефонной станции распечатку дали — там этого звонка нет. Говорят: значит, по скайпу звонили — по скайпу не отражается.

Детям мы сказали, правозащитникам позвонили.

Друзья предполагают, что это сосед по коммуналке организовал угрозы. Со скайпа?! Но он уже месяц, как не в себе (пьет перцовую растирку), — вряд ли в таком состоянии мог что-то сделать (ключами дверь не может открыть — звонит, мы впускаем).

Я хожу по квартире и спрашиваю воздух:

— Да что же это такое? Живу в коммуналке, в бедности, в болезнях, за всех молюсь, но кому-то я — кость в горле… ничего не пойму!

Но говорил же Толя Курусов, что — возможно — у нас только с виду так бедно, а он уйдет, мы кнопку нажмем, и откроется дверь в другую квартиру, где у нас “джакузи и закуси”.

Вдруг кто-то нашел, чему позавидовать. Ведь дверь в “другую квартиру” у нас на самом деле есть — это дверь в рассказы, повести и пьесы…

Потеряли 800 рублей — когда сдали четыре билета… Это сколько нужных лекарств не будет куплено! Да и на блузку в секонде я зря потратилась… На съезд едет поэт П.

Вчера он был у нас — мы подписали протокол.

Паша сейчас увлечен гностицизмом:

— Ум создал мир...

А мы только на Бога и надеемся. Куда бы мы в такой ситуации без молитвы?!!

Звонила Н. Н. с центрального ТВ. Она готова снять сюжет, но боится, что для сумасшедших это только подкачка энергией…

Дочь говорит мне:

— Я никогда тебе не говорила… но сейчас скажу: мама, ты нам так сильно нужна, так нужна! — и зарыдала.

И я в ответ зарыдала: вы мне тоже так нужны — больше жизни!

Слава:

— А я вам нужен?

— Ну а кто еще нам нужен-то?

— Ну, ты по ТВ увидишь одного и восклицаешь: цвет нации, цвет нации! Увидишь другого…

— Перестань. Цвет нации всегда женат…

Я думала прошлой бессонной ночью, что дети отдалятся от меня теперь: я приношу им одни неприятности. Но все вышло наоборот… Жизнь волшебнее, чем я ожидала.

— Ахматова говорила: “Рыжему делают биографию”. Но нам в шестьдесят лет зачем становиться героями? Мы хотели просто пожить…

— Тост: за то, чтоб не стать нам ненароком героями! — (Виски принесли гости).

— Мы ничего не затеваем — ни против кого, ни против чего! Почему нам угрожают?

Я вспомнила, как недавно сняла трубку, а там поверх гудков голос:

— За вами приедет машина, черная.

Я подумала: дети какие-то шутят…

Малый ребенок

Никак не молчит.

Автоугонка

Криком кричит.

Бедный котенок

Растерян в ночи.

Сосед-поросенок

Роняет ключи.

Он сходит за водкой —

Ему хорошо.

По чьей же наводке

Меня в порошок

Стирают опять?

Если б знать…

Вот сейчас — в 16-15 — опять звонила эта женщина, — трубку снял Слава. Она угрожала вырвать мне яичники с корнем… говорила, что Бог нам не поможет (видимо, читает мой ЖЖ).

Мы добавили в свои молитвы “Молитву об умножении любви и искоренении ненависти”: “Друг друга любити нелицемерно сотвори…”

Нужно написать заявление в прокуратуру.

Был внук — сразу спросил:

— Бабушка, а если вам с дедом в другую страну уехать? Там не будут знать, что это вы, не будут угрожать.

Дети на валерьянке. Они попросили меня о внуках в ЖЖ ничего не писать более…

23 июня.

Говорю Славе за завтраком:

— Селедка невкусная.

— Не звонит она тебе, не угрожает — ты все недовольна!

И мир вдруг чудесно преобразился. Вот стул — он с дыркой, но не звонит и не угрожает. Вот зонт — одна спица сломана, но не звонит и не угрожает…

Господь прижимает нас к себе? Чтоб страдали и больше понимали всё…

Да, видимо, так. Сейчас получили угрозы на адрес электронной почты. Адрес, откуда:

Sona zfkpcjabz@nextmail.ru

Пора пришла. Срывайте с себя крестики. Желательно публично. В таком случае мы Вам гарантируем невозможность хотя бы половины проблем, которые мы в обратном случае Вам создадим. Полное их исчезновение будет, если Вы полностью измените свою деятельность. (Подчеркиваем, не прекратите, а измените.) Иначе, берегитесь.

http://www.magnolia-tv.com/news/2002-03-12/girl_killed/

Смотрела ночью “Школу злословия” — ради Юры Фрейдина. Я ему обязана: лет пять назад он мне посоветовал писать добрые сказки, и “вокруг вас мрачность рассеется”. Мы написали десять сказок, и сосед в это время притих. Но потом сказки прекратились. Мы и так, и сяк, а они не идут. И сосед разбушевался.

Так вот, Юра вчера сказал:

— Вы ведь, Дуня, изменились, когда сняли фильм. А представьте, как изменилась Н. Я. Мандельштам, когда опубликовала все стихи мужа, все свои книги…

Я подумала о нас: за последние десять лет много мы опубликовали всего и слегка тоже изменились. Но не настолько же мы значительны, чтобы нам завидовать, угрожать, нас ненавидеть!

Слава говорит:

— Конечно, мы не очень значительны. Но где им найти живых Достоевского и Толстого, соразмерных их ненависти?

Не сплю. А кто бы спал на моем месте?!

Под утро начинаю дремать и вижу во сне: Коломбо и инспектор Монк разыскивают наших злопыхателей (и так каждую ночь — сны на одну тему).

Многие уверяют: есть сетевые “тролли”, которые угрожают, на крестики реагируют… все хорошее их раздражает.

Ждем ответа из прокуратуры на наше заявление. Каждый день выпиваем по 25 г. виски — так только и спасаемся. Я страшно курить хочу, но денег нет на сигареты, и молчу.

Говорят: Господь закрывает окно, но открывает дверь. Думаю: где и что мне открылось? Написала картину: “Мне угрожают по телефону”, — где телефонный провод — как змея и много чего…

Хокку:

Плывем по морю

Русского языка

В радости и в горе.

1 июля.

Вчера меня пригласили на вечер (что-то в честь женщин). Я поехала в надежде там встретить представителя Президента РФ по правам человека. Увы, ее не было.

Был мэр, но я боялась, что охрана меня пристрелит, — не подошла.

Поговорила я с одним главным редактором пермской газеты и с одним депутатом о том, что нам угрожают.

От цветов, живой музыки, шампанского и фуршета тяжесть на сердце удвоилась…

Ведь под этим красивым слоем жизни бурлит и пускает ядовитые пузыри слой злобы и угроз…

Хочется закричать, как экскурсовод в Грузии… Слышала у Шендеровича. Был он на экскурсии в Грузии, экскурсовод вдруг прервал объяснения и закричал в лицо русским туристам: “Да отстаньте вы от нас, отстаньте!”

Так и я мысленно кричу: отстаньте, отстаньте от меня!

Кому? Сама не знаю.

Звонила я в женский монастырь — попросила Матушку Марию помолиться за меня.

Звонила я Б. Он считает, что меня хотят довести до того, чтоб довести до сумасшествия или объявить сумасшедшей, что не нужно поддаваться…

Вчера пришло уведомление из прокуратуры, что наше заявление передано в ГУВД по Пермскому краю.

Телефон мы отключили. Адрес электронный сменили.

Шла на рынок — навстречу влюбленные, держась за руки… Я вслед им обернулась, перекрестила и подумала: “Им еще можно пожить счастливо до тех пор, пока начнут угрожать”.

И так все время… Ах, какая рябина, лучше бы люди полюбовались лишний раз на дерево, чем угрожать…

12 июля.

День святых апостолов Петра и Павла. Сегодня усилием воли включаем телефон. Святые апостолы, помогите нам! Сделайте так, чтоб враги наши встали на путь истинный!

Двое суток дурнота-рвота…

Туча-красавица — серебро с чернью — закрыла все окно. Она радует, потому что я сегодня спала. Вчера помог один укол актовегина в вену! Была одна ампула еще со времени прежнего курса.

После того, как двое суток сосала лимон от дурноты, губы распухли и болят, как после ночи первых поцелуев в юности. Ведь были же времена, когда мне не угрожали, а обиды приходили самые обычные, житейские, как эти поцелуи с человеком, который на следующий день уже почему-то со мной не разговаривал. Потом он уехал из поселка и повесился, не выдержав оскорблений в вытрезвителе, куда он попал случайно.

Взяла у соседки листок фиалки — необыкновенной красы. Посадила в горшок. Видимо, жить буду?

14 июля 2009 г.

* * *

Журнальный зал | Континент, 2009 N142 | Нина ГОРЛАНОВА, Вячеслав БУКУР

Нина ГОРЛАНОВА, Вячеслав БУКУР — родились в Пермской области. Закончили филологический факультет Пермского государственного университета. Авторы “Романа воспитания”, в 1995 году признанного лучшей публикацией “Нового мира”, повестей “Учитель иврита”, “Лидия и другие”, “Тургенев — сын Ахматовой” и др. В 1996 г. вошли в shortlist претендентов на букеровскую премию. Печатались в журналах “Звезда”, “Знамя”, “Новый мир”, “Октябрь”. Постоянные авторы “Континента”. Живут в Перми.

Нина ГОРЛАНОВА, Вячеслав БУКУР

Охотник Витя

Пили ли вы, читатель, в небольшой компании нано-водку? Наш гость — охотник Витя — поставил бутылку на стол и вслух проскандировал надпись на этикетке:

— “Выпущено с использованием новейших нанотехнологий”.

Мы с ним познакомились на нашей свадьбе — бардесса Полюдова пришла с Витей как с женихом, чем удивила всех…

Сейчас у него по-прежнему припухшие веки, которые сильно молодят, но уже добавились седоватые имперские усы. Роскошные! Странное, рвущее взгляд зрелище — пейзаж его большого лица. Но это не главное. Главное: уже нет на нем того вдохновения, которое обещало нам… нет, не писателя, а кого-то вроде великого Торо, наблюдателя леса или другого сэнсэя природы живой.

Галстук-бабочка на шее старого кувшина пытается унести нас куда-то в сторону торжественности.

Выпив, Витя говорит по-английски две фразы: “ес, май диэ”, “лэтс гоу”. Видно, что внутри он уже денди, сэр, сенкъюверимач.

Мы знаем и его сестру. Он — Витя Стоножко, а она — Вика Стоножко. Так вот Вика тогда, как бы невзначай, вспыхивала анекдотами по поводу бардессы нашей:

— Мужик рассказывает о своей жене: “Такая она у меня хрупкая, ручки, как хворостиночки, ножки — крошки… Как е-у, так и плачу!”

Полюдова, да, была и есть такая хворостинка, но объем какой в голосе. Как говорил один физик-пятикурсник:

— Этот голос внутри больше, чем снаружи. Разворачивается, как вселенная.

Она все какие-то балахоны носила, будто занавески ухватила и завернулась. Они ее увеличивали внешне.

После анекдота про ножки-крошки Витя брал минутную паузу и все равно уплывал к бардессе. А сестре приходилось бессильно смотреть ему вслед: как они несовместимы! Тот обглодыш и этот молодой тополь, гитара и ружье! А столько лет строили клан, поднимались по лестнице, облагораживали административное пространство — расставляли по нужным местам породистых дядьев-теток!

— Мой невинный, нецелованный Витька, он же никогда не разведется, он будет везти на себе все, — так говорила она нам и добавляла: — Он ее не любит, а просто хочет ее талант опекать: мол, она так сломается — ее должна подпереть семья!

Они поехали на свадьбу в город К., где тогда учился Витя. Он еще Виолу вез щедро — новую соседку родителей по площадке — познакомить с другом. Эта Виола — платье в цветочек, глазки в листочек — с сосудистым пятном на шее, но платиновая блондинка. Витя предупредил свою бардессу про родимое пятно Виолы: мол, в дороге нужно поосторожнее, если стресс — пятно у Виолы вспыхивает ярко-красным светофором, и начинается истерика…

Еще в поезде все и кончилось. Он говорил только с Виолой, Полюдова молчала вместе со своей гитарой... Потом он позвал их в ресторан, а Полюдова завернулась еще в шаль, вдобавок к балахону. Он радостно показал всем видом: чур, я не виноват! И с Виолой ушел. Когда они вернулись, начался скандал, мучительное битье гитары. Он пытался спасти нежный инструмент, а потом сказал:

— Я думал: ты человек, хотел служить твоему таланту… Чуть меня не обманула! Еще ревновать! А ведь мы не поженились даже!

Ну, в общем, приехали. Полюдова в общежитии принялась выбрасываться с третьего этажа, Витька попросил ребят сделать все, чтобы она уехала, и ушел в тайгу. В одной рубашке. Никто не встревожился — конец августа был в том году жарким.

Когда Полюдова вернулась в Пермь, сразу позвонила родителям Вити — в два часа ночи. Отец закричал: щенок у меня сын, сволочь! Он послал Вику сначала к нам. Потом по всей Перми. На такси она исколесила весь город, и уже под утро ее навели на аспирантское общежитие. Так и есть, сидит Полюдова, обложенная аспирантками и аспирантами разных наук. Увидела Вику, добила одним вздохом сигарету, замахнула полстакана, упала на колени:

— Прости! Я же над тобой столько издевалась — хамила, могла прийти и как заору: заткнись!

Тут она принялась за старое, но с вариантами: то сама с четвертого этажа хотела прыгать, то Вику в окно пихала…

Еще к обеду позвонили из города К.:

— Витька ушел в тайгу и пропал, его весь институт ищет.

Вика помчалась опять к бардессе: там верные аспиранки две облеванных подушки замывают, а Полюдова говорит не своим голосом:

— Он волк, он зверь, он там подохнет, пусть он подохнет.

И тут Виола приходит. Полюдова взяла хлебный нож, ее, конечно, скрутили.

Еще и мы в этот миг заходим — разбежались тоже спасать талант. Нам кричат:

— Уходите, Нинка, Славка! Ой, уходите, не до вас.

Потом, лет через десять, мы с сестрой Вити встретились в одной компании. Она говорила:

— Правда, я после Полюдовой никого слушать не могу, потому что не сравнить же. Вот у мамы в редакции есть такая Вера, поет, все ее слушают, а я не могу, ухожу, это просто никак… И брат уже чужой — он на Виоле женат. Как пришел из тайги с воспалением легких, как отлежался, так со мной и не разговаривает по душам.

Удивительно, но кроме Вити у Полюдовой никого не было.

Каждый раз молодые мужские толпы, с наслаждением послушав ее концерт в универе, разбегались по быстрым радиусам, шепча: это же буря, а не стоит знакомиться с бурей — голову оторвет.

Кажется, терпеть ее могли только рыболовы и охотники, поклонники Торо, им природные стихии только подавай. После Вити она нашла другого промысловика, родила ему пятерых детей, а тот даже не дрогнул, бегает с ружьем уж не знаем по каким оставшимся чащобам, кормит семью. А она отбросила псевдоним, стала Покедовой — по мужу, 9 мая звонила нам из своих глухих чащоб:

— Мне нужен адрес “Нового мира”. Я написала поэму про всех репрессированных поэтов… А теперь расскажите мне подробно, как вы провели День Победы.

— А ты как? — отпарировали мы.

— Я записывала застолье на видео — чтоб послать невестке — она поволжская немка и уже два года в Германии. Как звонит, всегда просит: пришлите песни, которые мы все пели в застольях.

— И что вы записали?

— Всё: “Вот кто-то с горочки спустился”, “Каким ты был, таким остался”, “А я люблю женатого”…

На занятиях по освежеванию и выделке шкур Витю в институте охотоведческом всегда хвалили: казалось, все делал одним непрерывным движением.

Он тогда любил рассказывать дзэнскую притчу о мяснике, пережившем просветление. Этот мясник делал один сложный разрез-удар, и со стороны казалось, что шкура сама падает с туши, а туша под счет раз-два распадается на куски.

В общем, институт был вскоре брошен, и компания-коммуна друзей уехала в тайгу добывать зверя. Лютые морозы, личные олени, лайки, которые спали в сугробах при минус пятидесяти, и, как ни странно, бомжи, невесть откуда выходящие к их зимовью из тайги. Там какое-то время все было хорошо, он даже у жены роды принял, дочь назвали Искра.

Но потом что-то не поделили, чудом друг друга не поубивали из карабинов и разъехались в разные стороны.

Помню, что Витя звонил нам и выговаривал:

— Вы же были старше меня, — почему не предупредили, что жизнь такая тяжелая?..

— Не стони, Стоножко, — вяло отбивались мы, сами выпитые жизнью.

У нас была своя тайга — дремучий город, хоть и центр; и свои бессмертные бомжи — соседи по коммуналке.

Затем Витя с женой развелся.

С новой занялся новым делом — мебелью.

Уже была рыночная эпоха, и опять у Вити оказался необыкновенный талант, хороший доход. Долетали до нас слухи, что его фирма делает персиковую мебель, что такое — до сих пор не знаем; и нам обещал недорого сделать гарнитурчик ради старого знакомства, но мы не врубились.

В пятьдесят лет он бросил вторую семью и сел писать рассказы.

Принес нам сразу целую папку! Выпив третью рюмку нано-водки, застучал по столу отнюдь не нанокулаком:

— Через девять лет и восемь месяцев у меня будет мировая слава!!!

А через сколько часов и минут — не сказал…

Давно мы уже дали зарок не браться за чтение никаких рассказов у знакомых. Однажды произошла история. Разбогатевший знакомец (пиар-технологии) пригласил нас к себе в загородный дом на выходные. Мы, конечно, всячески отбояривались, но он больно напирал на общую дружбу в юности и еще сказал, что написал рассказ и мы должны его оценить.

В общем, в субботу утром он за нами заехал на “Лексусе”. Отдал рассказ у входа в бассейн, который, как шторы, окружала матовая пленка:

— Ребята, читайте, а я поплаваю, чтобы скоротать время. Что-то я волнуюсь. Потом вы тоже — у меня там для гостей полно купальников.

Мы пошли к журнальному столику, плюхнулись на диван в форме огромной капли, начали читать каждый свой экземпляр.

— А знаешь, что-то есть… Тянет читать дальше.

— Но основного нет — любви к героям.

— А еще нет новизны, подтекста, юмора.

— Нужно ему сказать, что тяга дорогого стоит, что это почти готовый киносценарий…

— Но ничего отрицательного не скажем. Любой пишущий, тем более олигарх, не выносит указаний.

Мы отправились к бассейну — хвалить. Но опоздали навсегда: наш автор валялся на кромке — синий — и в руке сжимал край матовой шторы. Мы кричать — прибежали слуги, охрана. Как мы боялись, что нас обвинят! — все окружили, волками смотрят…

Вскрытие показало: ишемическая болезнь сердца.

Теперь о сестре Вити. Мы заговорили о ней, в отчаянии стараясь уклониться от Витиной папки. Мол, виделись с Викой на днях — на приеме у мэра, там были еще знаменитые многодетные семьи Перми. И одна выступила, детей вывела… Ну, тут Вика нам комментировала:

— Да, да, семья — это всё, еще скажите, что Пушкин был однолюб и оплот семейственности…

— Да, да, — кивал Витя в ответ на наш рассказ, — это для нас — в общем — больная тема…

С женихом Вика познакомилась на четвертом курсе.

Он тогда еще не подозревал, что она назначила его женихом, и невинно преподавал политэкономию. Рикардо, Адам Смит — и вот уже в койке лежит, ошеломленный такой. А все дело в том, что она сидела на первом ряду и щеголяла своими красивыми руками, вся в черном, как Гамлет, и рассыпала по столу угли маникюра. Он заметался: приносил студентам показать свою коллекцию трубок, демонстрировал им кошелек в виде бульдога: “Здесь вся моя движимость и недвижимость”, — ничего не помогало. Свадьба приближалась неумолимо, подобно астероиду.

Политэконом сдался. Решил пошутить перед загсом: залез под ватное одеяло и не заметил, как уснул. Его все обыскались.

Мать невесты все твердила:

— Я тебе говорила, он на тебе не женится. — И заглянула зачем-то на антресоли. — Он же без пяти минут доктор наук. Я же говорила, он не женится.

И так было сто раз. И крах уже начал прописываться отдельной строкой в паспорте Вики.

Брат вдруг заметил:

— Смотрите: кошка спит и двигается вверх-вниз.

Вика бросила в него букетом:

— Замолчи! Какая кошка — от меня жених сбежал!

Витя все-таки заглянул под одеяло, — а там жених!!! Схватила невеста кошку, стала ее тискать:

— Муся, Муся, мы навсегда твои!

И любили, баловали эту Мусю много лет, но не помогло: муж сбежал.

Витя хотел сестру утешать, а она прихохатывает:

— Насилу дождалась, когда этот дундук исчезнет:

А из соседней комнаты как завизжит племянница:

— Не дундук! Сами вы!

И прилетел в проем двери изжеванный, истрепанный лев, в незапамятные веки сделанный из крепкого коричневого велюра. Он приземлился на левую разбухшую щеку, выражаясь всем видом малоцензурно: ни хрена себе… я вас так безоглядно… а вы… но если вы… такие убогие, то посмотрим…

Первый муж ушел, а власть советская вот она: переминается с копыта на копыто, хотя уже озадаченно, фыркает прямо в лицо… А что фыркать, когда полки в магазинах пустые? Пора уходить!

Но и в эти пустынные времена — холодильник полон у Вики, все время полон — бразильский растворимый кофе на столе каждый день… Мужик товарного вида из другой семьи почуял запах уюта, запрядал ушами и прибежал: напои меня. Оставил жену, сына.

Мы хорошо его тоже знали еще по общежитской поре и звали “скульптурный Валера”.

Потом мы идем с внуками на карусель обозрения, с трудом узнали Валеру: товарный вид в кубе, мышцы уже вообще от макушки идут, лежит на руле “Геца” и громко шепчет: “Я больше не могу, не могу”.

Вдруг сорвался молодец в командировку в Москву и сообщает: встретил свою одноклассницу, она вдова, я не вернусь.

Тут Вика, как всегда в опасный момент, стала резко хорошеть: вставила две счастливых подковы зубов, вколола ботокс и бросилась в столицу. Но когда вернулась — все лицо было в мелких мешочках. Жизнь победила ботокс.

Быстро вернулась, значит, и рассказывает:

— Открывает мне какая-то старушка с букольками. Это его Лаура, Беатриче, как там еще… Увидел меня. — достал гармошку и заиграл.

— Гармонисту за игру нужно премировочку, — рассудительно сказал брат, — коечку, периночку да лет под сотню девочку.

— По гармошке я поняла, что Валера никогда не вернется в мой салон, где разговоры о Леже, романсы, весь свет и цвет города…

Витя затрубил:

— Но-но! Горевать некогда, дел полно. Выставка твоя в Америке — столько нужно сил, еще не вся херамика запакована.

Приглашение в США у нее было уже полгода как. Почти живая у Вики керамика: все эти коты-рыбы-облака сейчас, кажется, запоют, но не хватает до гениальности последней безоглядности.

Нано-водка закончила нежное течение свое.

Не говоря худого слова, Витя раскрыл папку и начал читать.

Один человек потерял трудовую книжку. Ездит по старым работам, восстанавливает. На одной работе — старая любовь, которая его бросила… на другой — друг, который его уволил, когда стал успешным… Все клонилось к тому, что главный герой один хороший.

И стиль был яркий, но страшно было заглубляться в этот текст: ослепительно, холодно и в конце ничего в сердце не остается.

Тут помогла нам жизнь в виде Витиного мобильника с крепкозадыми вагнеровскими валькириями.

— Да, Искорка, три жены… Это нормально. У Булгакова было три… Слушай, давай судить о людях не по падениям, а по взлетам… Кто плохой? Я плохой?.. Я их заработал, чтобы писать…

Видимо, дочь крепко наседала, потому что он срочно вызвал на подмогу из прошлого то прежнее лицо свое и то прежнее обаяние:

— Искорка! Сияние мое! Вот посыплются на меня премии, я самое малое — половину буду отдавать тебе… Нет, на пленер я вас всех не могу. И почему ваш Камышовский не имеет машины? Ничего не добился. Зачем такой руководитель? Подумаешь, каждый год восемь человек в “Муху”… За десять лет — уже восемьдесят, а никто ведь не купил ему машину… Кстати, я тебе сам хотел звонить: Арик просит кофейню оформить, и там ты что-нибудь срубишь.

— У тебя что, уже третья жена? — спросили мы, когда он отключился от дочери.

— Развод — это очень просто, — махнул он рукой пресыщенно. — Это все равно, что вынести из квартиры все лишнее.

Мы смотрели сочувственно: вряд ли тебе, Витя, эти разводы просто дались…

Иначе ты не начал бы пещрить бумагу бесконечными буквами занозистого, душевынимающего, невозможного русского языка.

16 июля 2009 г.

* * *

Журнальный зал | Волга, 2010 N3-4 | Нина Горланова

Нина Горланова

Рожь, ты о чем поешь?

Не сговариваясь, они зашарили по карманам. Невидимый жребий упал на Ваську, и трудовые денежки были втиснуты в его подрагивающую от ответственности ладонь. Рядом шумела компания не контролирующей себя молодежи – один поливал мочой трансформаторную будку.

– Чикану промеж ушей – поспишь тогда, голубчик! – крикнул ему Васька.

По возвращении из магазина Васька спросил: куда?

– К тебе, - ответили грузчики.

– Но матушка! Ее вчера по телевизору показывали – антиалкогольная программа. Ко мне нельзя.

Но все же пошли. У матери огоньки по глазам побежали, как по спирту:

– Кошки на улице то каркают, как вороны, то…