Нина Горланова в Журнальном зале 2007-2011

Набоков бы поднял бедного сверчка, взял домой, подумала я. Но в это время подошел мой автобус. Через год умерла Ира, и я почему-то вспомнила того сверчка. Таня тогда помогла мне опубликовать мой мемуар об Ире в «Независимой»…

И вот не стало Тани. Ушли две мои певуньи.

А зачем мне жизнь заранее показала «эпиграф» в виде безмолвного сверчка, я поняла гораздо позже. Но об этом ниже.

Пока же сквозь сиреневый смог я еще еду на встречу с Татьяной Бек. Я никогда не видела ее ранее, но, конечно, знаю ее стихи. «Сжала губы полубантиком, полунищим узелком…» — эти строки всегда мне казались такими нужными!

Таня в точности выполнила все советы, услышанные по радио: расставила в комнате керамические сосуды с водой, чтоб смог не победил нас окончательно, и положила на стол марлевые повязки. Но мы про них так и забыли.

Несмотря на то, что в комнате было сизо, и портрет Тани работы Войновича казался принадлежащим Тернеру… мы взахлеб говорили и говорили.

Весь этот волшебный день записан у меня подробно (вечером я уехала в Пермь). Когда Танечка включила магнитофон, я достала свою записную книжку. Всегда все записываю. Она задавала совершенно необычные вопросы:

— Много ли в вас, нынешней, от той девочки, которой вы были в детстве?

— Вы — когда читаете — ищете в книге утешения или правды?

— Когда вы впервые почувствовали себя действительно зрелым человеком?

У нее на ходу возникали точные формулировки. Я сказала: меня как автора волнует, насколько человек меняется к лучшему, а его бездны — это мне совершенно уже не интересно. Таня уточнила: Вас не интересует эмпирика падения?

— Да, да, да!

Но тут же выяснилось, что ЭМПИРИКА ПАДЕНИЯ продолжает волновать меня… И еще как!

Так, я должна здесь сосредоточиться и подробно все передать! Господи, помоги!!!

Речь у нас зашла о мифологеме сокровища.

Я кратко анализировала: сокровище — от «сокрыть», значит, силу дает лишь то, что сокрыто, и Скупой рыцарь — не столько жадный, сколько в нем сильна мифологема сокровища, то есть деньги сейчас у нас вывозятся на Запад не только потому, что законы плохие, но и потому, что сильна мифологема сокровища.

И тут Танечка спросила:

— Секретики дети строят — в земле… это однокоренные слова: секрет и сокрыть?

Она ВСЕ ПРОВЕРЯЛА ДЕТСТВОМ! «Кто не примет Царствия Божия, как дитя, тот не войдет в него».

И далее — тот взволнованный разговор о буржуазности, который до сих пор стоит у меня в ушах… Как страсть к сокровищам — к деньгам, антиквариату — сочетается с тем, что художник пишет (фотографирует) одни трущобы. В чем тут дело? В том, что маргинальность продается хорошо? Или здесь имеем дело с неполным перерождением?

Таню очень волновало ПЕРЕРОЖДЕНИЕ некоторых знакомых! Она печально сказала: ее родители бы смеялись над погоней за деньгами многих сейчас живущих писателей.

Затем она спросила про пермских диссидентов из моей «Любви в резиновых перчатках»:

— А вас потом не удивляло, что эти наши дивные мальчики часто становились компромиссными и буржуазными мужами?

— Нет, не удивляло и не изумляло. Иначе. Я об этом очень много думала. После революции всегда бывает перерождение. Революция пожирает своих детей или… выедает души (но без разрешения человека ничего с душой сделать нельзя). Тут напились недавно на вечере встречи, и один из прототипов этой повести говорит мне, что другой прототип его спросил: «Ну мы когда-нибудь эту суку повесим или нет?»

— Кого?

— Меня. Он, прототип постаревший, спрашивает: «Ты зачем нас так описала?» А я говорю: «Потому что меня это волнует до сих пор». (Моя подруга говорит, что надо было сказать: «Волнуешь ты меня, дорогой».) Очень некоторые испугались тогда, в 70-м. Суд. Излом судьбы. Но я с ними вместе не расклеивала тогда листовки против ввода войск в Чехословакию. Я не пережила этот ужас испуга. И не имею право их осуждать — имею право только волноваться, и вопрошать: что, почему, как? Ведь многие шли в диссидентское движение из амбиций, из соображений дружбы… Сложный процесс. А когда пришло время расплачиваться, не все были готовы.

Если сформулировать в общем, то Таню волновала ИГРА НА ПОНИЖЕНИЕ, которая идет в мире: засилье пошлости и массовой культуры. Я сказала:

— Но соревнования по поеданию крапивы — в мире капитализма — ЛУЧШЕ, чем гибель миллионов в лагерях при Советах.

— Да… просто одна знакомая звонит и часами уговаривает меня сменить прическу: мол, тогда студенты будут больше прислушиваться к моим словам! Знаете, я написала даже ей письмо! «Я же Вам не навязываю того, что меня волнует больше всего — размышления о рифме».

Так, в придаточном предложении, прозвучало, ЧТО волнует больше всего — рифма, поэзия, творчество. Но! Есть одно большое НО! Размышлениями о рифме не дает заняться та же ПОШЛОСТЬ, которая очень напориста, часами диктует, как сменить прическу.

Игра на понижение не дает играть на повышение!

Тут я вспомнила, что привезла Тане свои картины, и стала их доставать. Она же подарила мне свои книги и три пары прекрасной обуви («Прислали друзья, но размер не подошел»). Еще мы с нею пообедали — Танечка пожарила курицу.

— Я не мастерица готовить что-то особенное.

— А я и вовсе с бытом не справляюсь!

— О, Нина, дай Бог всем так не справляться!

— Таня, у меня бывают депрессии, и тогда я не стираю, но потом — правда — чищу желчный пузырь, и тоска отступает…

…Уже после смерти Тани, мне сказал один москвич:

— Советское время убивало тело, а сказано: бойтесь тех, кто душу может убить. Капитализм душу убивает…

— Нет! Не согласна!!! Советская власть душу растлевала ого-го как! Ведь когда расстреливали-пытали, кто это делал? Люди советские это делали — расстреливали-пытали! Сколько душ полетело в тартарары!!!

…О том, что мертвую Танечку нашли, когда пузырек из-под таблеток был пуст, а на запястье у нее был надрез, мне позвонили из Израиля… Но точно там тоже не знали: сердце не выдержало травли или она перебрала дозу снотворного.

И я сразу вспомнила, как 1 августа 2002 года она проводила меня до метро и сказала: «Нина, как хорошо мы провели день! А ведь я так вас боялась».

Таня еще вверху махала мне рукой, а я уже бросилась к Улицкой, чтобы сказать ей, как плакала, когда читала у нее про то, как в ванне героиня приходила в себя… А Люся поднималась мне навстречу в такой глубокой задумчивости, зачем я ей помешала! Затем, что Таня сказала: боялась меня! Меня!!! С ума сойти можно! Я-то думала, что уж меня бояться нельзя… Значит, я должна измениться, должна так себя вести, чтоб уж всем было ясно, что бояться меня не нужно.

Как трогательно Таня писала мне в электронных письмах: мужайтесь, правда на нашей стороне. И подписывалась: Бек с препятствиями. О, знала бы она, КАКОЕ препятствие встанет на ее жизненном пути!!!

Мы переписывались всего два с половиной года. Но поскольку электронная почта нынче дает возможность общаться мгновенно (иногда — три раза за день!), то и дружба по переписке может быть гораздо интенсивнее. На что в ХХ веке уходило десятилетие, в ХХI — свершается за год… У меня такое впечатление, что мы продружили всю жизнь.

Но уже не придут от нее посылки с журналами, книгами, какими-то красивыми ручками-карандашами.

Однажды вдруг Таня стала просить: «Нина, мне очень нужно, чтоб вы написали картину, где есть ворона». «Нина! Можно ворону зимнюю, можно ворону летнюю. Мне это важно, я потом объясню, в чем дело». Теперь никогда уже не объяснит! Ворон я, конечно, сразу ей послала с оказией (и зимнюю, и летнюю), а еще — портрет Танечки с вороной на плече. Потом Таня опубликовала его в «Экслибрисе».

И вскоре — зимой — она поскользнулась — случился перелом ноги «имени Лужкова» (так она написала), и я уже пожалела, что этих ворон согласилась написать… но поздно.

Вдруг Танечка написала про накатившую депрессию, а я… предложила свое коронное средство — ее сосватать. Таня сразу и категорически отказалась. «Замуж я не хочу, но еще не теряю надежды, что в моей жизни случится большая романтическая любовь, пусть даже и без ответа. Может, к цыгану». Я подумала: если шутит, то все обойдется…

Не обошлось.

Остались мне сапожки от Танечки, остались всем нам ее прекрасные стихи! Но никогда она не уже не будет «хорошей старухой», как собиралась! Ни-ког-да…

«Но весною… Когда соловей…

Но едва лишь кусты на могиле…

Я, не слыша гордыни своей

Так хочу, чтобы просто любили».

— Стихи Тани стали еще значительнее (Я).

— Смерть дописывает все стихи (Слава). (Вячеслав Букур — писатель, муж Нины Горлановой. — ред.).

«Я булыжник швырну в лимузин,

проезжающий мимо бомжа…»

Да, когда вместо партбилета стал доллар, как часто хочется перечитать эти Танечкины строки.

Таня мне недавно приснилась, но во сне она — мужчина рыцарского облика и берет уроки фехтования возле блочной пятиэтажки. И я во сне думаю: вот и хорошо, что можешь постоять за себя теперь, Танечка! (Надеюсь, что так.)

Отец Тани сказал однажды о непорядочном поступке знакомого: «Много не заработает, а некролог испортит». Таня некролог не испортила, но мы тоже должны кое-что сделать, чтоб свои некрологи не испортить.

Во-первых, нужно назвать все своими словами: Таня погибла «за вашу и нашу свободу» (как написала Наташа Горбаневская, выйдя в 68-м на Красную площадь — тогда она протестовала против ввода наших войск в Чехословакию).

Во-вторых, нужно хотя бы мемориальную доску открыть. И цветы туда носить.

Как писал Георгий Иванов: поэтами часто рождаются, но редко кто умрет поэтом… Ну вот — Таня умерла так, борясь за свободу… Но какая боль нам всем от этого!

По ТВ показали человека, который отбился от напавшей акулы. Она его схватила за локоть, а он стал другой рукой бить ее по морде. И акула отступила! Эта история меня глубоко поразила. Я ее рассказываю по телефону и рассылаю в письмах, призывая так же стойко бороться с проблемами. Только Тане Бек это уже поздно написать. Только куда-то вверх сообщаю:

— Таня, ты бы в морду… да кулаком!!!

Слышала по ТВ — Шостакович переворачивал подписной лист и подписывал… Как бы своего рода протест это был.

Но Таня, конечно, думала, что эти времена прошли, что можно честно свои мысли опубликовать.

16 января 2006 года. Сегодня по ТВ видела Таню в передаче о Рыбакове. Она там — сияющая! Танечка, как мне тебя не хватает!!!!

«Насколько хватит сил притворяться нормальным, столько и будешь», — сказала мне Таня в ответ на мои страхи сойти с ума (в юности мне сие нагадали по руке: линия жизни у меня якобы длиннее, чем линия ума).

Как же случилось, что сил у тебя не хватило?!

Очнулась: стою на оранжевом солнце (внуки на полу мелом рисовали)… Когда есть внуки, легче силы найти для спасения. А у нее не было. Ей труднее.

И тут слышу по ТВ: на Западе соревнуются в том, кто больше выплюнет мертвых сверчков.

Ага, мертвые сверчки, снова я встретилась с ними, что-то тут для меня важно… очень важно… что? А то, что мы-то не должны плеваться мертвыми!

Нина, раз у тебя есть силы, ты должна написать обо всем, что передумала про гибель Тани.

У Данте в последнем круге ада мучаются не насильники и не убийцы, а те, кто злом отплатили за добро. Неблагодарные. Не будем же ими! Упаси нас Господь!

Один московский редактор сказал мне:

— Вы, Нина, опоздали с этой темой. Год прошел со дня смерти Тани.

— А со дня смерти Пушкина еще больше лет прошло. Но мы все думаем об этом, пишем.

— Таня Бек — не Пушкин.

— Она наш Пушкин. Какие мы, таков и наш Пушкин.

18 февраля 2006 года я выезжала из Москвы в Пермь. У Ярославского вокзала курила высокая красивая женщина, похожая на Танечку. Но не она…

Но правда до сих пор на нашей стороне. А с нею легче дышать.

16 марта 2006 г., Пермь

P.S.

Я была в Москве летом 2006 года. В писательской среде рассказали мне, что Таня любила одного писателя, а у них в это время случился разрыв, поэтому она была в таком стрессе, а не только из-за предательства друзей…

Нина Горланова — прозаик, поэтесса, художница. Родилась в 1947 году в деревне Верхний Юг Пермской области. Окончила филологический факультет Пермского государственного университета. Автор многочисленных книг и публикаций. Живет в Перми. (Мемуары печатаются в журнальном варианте с сокращениями.)

* * *

Журнальный зал | Зарубежные записки, 2007 N9 | Нина Горланова

БЕСЕДЫ У ГОЛУБОГО ЭКРАНА

I. Переговоры

Он приехал с четырьмя детьми и беременной женой к теще в гости и сразу наткнулся на ее уничижительный взгляд: ах, зять-зять, ничего-то ты не умеешь делать – только детей!

– Надежда Михайловна, – сразу воскликнул он. – Как вы хорошо выглядите! Тата, не визжи (это средней дочери уже).

– Папа, я так люблю бабушку, что не могу успокоиться!

– Надя, Надя! – закричала из комнаты восьмидесятилетняя мать тещи. – Выведи меня на балкон.

– Что? – Надежда Михайловна выключила звук в маленьком телевизоре, что стоял у нее на кухне. – Зять, выведи ее на балкон, у меня пирог в духовке подошел... (и она снова прибавила звук).

Он взял под руки старушку и повел ее – усадил в кресло на балконе.

Надежда Михайловна принесла большой рыбный пирог и вздохнула:

– По телевизору слышала: в многодетной семье выросла знаменитая певица!

– Надя! Надя! – истошно закричала с балкона старушка.

– Зять, сходи – узнай, что надо... – и Надежда Михайловна заставила дочь разрезать пирог, а сама ушла на кухню за приборами.

Он вышел на балкон: старушка тыкала в воздух своей тростью:

– Семь, восемь, девять! Я правильно сосчитала – их восемь?

– Кого, чего?

– Девять цветков расцвело на том балконе? – она продолжала водить тростью по воздуху.

Он сосчитал огромные лиловые цветы среди вьющейся зелени, что покрывала балкон соседнего дома – да, было девять.

– Сейчас только вот по телевизору слышала, что в многодетной семье вырос известный изобретатель, – сообщила Надежда Михайловна.

Она вырастила четверых детей. Но ни один из них не стал знаменитостью.

“Возможно, Фрейд бы счел, что дочь Надежды Михайловны рожает, это... подсознательно подражая матери”, – подумал зять, но ничего не произнес.

А тесть Виктор Алексеевич распечатал бутылку водки и сказал так:

– Надо переговоры с Колей заказать, вот что! Коля у нас в Ростове живет, закончил институт на одни пятерки! Так что, зять, готовься: сейчас выпью и закажу переговоры, междугород...

– Да уж, готовься, зятек! – вся засветилась Надежда Михайловна. – Коля у нас – у! Ученый! Там такое языкознание, у-у!..

Выпили за приезд. И Виктор Алексеевич пошел к телефону:

– Алё, говорит начальник сбыта... Ну, зять, готовься! Алё, мне переговоры с Ростовом-на-Дону...

Зять мысленно заметался: что же такого умного сказать? Может, про Фрейда – его теорию о подсознательном... так кто ж не знает?!

– На речку пойдем? – кричала Тата. – Бабушка, а речка живая?

– Надя! Надя! – снова истошно закричала с балкона старушка. – К вам хочу!

– Зять, приведи ее! – попросила Надежда Михайловна. – И готовься! С Колей будем говорить, у!

Он привел старушку и усадил на диван возле стола. Она сразу спросила:

– Надя, сколько у меня было сестер – пять? Я правильно вспомнила? Нет? Шесть?.. Да, Нюра еще, шесть! Господи, прости меня!

– Все, заказал! Ну, зять, ты готов? – Виктор Алексеевич налил водки всем, кроме дочери. – Ты в положении, тебе нельзя!

– Тёма, почему не ешь пирог? – угощала внука Надежда Михайловна. – Мама, скажи-ка, Тёма – вылитый Коля! Сейчас с ним будем говорить по телефону... Ты, Тёма, будешь с дядей разговаривать? Стихи ему прочтешь, да? Готовься давай!

Тёма вопросительно поглядел на отца: что сказать дяде Коле?! А тот сам метался: водка “Жириновский”, купленная тестем, внутри организма не способствовала процессу мышления. Через минуту бутылка из-под водки “Жириновский” была уже под столом, и там она казалась более уместной. Может, об этом сказать Коле?..

– Папа, а когда у Сони было сотрясение мозга, ей сделали искусственное дыхание? И она сейчас дышит искусственным дыханием? – спросил Тёма.

– Тихо, дали Ростов! – Тесть побежал к аппарату. – Коля?! Это ты? Коля, тут сестра твоя приехала, да, с мужем, детьми и еще одного ждет! Ну, ты вот сам у нее спроси, сошла она с ума или нет... Подожди, тут мать с тобой хочет поговорить, даю трубку!

– Коля? – счастливым голосом закричала Надежда Михайловна. – Ну, как у вас погода? А у нас все хорошо! Все хорошо-о! Картошка уже вовсю цветет, да! Подожди, тут Тёма хочет с тобой поговорить, даю трубку. Тёма, иди поговори с дядей Колей!

Виктор Алексеевич перехватил трубку.

– Коля! Подожди! После с Тёмой, я вот что хотел спросить: как Оля? Не Толя, а Оля как? Хорошо? Ну и хорошо... Все хорошо, да и все! Выпили немного, для здоровья. За твое здоровье? Нет, за твое здоровье еще не пили, сейчас нальем... мать, неси мне выпить за его здоровье... нет, вино там, яблочное... Вы губернатора выбрали? Ты за кого голосовал-то? Вот, тут, Коля, мать мне налила – пью за твое здоровье! Слышишь (буль-буль-буль)...

– Зятю дай трубку! – кричала Надежда Михайловна. – Зятю!

– Какому зятю, кончилось пять минут, – Виктор Алексеевич поставил бокал на холодильник, а трубку положил на аппарат. – Хорошо поговорили!

– Очень даже хорошо, – блаженно подтвердила Надежда Михайловна. – Я ведь сразу сказала: Коля у нас ого-го! Языкознание...

Она тут же взяла снова в руки телефон: позвонить подруге.

– Лидия Павловна? Здравствуй, дорогая Лидия Павловна! Я тебе вот что хочу сказать: сейчас с Колей мы заказывали переговоры. Очень хорошо переговорили, конечно... Коля у нас, сама знаешь, какой!.. А? Что? Не может быть! Неужели Полина приехала! Так вы к нам сейчас приходите! Ничего не надо, у нас все есть: вино, пироги, жду вас!

II. Прокати нас, Петруша...

Подруга Лидия Павловна пришла не одна, а с какой-то незнакомой женщиной, и Надежда Михайловна сначала недоуменно помолчала, а потом вдруг как закричит:

– Полина! Да ты откуда? Вот не узнать, так не узнать! Из Челябинска? Ну и ну! Мама, ты узнаешь Полину-то? Десять лет назад мы с тобой на похороны ходили еще: муж у нее помер...

– Павлина? – вспомнила старушка.

– Она меня Павлиной звала.

– Она тебя Павлиной... А вы где с Лидией Павловной встретились?

– Я позвонила ей, как приехала...

Женщины расплакались, накрыли изобильно стол, разлили по стаканам бутылку водки, полрюмки даже бабушке дали.

– А мы сейчас с Колей разговаривали! Какая дружная у нас семья – что еще надо мне?! Вот дожила: дети и внуки есть – ничего больше и не надо, – начала Надежда Михайловна, – дочь, зять, где вы? Идите с нами.

– Беременным нисколько нельзя водки, – отстранил зять рюмку, протянутую Лидией Павловной в сторону жены его.

– Да уж и нельзя! Я вон выпивала с Наткой, а какая девка красивая выросла! Замужем за зубным техником, и все мы им купили на свадьбу: ковер, стенку, цветной и мотоцикл – все! Так что пей, и без разговоров.

– Нельзя ей: она не беременная-то от ста грамм путает Окуджаву с Акутагавой, а уж...

Тут Полина с Лидией Павловной переглянулись значительно: мол, какие-то ученые у Надежды Михайловны пошли зятья, в ответ на что Надежда Михайловна повела обеих подруг в детскую, где внучка переводила из рисунка в краски портрет невестки Оли.

– Вылитая Оля! Вылитая! – хором закричали гости и стали нахваливать девочку.

– Внуки вот рисуют, учатся хорошо, что еще надо человеку! – говорила Надежда Михайловна.

Женщины вернулись к столу, где уже успела задремать бабушка. Однако она тут же очнулась и спросила:

– Ну как, Павлина, вы с дочерьми живете?

– Старшую выдала нынче замуж, – скромно отвечала Полина, совсем ничем не напоминающая паву. – Ну, а у тебя, Лидия Павловна, где муж нынче?

– Директора возит.

– Хорошо вам!

– А что хорошего? С этим начальством никаких выходных: то рыбалка, то охота. Праздников не видим... И во сколько тебе, Полина, свадьба дочери обошлась?

– Заняла, да как... всего триста рублей ушло, а потом зять-то запил... так мне денег жалко, так и дочь жалко. С тоски поехала в отпуск. На могилку к маме, да к мужу хоть... Уехала зря я отсюда!

– Выпейте нашего вина, – налил всем Виктор Алексеевич, сам, однако, собравшийся покинуть женское застолье. – Мне пора его и переливать, бутыли помыть. Помоги мне, зять!

Тут Лидия Павловна, у которой муж возит директора, тоже стала жаловаться на судьбу:

– Вот, Полина, посмотри! Все мы Наташке покупаем, а ей мало! Совсем девка обнаглела: шубу просит в подарок, а уж сколько можно дарить! А? Полина, скажи!

Полина в ответ молча кивнула.

– Мы ж пальто зимнее ей справили, – продолжала Лидия Павловна, – не подходит. Говорит: тяжелое, мол, в нем упадешь – не встанешь. А зачем падать-то?! Правда, Полина?

Полина кивнула снова. Бабушка мирно дремала, уронив голову на руки. Надежда Михайловна решила взбодрить компанию:

– А давайте споем! Зять, иди к нам петь! У него голос есть! Зя-ять! Такой голос у него! Зя-ять, иди!

– Сейчас, детей надо с улицы загнать да уложить, – ответил он.

– Ну-ка, что она там нарисовала? – повела подруг в детскую Надежда Михайловна, где внучка уже перевела лицо в краски.

– Хорошо! – сказала Лидия Павловна.

– Она умница у нас! — добавила Надежда Михайловна и пальцем ткнула в портрет.

– Бабушка! Что ты делаешь! Размажешь! – закричала внучка.

– Все-все, уходим. Молодец ты! Как рисует, а? Полина?

– Рисует здорово, – ответила Лидия Павловна. – Вылитый Шурик! Вылитый!

– Зять, пошли петь! Дочь, затягивай! – стояла на своем Надежда Михайловна. Она разлила всем вина и завела свою любимую:

По дороге, по ровной, по тракту ли,

Все равно нам с тобой по пути!

Прокати нас, Петруша, на тракторе,

До околицы нас прокати...

Женщины подхватили песню, так что бабушка очнулась и прослезилась – то ли от выпитого, то ли от впечатления.

Когда песня кончилась, Надежда Михайловна значительно толкнула локтем свою дочь:

– А ты знаешь, что этот самый Петруша сейчас живет? Живой! По телевизору передавали. Вот какой человек! Его жгли, огнем пытали, а он живой.

– Да, в Омске, кажется, живет, – вставил информацию зять, проходя мимо с чистой двадцатилитровой бутылью.

– И вот я к нему поеду, как выйду на пенсию. Да, через два месяца поеду.

– Мама, да ты что? Как ты ему это объяснишь: свой приезд?

Виктор Алексеевич насмешливо обронил, проходя мимо с бутылями:

– Ему уже девяносто лет, твоему Петруше, он уже ничего не может.

– А мне ничего и не нужно, правда, Полина?

Полина не ответила, зато дочь Надежды Михайловны очень взволновалась:

– Мама, ну что ты задумала? Зачем ты поедешь?

– Поеду, скажу: “Я тебя люблю, тобой живу, твою песню всю жизнь пою!” Ведь это какой человек! Я поеду к нему обязательно!

– Мама, ну а папа-то что?

Виктор Алексеевич стал почему-то быстрее бегать с бутылями туда-сюда, занервничал, того и гляди уронит-разобьет двадцатилитровую посудину.

– Пусть едет, пу-усть, – говорил он каждый раз, когда пробегал мимо: то с грязной, то с чистой бутылью.

– Надя, ты чего?! – стала урезонивать подругу Лидия Павловна. – Мало выпила? Давай сходим в ресторан, я водки еще возьму. Добавим. И будет хорошо. Да ведь, Полина?

Полина сидела притихшая и смотрела на Надежду Михайловну неодобрительно. Дочь вообще испуганно ерзала и мужу повторяла:

– Ты не обращай внимания – выпила она лишнего.

– Вдивно выпила, – подтвердила бабушка.

– А я думаю: в кого у меня жена? – ответил он. – Вы знаете, Виктор Алексеевич, дочь ваша как поссорится со мной, так все к Окуджаве собирается ехать.

– Кто такой этот Окуджава?

– Давайте споем, – попыталась настроить веселье на прежнюю волну Лидия Павловна.

Но бабушка вдруг начала говорить:

– Вот и у меня. Надя, ты Федора помнишь – Матвеевских? Матвея Ивановича сына, да. Федор Матвеевич. Ох, он за мной ухлестывал – в девках я колды была, а потом мы поругалися чего-то, он уехал, меня сватать стали, тятенька неволил шибко, ну, со зла я за хозеина своего и вышла. Едем с венчанья, а Степанида прибегает: мол, Федька там ждет тебя. Пополотнела я, видать, вся, а хозеин видит, такое дело, лошадей в лес хозеин-от... да и заломал меня и нарушил, а я ривить: куда я такая-то Феденьке нужна...

Старушка прослезилась воспоминаниям:

– Шибко любел меня хозеин-от! Сарство ему небесное! Потом, колды его во враги народа записали, Федя приходил ино... Я не пустила уж. А потом и выписали хозеина из врагов. Даже и гумага есть: он выписан из врагов...

Выпили за покойничка, такого находчивого, выпили еще и за любовь, и тут Лидия Павловна, вздохнув, призналась:

– А ведь я тоже люблю, вы знаете! Кого! Лещенко! Да-да! Как он запоет, я не своя стаю, Виталий это замечает и кулаком то по телевизору бьет, то по башке мне, то по телевизору, то по мне!.. А чего сделаешь – люблю я его.

– Выпьем за Лещенко, – предложила Надежда Михайловна. – Да, Полина?

Полина не ответила. Виктор Алексеевич обратился к ней как к самому разумному человеку:

– Вот бабоньки, – перепились! Не можете, так не пейте!

– Спасибо за угошшэннё! – грянуло вдруг из угла, где сидела бабушка.

– Папа, я спать пошла, – принесла портрет юная художница. – Вот, закончила.

– Ох! – воскликнула Лидия Павловна, глядя на портрет. – Вылитый Лещенко!

– Иди спать, иди, – отослал быстрее внучку Виктор Алексеевич. – Хоть бы ребенка-то постеснялись! Лещенко. Откуда он, Лещенко, тут? Да, Полина?

– А я тоже, – ответила Полина, – любила. И знаете кого? Безуглова из передачи “Человек и закон”. Да-а. Он человек очень разумный, много знает, а я это всегда уважаю в мужчине. Но вот уже десять лет почти, как он умер...

– К кому же ты тогда поедешь? – спросил Виктор Алексеевич. – Надя вот – к Петруше, дочь – к Окутажаве, Лидия Павловна – к Лещенке, он ее ждет-не дождется. А жена Лещенки обо мне, наверно, мечтает. Ждет-не дождется.

– Не в этом дело. Я долго вспоминала об нем, а теперь опять вот выбрала: Пескова из передачи “В мире животных”. И тоже он такой разумный, много знает, я его полюбила всей душой.

И она зарыдала.

АЙ-ЯЙ, ТУМАН В ГЛАЗАХ

В соавторстве с Вячеславом Букуром

– Что вы здесь такие сидите? – закричала Лена. – Сами хотели сосватать меня с букинистом!

– Он теперь бывший букинист: уволен после запоя. Заходил к нам. И знаешь, уже пахнет.

– Русью? – запечалилась Лена. – Русью пахнет? А может, я бы его переделала… – В ее голосе появились золотисто-теплые тона, как в хорошем вине.

– Нет, говорили хозяева, у него раньше нос был идеологического цвета, теперь цвет государственного флага сменился, и у него нос опять совпадает – там явно проглядывает триколор… Но Лена запустила в них убийственным аргументом:

– Мне, опять, что ли, на батуте в новогоднюю ночь прыгать! В обществе таких же пятидесятилетних дур, как я…

Она работала администратором в театре, куда к новогодним каникулам всегда привозили батут для кипучих детей.

– А по статистике, одинокие женщины живут дольше, чем замужние.

– Не нужна мне такая долгая жизнь. Зачем она?

– Возможно, мы тебя познакомим! Но с другим – с Михалычем! Если он придет, – хозяева стали нахваливать нового соседа по подъезду, которого все зовут Михалычем, а на самом деле он – Вадим Бориславович (овдовел, с детьми поменялся, сам в однокомнатную сюда). – Первый тост: чтобы гости не переводились!

Лена слушала, становясь все более губастой. Она сделала себе к вечеру прическу в виде двух рек волос, протекающих по обе стороны лица.

– Кем же работает Михалыч, – поинтересовалась она.

– Есть такая профессия – хижины украшать.

– Дизайнер, что ли? Ну что ж, я тоже из интеллигентной семьи. Моя бабушка в тридцатые годы играла в казино.

– Главное, не пьет наш Михалыч, – отчаянно твердили как заклинание хозяева. – Выпивает, но не пьет.

Этими заклятьями они боролись с образом пьющего сына, который то отдалялся, то назойливой мухой зависал над каждым.

– Ну что вы забуксовали: сын, сын. Сделайте же что-нибудь: почешите себя под правой коленкой… Думаете, трезвенники всегда лучше? Вспомните, как подсунули мне непьющего. И что же? Он предложил покурить анаши.

Тут пришли Хромовы, и Лена кинулась к ним: у вас-то с сыном все в порядке – Гоша ведь не пьет, не курит, в школе – золотая медаль, а в вузе – красный диплом!

– И сам он у нас красный, – гости выглядели еще более загнанными, чем хозяева.

Они рассказали, разбивая подступающие слезы мелкими стопками, что их Гоша вляпался в троцкизм, ходит в их кружок.

– Вчера снова Гоша был на троцкистском кружке, – в отравленном оцепенении продолжала Инна Хромова. – Ходили они по стеклу.

– По стеклу! Тогда это кружок имени Рахметова какого-то.

– Платят за это стекло психологу… чтобы научиться впадать в транс. Гоша говорит: нужно быть особым человеком для будущей борьбы с глобализмом, – тут стопка вовремя не подоспела, и мать троцкиста зарыдала: – я ему одно – миллионы погибли из-за таких идей! А он, как робот: “Потому и погибли, что не понимали своего счастья”. Я ему: “Да Троцкий не лучше Сталина был бы”.

Родители пьющего вынесли приговор: все коммунисты – шизофреники.

– Значит, наш Гоша болен? – спросил Игорь Хромов. – Но нет, если бы шизофреники, то были бы не виноваты.

Лена смотрела на друзей, как на капризных богачей: у них есть сыновья! А у нее уже не предвидится. Тут между всеми обнаружился кандидат в ее кавалеры, украшатель хижин.

И в самом деле оказался – ну один к одному Михалыч!

Он и до этого подозревал, что его приглашают не просто так, а знакомиться. Ну а что, дома лучше, что ли – сжимающие тоскливые силы трамбуют тебя почти до точки.

Глядя на все эти достойные лица, я хочу сказать тост, – Михалыч поднял крохотную черненую стопку. – Вот я ходил в гости к внуку и читал ему “Сказку о рыбаке и рыбке”. Знаете, это же притча о человечестве, которое хочет все больше потреблять, а может оказаться у разбитого корыта…

– Так где же тост-то? – застонала Лена (те, которые говорят о человечестве, ни фига не разбираются в женской красоте!).

– Э… мысль прячется за холестериновой бляшкой, застревает. – Михалыч потряс гофрированной жиром головой.

Вот так-то лучше: о холестерине. Ближе к жизни. Поэтому Лена весело воскликнула:

– Выпьем за то, чтобы мысль пробивала все преграды!

В нижней квартире женский пронзающий голос вывел:

– Однажды морем я плыла на пароходе том…

С невозмутимым видом Михалыч подтянул:

– Ай-яй, туман в глазах, кружится голова, – голос его переливался, как Северное сияние.

Хромовы подхватили вразвал:

– Едва стою я на ногах, но я ведь не пьяна.

Эта песня – не их песня, но случай ее послал, а случай надо уважить. И вот они скользят от одного слова к другому, ожидая: ну когда же будет встреча мужского и женского начал. Кит-капитан уносит по морю любви в сладкое!

Тут и Лена подхватила – по-своему: руки раскинула по-кавказски, подпрыгнула с вывертом и вошла в волны песни. Показав, как сопротивлялась злодейскому обаянию капитана, покорно склонилась влево, как двурукая ива. А потом вообще поникла на диван, как бы под порывом горячего ветра. Но песня не дала ей лежать: она сорвала ее, подбросила, начала вскидывать руки, ноги, показывая узорные черные колготки. А кто же в этом виноват – конечно, капитан.

Михалыч поддался этому миру, который сотворил танец Лены. Но тут же спохватился: зазвали! Эта Лена – вулкан в юбке, ей не хватает устройства под названием мужик. Да, она красивее моей жены. Но я потерплю немного – десять лет, двадцать – и ТАМ с женой встречусь.

Конечно, Лена танцует… Но какие салаты готовила моя голубка – ни с каким танцем не сравнить! Салаты она любила ставить стоймя: хоть один лист – да стоймя стоит. Одним словом: жена дизайнера.

А переспать с плясуньей? – шепнули ему гормоны. – По-современному, в любовницы если. – Но это будет уже не жена, которой можно все объяснить: устал, там, я сегодня или не в настроении.

И зачем ему Лена, если в запасе памяти – цветущая яблоня на даче: вся белая и гудит! Это пчелы: в каждом цветке по пчеле, и идет работа. А ведь у них нет никакой личной жизни, но работают, и еще как! Равняйся на пчел, и так можно терпеть.

– Только раз бывает в жизни встреча, – затянул он.

– Эх раз, еще раз! – пыталась перебить его Лена.

Но все-таки она поняла, что ей не втиснуться в душу Михалыча, и мстительно заявила:

– Вчера слышала по телевидению: от икоты поцелуй помогает!

Вдруг Михалыч икнул. А Лена почувствовала, что… не хочет ему помогать. Одно дело – мужик в телевизоре, ему чем угодно хочется помочь, а другое – сидит по эту сторону экрана, подвыпил и мучается. А вдруг он это делает, чтобы…

Дальше все произошло мгновенно: звонок, сквозняк, и человек в коридоре с сумкой на плече: “Вам привет от доктора Бранда!” Потом вспомнились только ярко-красные губы и какая-то подземная бледность. Этот длинный человек заструился, приподнялся над полом, снова вскричал:

– Системный массажер! Лечит – ну все! В расцвете лет – проблемы вдруг, но тут как тут Академия наук…

– А дорого?

– Всего тысяча двести рублей… Вот смотрите: я вставляю батарейки, их ресурс – на весь курс. Теперь подставьте руку! – послал он властный пасс и волшебной клешней массажера прикоснулся сначала к женскому, а затем к мужскому запястью.

И чудо-клешня стала посылать щекочущую дрожь. Они захохотали враз от этой техногенной ворожбы – и муж, и жена… очнулись только тогда, когда массажер не работал, а торговец окончательно развеялся, предварительно побряцав ему одному видимыми орденами – “За поучение лохов”.

О, тысяча двести! На них сколько же можно было купить! И заусенцы по одной стороне клешни простодушно говорили, что прибор даже не китайский, а изготовлен в подвале соседнего дома.

– Он с сумкой? – спросила Лена, хватая пальто.

Михалыч выскочил вместе с ней. Разговоры – это вдох! А дальше нужен выдох – задвигаться, воспылать, полететь, восстановить справедливость!!! Они помчались вниз по раздолбанной лестнице, которая пыталась образумить бегущих и старалась подвихнуть их лодыжки. Надписи проносились снизу вверх: “Петька – лох, объелся блох, подавился и подох”.

– Выбегаем из подъезда: вы – направо, я – налево!

– Лена, одна вы с ним не справитесь!

Выскочив из подъезда, с его творческими миазмами, сразу увидели зыбкую фигуру в перспективе сходящихся домов. Молча, по-волчьи, они бросились вдогонку. А он, сделав вид, что это не он, быстро спросил: “Где здесь пятый подъезд?”

– Возле четвертого, – тяжело дыша, ответил Михалыч.

Молодой дистрибьютер увидел, что этот мужик похож на мафиози средней руки, и никуда не побежал, а только заблеял: “У меня мама больна!”

– Но ты-то сам ПОКА еще здоров, – со значением сказал ему Михалыч. – Давай деньги! А твой чудо-массажер мы тебе вернем.

Отдав деньги, офеня двадцать первого века пошел за Леной и Михалычем как на веревочке.

Дальше наступил торжественный момент, похожий на картину Веласкеса “Сдача Бреды”: Михалыч величественно вручил хозяевам тысячу двести, они по-королевски брезгливо возвратили флибустьеру уральских просторов безжизненную черную клешню.

Огрызки эстетического чувства подсказали “истребьютеру”, как завершить ситуацию. Неизвестно откуда налившись силою, он промолвил сочными губами с видом богатого, щедрого родственника:

– Я к вам еще зайду. Попозже, – и исчез в теле Руси.

А Лена! Она стояла перед всеми, благоухая своими усилиями, и реки волос – что с ними сталось! Словно они пережили поворот рек.

После этого, само собой, выпили-крякнули.

– Есаул, саблю! – Михалыч боднул воздух лысой гофрированной головой.

Лена посмотрела на него с напряжением.

– Мы не алкоголики, хоть и выпиваем, – объяснил ей Михалыч.

– И не троцкисты, хоть и за справедливость, – подхватили хозяева.

Гоша – тогда еще не троцкист – защищал диплом о Нашем всём. И сказал вместо “Александр Сергеевич Пушкин” – “Александр Петрович”. Все! Оппонент кулем брякнулся на стол в судорогах смеха. Зал ученых людей начинал смеяться каждый раз, когда звучало “Александр”…

После этого Гоша твердо решил: он не будет Епиходовым, за счет которого все чувствуют себя полноценными.

Он почти незаметно отчалил от литературоведения: поступил в аспирантуру по педагогике, съездил в Бостонский университет по обмену, написал повесть об этом и опубликовал ее в журнале “Парма”. Никто не отреагировал.

Тогда Гоша организовал свое издательство, и даже в мэрии кое-кто с заведомым теплом отнесся к новой фирме. Но надо было пару раз ритуально ударить челом то ли в направлении Госимущества, то ли… В общем, издательства у него уже нет, а есть работа в типографии, и платят неплохо.

И чего Гоше не хватает?

А Троцкому чего не хватало? Отец его был одним из немногих еврейских помещиков, детство Левы прошло в роскоши.

Гоше не хватило терпения, – вещал отец алкоголика. – Уже все знают, что революционерам не хватало этой драгоценности – терпения.

– Слишком медленное развитие – тоже плохо, активным людям некуда сбрасывать свою силу. Царизм – ну очень медленно эволюционировал… вот и получилась революция.

– Ну почему же история никого не учит?

– Учит, но только тех, кто хочет учиться.

Но вдруг все склубились в одно веселое тело. А-а-дин са-алдат на свете жил: красивый и а-атважный…

Однако уже через пять минут мать алкоголика тихим голосом вдруг начала: куда что девается-то! Сын в детстве такой был… видел, что в слове ВОЙНА есть ВОЙ, а какие вопросы задавал: “Почему жареное вкуснее вареного?” А теперь на его лице один-единственный вопрос: “Чего бы еще выпить?”

– Он прошел трудный путь от начальника партии до лаборанта, – это было начало речи, так и не законченной его отцом.

– Видела в бухгалтерии цветок: внутрь себя цветет! Надо же, среди растений есть тоже… а когда отцветет, коробочка открывается, и семена высыпаются наружу все-таки.

– Так у нашего тоже семена наружу! Внука-то он нам родил. Ты видела, как чеснок пророс у нас в холодильнике – при пяти градусах! И не просто пророс, а заветвился обильно!!! Тогда обещала мне пример брать с чеснока – учиться стойкости, а сама...

Вдруг все бросились рассказывать друг другу о чудесах. Даже окно разинуло рот-форточку, впустив ворох веселого снега.

Хромовы поведали историю о ведре снега:

– Только что слышали на остановке. Одна женщина – другой, про брата. Брат ее алкоголик, приносит домой ведро снега, садится, берет ложку и начинает есть. Она в ужасе вызывает психбригаду. Не едут, говорят, не агрессивный, – неожиданно Инна резко перешла на точку зрения женщины с остановки (тут не точка зрения, целая площадка!) – И хорошо, что психбригада не приехала! Доедает братик ведро снега и бросает пить. На работу устроился...

– Женщины вокруг зашевелились! – подсказал Михалыч.

– Не исключено.

– Ведро снега съел! – вскрикнула мать алкоголика. – Обет дал или что?

– Никто на остановке так этого и не понял.

Наступила очередь матери алкоголика.

– А у нас на работе вообще вот какая история. К одному солдату в Чечне приехала мать. И попросила командира отпустить ее с сыном погулять вокруг части. Тот почему-то согласился. Походили, поговорили. Вдруг услышали разрывы. “Мама, это минометы по нам работают, я должен бежать”. Прибежал, а из части никого в живых не осталось. Пишет он матери: “Мама, меня спас твой приезд. Спасибо тебе за это”. Она ему отвечает: “Сынок, я никуда не ездила, мне некогда, я весь отпуск на огороде и молюсь Богородице о тебе…”

– И все, что ли? – спросил отец троцкиста (он с женой ждал, когда же будет чудесное исцеление от троцкизма).

Это был День Конституции, и конституция ждала, когда же о ней заговорят. Потом она дождалась: Михалыч вспомнил предлог, из-за которого состоялся весь их сбор:

– Выпьем, наконец, за конституцию! Она у нас, кстати, хорошая.

– Плохих конституций не бывает, – заметил отец алкоголика.

В ответ отец троцкиста плотоядно улыбнулся, как бы говоря: эх, будь у этой конституции широкие бедра да грудь, я бы знал, что с ней делать! После этого он напел:

– Ай-яй, троцкизм в глазах, – и вдруг жадно стал доедать салат из морской капусты, принесенный Леной.

– Игорь, хватит жрать, – сурово останавливала его жена.

Но он не успокоился, пока все не съел, сгоряча заодно прикончив кальмаров, тоже Леной приготовленных. Чем бы еще победить троцкизм, думал он, оглядывая стол.

– Утром хозяева, то есть родители алкоголика, говорили, наводя порядок:

– Если бы нам сказали: “Выбирайте! Ваш сын будет троцкистом или пьяницей?”

– Так мы бы ответили: пусть лучше пьет.

– Да, алкоголик лучше троцкиста.

Тут сразу же позвонила невестка. И она еще говорила: “Здравствуйте, это Галя”, а у них уже тревожная сигнализация включилась: задергались мышцы, запрыгали веки. И не зря: через уши – двери мозга – вломились грабители. Хотя с виду это были тихие слова Гали:

– Я хочу с вами посоветоваться… Что делать? Он вчера опять напился, пришел в четыре часа утра с шабашки, не помнит, где потерял дрель за шестнадцать тысяч…

– За шестнадцать тысяч... – вторили родители.

– Приходили, взяли расписку, что вернет в течение месяца…

– В течение месяца… Галя, вот что, слушай: мы все обсудим, потом тебе позвоним.

Взяв таким образом передышку, мать алкоголика схватила сумки и побежала на рынок. Муж встрепенулся и стал размышлять, как ослабить давление жизни. То ли поправиться рюмкой, то ли супчиком горячим.

Жена в это время брела, отплевывалась от метели и бормотала:

– Алкоголик не лучше троцкиста! Оба хуже! Вместе записались в интернационал зла. – Она взмахивала двумя сумками, как курица крыльями. – У одного гордыня через алкоголизм выходит, а у другого – через троцкизм. Ах, вы меня не признали, так я вам всем покажу…

Не помня, как наполнились сумки, вся в поту, в снегу, с перекошенным от ледяного ветра лицом она ввалилась в детскую поликлинику, с мерзлым грохотом пробежала в холл, за шторку.

Дело в том, что за несколько лет до этого жена главного врача опасно заболела и дала обет открыть часовню, если выздоровеет. Вот и открыла.

Напротив часовни дверь была распахнута – там дежурил врач неотложки. Он посмотрел на эту разваленную на полкоридора женщину, которая с набитыми сумками сразу лезет к иконам. Снег могла бы отряхнуть! Где же уважение к святыням! Но уже привык, что так и лезут, без конца молятся за своих детей. Ошибок наделают, не закаляют, а потом осложнения!

Когда она оказалась дома и услышала, как сумки со стуком брякнулись на пол, муж приканчивал тарелку густого горячего супа.

– Как рано темнеет: включи свет! Знаешь, я тут насчитал, – говорил он в промежутках между ложками, – что закодировалось уже восемнадцать знакомых.

– Нашему заразе тоже давно уже пора. Я даже молиться за него не могу, так, деревянно как-то перед иконами отчиталась. – Но перекосы каким-то образом испарялись с ее лица.

А муж свое:

– Недопекин закодировался, Юрий закодировался, Перепонченко тоже, когда руки в сугробе чуть не отморозил.

– А букинист? Кодировался, но запил.

– Это один, а восемнадцать уже навсегда не пьют!

Завязался спор: навсегда или не навсегда. В результате через полчаса:

а) селедка протекла на хлеб,

б) слиплись вареники с капустой,

в) муж долго и безуспешно гонялся по квартире за женой, которая убегала с криком “Пост! Пост!”,

г) робко посеялся росток надежды высшего качества, то есть совершенно беспочвенной, на то, что сын излечится от алкоголизма.

А в это время Лена и Михалыч вошли в спальню, начали раздеваться, погасили свет… А что же дальше? Опять та самая проклятая неизвестность!

Тут еще не хватает костюмов и носов для родителей троцкиста и алкоголика, но так за них болит все, что если будем лишние три дня их проявлять, то вообще занеможем. А кому это нужно?

СЕМЕЙНЫЙ ПОРТРЕТ

Её мать

Не отпущу ее никуда! Собралась, поехала! Кругом крушения! Уже три крушения. От жары. Раньше рельсы-то короткие делали, а нынче чуть не по километру, стыки редко. Вот они и гнутся от жары, как доски, их вспучивает горбом. Собралась в такое время! Вон асфальт мягкий, как сметана – куда тут ехать? Если надо просто съездить от нас, оттолкнуться, пусть берет путевку на море, и автобусом. До Судака можно вполне автобусом. Тоже переворачиваются, я не спорю, но нет столько жертв. Один-два – и все.

А тут вон седые приезжают. Парень знакомый весь поседел. Говорит: третий вагон с конца встал поперек как-то, и еще два вагона не упали. Те сгорели все, а эти остались. Так все седые повыскакивали, насмотрелись. Такой там страх! А я должна потом ехать ее где-то искать, обгоревшую! Нет уж, не хочу. Куда ей торопиться, к кому? Я так и говорю: матери у тебя там нет, дети тоже здесь.

А к свекрови нечего ездить: она вырастила никудаку, пусть сама с ним и живет! Настоящий никудака. Его ж не исправишь. Дерево выросло кривое – попробуй выпрями! Сто рублей он ей приносил, а все ему купи, для семьи нисколько не старательный. Вон у Тутыниных дочка вышла замуж – муж во всем помогает. Это и счастье, когда люди друг другу помогают. И сама-то Тутынина с работящим мужиком век прожила – на меду искисла, и дочка. Вот уж правда: кому счастье, кому два, а кому и единого нет. Как пошла невезучка у нас в семье...

Муж у меня такой, что я цветы насажу-насажу, а когда зацветут, он все вырвет и к любовнице несет. Вот состарился, дочь выучилась, замуж вышла, уехала. Пожить бы спокойно – нет, мать моя сошла с ума. С молодости была непряха-неткаха, а тут стала ткать. Ткет и ткет половики, готова ночи не спать. Один брат терпел, другой терпел, ко мне наконец привезли ее. Кому она теперь нужна, каким невесткам!.. А я даже рада с матерью пожить, доглядеть, но она недовольна, что я ткать больше не велю. А куда велеть, если она все старье переткала, новое белье начала рвать. Там невестки не смели с ней спорить, ей снова к ним охота. Не понимает, что кому она нужна! Ткет и ткет. А куда их, эти половики?

А тут еще дочь от мужа приехала: он дубленку купил себе, а детям есть нечего. Теперь пишет, зовет, духи прислал французские. А зачем ехать? У меня чем ей плохо? Живет, как гостья, делать я ничего не заставляю, дети с бабушкой. Она и не ткет, когда за ними смотрит. И так их жалеет! А дочь пришла с работы, поиграла с ребятами, да и сиди читай. Хочешь в кино – пожалуйста, на танцы – пожалуйста. Она – нет, никуда. Мол, я поеду. А чего ехать? Ничего там хорошего уже не будет. Я ее ни за что не отпускаю...

Ее сын

Я поставил стул, а ты сиди, мама, читай. Ладно? Так, на стул встану, и как будто ты пришла в парикмахерскую, ладно? Волосы постричь – чик-чик. Вас покороче? А ты сиди, мама, читай. С тобой хорошо играть, потому что ты терпишь. Постригу вровночку, вот так. Теперь что? Освежить? Духи пахнут листиками деревьев. Это нерусские? Русские не такие вкусные. А я уже забыл французские слова. Шерше ля ви? Нет? Все равно здесь нет французской школы, как там, у нас. Я пойду в простую школу... Щеки кремом. Дай губы. Ты сиди, я не собираюсь тебе мешать. Ты такая красавица в парикмахерской! Ой, крем убежал. Тебе бы сейчас белое платье и свадьбенную панамку, тогда все на тебе захотят пожениться. Бантики завяжу. Да, я умею бантики завязывать. Конечно, все захотят, а ты им скажи: один раз все-таки женятся, ищите сами себе такую женщину. Я скажу им: у нас уже есть папа, он с нами занимается, отвожает в садик. Отваживал... отводил! Маму слушает, мама скажет: “Пойди умойся”, он пойдет умоется. Ходит с нами на прогулку с велосипедом. Когда? Ну, особенно, конечно, с тобой ходим, мама... Ты у нас тоже хорошая. И папа. Чем? Тем, что ему захотелось исправиться, и он извинился. Ты сиди, как будто бы я приготовил тебя для поездки. А вдруг ты приедешь, а там другая мама. А у нее платье дырявое, башмаки рваные, волосы непричесанные, а сама злая, страшная, толстая, и от нее пахнет запахом. И ты скажешь: это нехорошая мама. Мы ее любить не будем. Мы любим свою маму, потому что она наша. И папа скажет: я буду тебе помогать. Всем мужчинам скажем: “Берите себе другую, у которой башмаки рваные, и сами покупайте ей белое платье и свадьбенную панамку”. А мы будем жить с мамой и с папой, потому что он с нами разговаривает. А то бабушка кричит, мама молчит, а прабабушка ворчит. А Димка Тутынин убил камнем цыпленка. Сначала убил, а потом встал на него. Я хотел его столкнуть, а он говорит: “Иди, откуда приехали”. Я ему сказал: “Ага, это не твой шар земли!” Потому что мы с папой занимались по карте. С папой счастье, потому что он с нами занимается, а у Тутыниных папа милиционер, и Димка одно слово только знает: “Мой папа вас всех вот!” – и показывает пальцами решетку. А мой папа их папу может... может... на облако закинуть. Нет, такие великаны только в сказках бывают, в них все бывает, сказка все своим умом может придумать. Мама, ты меня слышишь? Нет? Ну, ты сиди, читай, я не буду тебе мешать, только на ногах еще накрашу ногти. Дай первую ногу, а теперь – вторую...

Ее бабушка

Что за куры – везде лезут, падины, Тутынины-то их сварят опять под видом того, что на ихних грядках гребутся. Вот и расплаживай скота!.. Пора мне в могилевскую губернию... Корми ты ребят-то! Нарви огурцов. Опять он побежал в огород – паршивый петух? Куда ты, тварина! Надо его зашибать, проклятого.

Вон картошку я сварила, вылупи ее, покорми их как следует, чего сидишь! Ну и что выходной – не убегут твои книжки-те. Ты когда их кормила, утром еще. В магазин сходи, раз конфетошные они у тебя уродились. Их порода, их порода! А ты-то тут же была! Чего так неналюбишь их породу? Когда бы невлюбе просватана была, а то сама его нашла где-ко там. Я увидала когда: во бородище! Жеребище! Не жалеючи уж материал – от заведено – Бог не пожалел на него. Опевал он тебя песнями.

Иди сюда, балбеско ты мой, смиреныш мой! Хочешь есть? Сходи ты в магазин, купи конфет, корми ребят. И яиц купи. Свои опять несутся где-ко у Тутыниных в сарайке. Вылуплено врагов-то, а этот только в огород – отсеку голову, сварю. Да купи игрушки там, машину-то эта бабушка им брала, он уж расклал. Та-то бабушка ничего не бирала внукам – ничем уж себя не изубытят.

Ты что – так ходила? Да ты погляди на себя: бантик на бантике сидит и бантиком погоняет. Люди-то шарахались от тебя, нет? Кто тебе их навязал, ребята?

Да ты в зеркало-то хоть глядишь, нет? Мне и на ум не выпадало, что можно так потерять тело. А какая ты была – кругом глаза! – шибко бойка. Не гонись за книгами, а гонись за ребятами. Раньше за книжками-то не гнались. Мне приснился этот, из книжки, с бакенбардами – кто? Почему Пушкин? Пушкин-то вояка, что ли, был? Это Карл Маркс – вспомнила. Приходит и зовет на собрание. Я спросила: “Ты кто такой?” А он говорит: “Карл Маркс”. Кто же он такой? Да ясно, что звал меня, наверно, в могилевскую губернию. Пора костям на место, живу восемьдесят девятый годочек, чужие уж года это... Вот и тку, нынче холста нет, пусть мой гроб на половиках вынесут.

Корми их, тебе говорят! Не гонись за работой, гонись за ребятами. Раньше так: чуть заболел – его в баню, все было приловчено как-то. Я маленькие венички для ребят навязывала. Гладенький лист выбирали, сам к телу прилипал. Пропреешь в баньке, веником-то назбачивашься, так только здышут крылья-те.

А здесь ни веников, ниче, где побаньковаться. Уеду к старшему сыну опять, уеду! Ты письмо напиши ему – пусть приедет за мной. Купи ему рубашки-то, эти малы, я их на половики пущу.

Надо куриц кормить, а петух где? Зашиби ты его! Чего в телевизор смотришь? Корми ребят, а не про китайцев слушай, я их видела, они шелковье к нам на базар, в Отняшку, привозили. Сами-то косы долгие носят. Как когда то ли с французом воевали, то ли в первую германскую. Да, как же: и с французом помню, песню даже знаю, вот забыла начало – как он с Москвой подрался.

Сам себя избеспокоил, забирал в Москве иконы,

Погружал в свои вагоны – розжиться хотел

Он розжиться не розжился, только пуще разорился...

Пошел отсюда, скрипучее дерево – что за петух? Зарублю я твоего нелюба, тьфу, петуха. Мешаюсь умом – есть же счастливые люди, вовремя помирают. Пойду ткать. Ишь, близкослезая какая стала, без мужика-то года не прожила, а я с восьмерыми осталась, когда хозяина елкой по голове, и он умер от излияния. Елка-то, она не спрашивает, есть семья, нет – ударила, и все.

Елка не спрашивает, есть семья или нет. Ударит – и все.

ДОРОГИЕ ГОСТИ

Мурка села на гостя Володю. “Она пришла на меня полинять”, – сказал он.

– Уди, – говорю я кошке.

Напившись пирацетама и цинаризина, я уже – как Брежнев – говорю через звук в слове. А завтра придут в гости московские писатели, а муж на работе до восьми! Дорогие такие гости: лучшие писатели! Как их принять, не знаю – нет здоровья-то. И зову Володю прийти – с шести до восьми помочь мне их принять.

– Таблетки кончились, – добавляет муж. – От реальности. Мы раньше гостям их давали, чтоб нашу реальность скрыть, но вот закончились... Чай крепкий, может, прикроет нашу реальность немного флером восторженности, а если не подействует, то придется им видеть все, как есть... во всей неприглядности...

– Да ладно, реальность пусть... – махнула я рукой. – Вон по ТВ показали Иртеньева, а перед лицом его муха пролетала несколько раз. Сейчас век реализма... Кстати, с писателями будет этот знаменитый критик, защитник и теоретик реализма, современный Белинский, так сказать. Из “ЛГ”.

– Так, я должен играть роль мужа. И обнимать Нину можно, да? – Володя примерял ситуацию. – Можно обнимать?!

Дочери сразу добавляют:

– У нас папа не только обнимает маму, он зарплату приносит!

– Еще он каждый день делает нам массаж ног!

– Он стирает с тех пор, как мама заболела...

Гость Володя театрально представил ситуацию: одной рукой отдал зарплату, другой стирает, третьей – делает массаж, а сам все время спрашивает: “Скоро ли восемь часов?!” Гости-москвичи очень удивятся: зачем ему восемь часов, почему он так любит восемь часов...

– И вот в восемь я уже приду! – мой муж гарантирует, что мучиться Володе придется только до восьми.

– А тебя спросят: кто такой? Муж? Но муж уже здесь.

– Так, значит – ты муж Нины, а я кто? – значит, Володя. Еду к жене... Как, к какой – к Марине! К твоей. Что – не нужно? Хорошо, остаюсь...

В общем, договорились. Девочки с утра вычистили чайник до блеска и вымыли все, что можно вымыть. Но я не учла, что гости придут с едой и вином – не раздвинула стол. Думала: чаем напою, и все. В помощь Володе пригласила еще Сережу (он был накануне тоже в гостях). Так, подстраховавшись, как мне казалось, основательно, я днем писала, потом шесть картин еще пальцем намазала, потому что Сережа как раз накануне краски принес в подарок, а я уже давно была без – наскучалась!

И вот звонок: два писателя, один критик, с ними зав. кафедрой литературы нашего университета и еще один пермский критик из “Вечерки”. Ну, и с моей стороны: Володя и Сережа. Стол явно нужно раздвигать. А только раздвинули: оттуда пошли тараканы – аж двенадцать особей, все женского пола, т. е. с контейнером яиц... Боже мой! Как все закричали: “Тараканы, тараканы!” Что мне делать? Говорю:

– Всюду жизнь. Чего вы так кричите, это тараканам нужно кричать! Вы их пожалейте, представьте: нас бы сейчас вдруг выгнали с насиженного места.

И стала я срочно в сознании гостей закрывать то место, где отпечатались тараканы: дарить в большом количестве картины свои! Какие понравятся – те и дарю! Лишь бы закрыть яркими красками тараканов...

А ведь перед приходом гостей я трижды прочла “ПАРАКЛИСИС” Божьей Матери, чтобы все прошло хорошо... Значит, плохо прочла, торопливо...

– Нина, ты точно подарила мне эти цветы? – спросил пермский критик. – О, они будут мне освещать утро! Я бреюсь перед работой, а они – освещают...

– А вот я написала: “Стефаний Пермский заглядывает в окна галереи, вопрошая, когда же отдадут верующим храм”. Он в самом деле... его они видят, правда, Запольских говорит, что пить меньше надо работникам картинной галереи.

Только нарезали рыбу и открыли консервы с лососем, только запах хорошей колбасы и еще более хорошего сыра разошелся волнами по комнате, как Мурка прыгнула на колени московскому гостю. Он дал ей и рыбы, и колбасы, и сыра. Мурка была очень довольна гостями! А я была недовольна, что призванные на помощь Володя и Сережа молчат. Выпили, молчат. Поели. Молчат. Начинаю сама развлекать гостей: рассказываю страшную историю, что меня чуть не убила накануне...

– И тут со мной случилось самое страшное, что может случиться с человеком!

Все перестали даже жевать. Что они подумали?! Я срочно проясняю:

– Я совершенно, напрочь ЗАБЫЛА, ЧТО ЕСТЬ БОГ!!!

Все облегченно вздохнули и снова заработали вилки. Зазвенели рюмки... Защелкали фотоаппараты (гостей).

И тут пришел муж! Он в запасе имеет много способов развлекать гостей. Первый: прочесть страницу моих ежедневных записей. Уморительно выделяет голосом все сокращения: “и пр.”, “и т. д.”. Все лежали. Потом критик, современный Белинский, завел разговор о положительном герое, мой муж и Володя, сидящие за разными концами стола, все на пальцах сообщали друг другу, в какой степени они сейчас положительные (то плюс, то муж хотел два показать – двумя пальцами перекрыл один палец другой руки, но вышел крест, тогда он решил четыре плюса сделать, но вышла решетка, буквально тюремная... все визжали).

– Нина, так ты мне точно подарила эти цветы! Они будут освещать мне каждое мое утро!.. – повторял пермский критик, и его милые реплики были чудесной прокладкой между сверхинтеллектуальными фразами гостей из Москвы. (Без его реплик могло быть невыносимо высоко по накалу интеллекта!)

Мурка мурлыкала на диване: она была больше всех довольна приездом москвичей, на ее умном лице читалось следующее (буквально): “Как бы и впредь так развивалась русская литература, чтобы москвичи чаще приезжали и давали мне сыра и колбаски!”

Я демонстративно ничего не записывала за гостями, потому что сами писатели – сами свои реплики используют. За мужем только записала одну фразу про неудачное слово “интернет” – в нем “нет”, значит... нет!

– Дайте, Нина, вашу повесть, которую не можете пристроить, – в “Москву” отдам! – сказал писатель В., с которым мы с девяносто седьмого года заочно знакомы (вместе тогда напечатались в “Октябре” в качестве молодых авторов).

А я видела накануне сон, что мы на телеге с мужем везем эту повесть. Слава сбоку идет от лошади, держит за поводья, а я сзади плетусь. Повесть лежит в папке, как покойник... в телеге, значит. Мы приходим в “Знамя”, там сделан почему-то евроремонт, совсем не та обстановка, что была ранее. И в коридоре сидит Чупринин, берет повесть, листанул и положил в ящик. (В долгий ящик?) В общем, я уже по ТЕЛЕГЕ поняла, что долго нам ее не пристроить. И поэтому не иду искать для “Москвы”. Нам уже вернуло эту повесть “Знамя”: сначала звонили к соседям, говорили, что берут. А через месяц снова звонили – уже отказ. И так-же не взяли ее в “Новый мир”, в “Звезду”. Вернул на днях (тоже звонили к соседям) журнал “Октябрь”.

– Я потом вам ее пришлю, – говорю.

– Зачем? Ведь я в понедельник уже ее передам в “Москву”! Найдите!

У меня в рукописях беспорядок, но иду в соседнюю комнату, сразу почему-то нашлась повесть. Это уже хороший знак.

Гости в это время обсуждают мою картину:

– Если б я гулял вон по тому облаку, я б свернул вон в ту ложбинку с прохладной синей тенью, посидел бы – чайку попил и... дальше пошел... – завершает дискуссию мой муж, и я снова записываю за ним фразу (за ним можно).

Москвичи все время используют слово “проект”. “У нас проект – печатать мемуары. У вас есть о местной литературной тусовке что-нибудь?”

– Есть, но в рукописях беспорядок, их слишком много...

– Найди, пожалуйста! Нина, поищи! Проект у нас!

Иду искать: нахожу экземпляр с восьмой страницы и еще один – вообще с двадцать шестой страницы. Начала нет нигде. Отдаю так... Настроение очень хорошее. Тут девочки пришли с прогулки, жадно сели слушать маркесовские истории писателя П. Буквально: потрясающе! Он работает в больнице, и все его истории начинаются с одной фразы: “У нас в морге...” (Забегая вперед, скажу, что еще два дня моя младшая дочь слово в слово пересказывала эти истории старшей сестре, старшему брату и другим – гостям нашим, ей, видимо, нравилось, что она как бы ВЛАДЕЕТ этими устными историями, ибо запомнила СЛОВО В СЛОВО)...

Наконец сосед по кухне стал мне выражать недовольство: я ему должна пятьдесят тысяч, не отдаю пока, нету. А гостей принимаю, мол. Я объяснила, что все принесли сами гости, он не верит в существование таких гостей...

Современный Белинский понял, что пора уходить, но писатель П. просил: “Еще пятнадцать минут”, “еще полчаса”. И прекрасные его истории лились, а мы только восклицали: это готовый роман, эпос, чудо. Боже мой!

Но вот истекли последние полчаса историй, гости уже одеты, обуты, и тут случается непредвиденное! Современный Белинский решил всем нахамить:

– А до встречи с вами я был БОЛЕЕ ВЫСОКОГО МНЕНИЯ О ВАШЕЙ ПРОЗЕ!

Муж не растерялся, сразу отвечает:

– Это поправимо: один рассчитанный точечный удар по черепу, и легкая амнезия обеспечена – ты снова будешь высокого мнения о нашей прозе, ибо забудешь о знакомстве с нами!

Гости поспешили уйти. А я легла с головной болью на кровать и говорю:

– Зачем он это сказал? Мол, пока не знал нас, так проза казалась вымышленной, а теперь видит, что мы – такие, как в романе!..

– Дорогая, успокойся, все позади, больше не будем принимать московских гостей-писателей-критиков, вот и все. Урок на будущее. Крученые они. Он то есть. Кстати, где его книга?

А гости подарили нам свои романы, повести, в том числе критик – свою подборку статей о реализме. Я открыла наугад первую статью “Белинского” – там много восторженно про настоящего Белинского, “неистового Виссариона”... Дальше читаю: “Реалист... лепит не по собственной воле, а по “образу и подобию”... и в этом счастье”.

Говорю мужу: что же это – пишет одно, провозглашает, и в жизни... другое! Недоволен, что мы похожи на героев своих, что слишком реалисты... в натурализме даже обвиняет этим! Ужо вот напишу я НАТУРАЛИСТИЧЕСКИЙ рассказ о нем, пусть увидит, как он отличается от романа! Там – глубина, а перед вручением “Букера” (не нам) о романе мы начитались в газетах московских и журналах – до двенадцати разных трактовок... а в рассказе будет один смысл... (И тут Мурка с укором поглядела на меня: о ней-то не подумали – кто рыбки привезет?!)

С утра и до порога

– Редкая пробка от шампанского долетит до нашего потолка! – сказал Кораблев и добавил: его мать путает бездействие с полетом, а время – со звуком, не дай нам Бог!

Но сначала в дверях воссиял Мыльников с букетом белых лилий: в каждой из них было желтое продолговатое пламя, как от свечи. Однако Кораблев не начал улыбаться до тех пор, пока не убедился, что в сумке у друга – шампанское. Еще оказалось, что Мыльников принес зеленые бокалы для шампанского (новоселье же, подарки нужно вручать, вот тут и прозвучала фраза про пробку, которой не долететь до потолка – потолки в новой квартире высокие).

– Три с половиной метра, – сказала Людмила Кораблева печально, чтоб дать понять гостю, как дорого достались им эти высоты (пришлось съехаться со свекровью).

Анна Владимировна, мать Кораблева, уверяла, что она летает плюс заявление, что все Людмилы – людоедки, минус изучение сорока иностранных языков (хотела изучить сразу сорок восемь и просила купить журнал “Курьер Юнеско” на всех языках, но смогли достать только на восьми).

– Теперь мама говорит: слаб человек – смогу выучить лишь восемь языков.

– А у меня и такой слабости нет, – развел руками Мыльников.

– А ты знаешь, отчего поднимаются дрожжи? А сына вот сегодня спросили в школе.

Всех, кто поступает в первый класс, тестируют по новой системе… Я – кажется – начинаю понимать, от чего поднимаются дрожжи – от ужаса перед такими вопросами, – он изобразил подымающиеся дрожжи (в основном – надуванием щек).

Андрейка, сын Кораблевых, выбежал с подробностями:

– Еще, главное: чем отличается девочка от ку-у-клы-ы, – он хорошо передавал манеру психолога цедить слова. – Я сказал: девочка – она живая, а кукла – примерно как вы!

Потом психолог вызвал меня в соседнюю комнату: мол, ребенок очень агрессивный. А будешь тут агрессивным – Людмила протерла бокалы. – Мне чуть-чуть налейте.

– Мы чуть-чуткие… А шампанское от красоты этих бокалов кажется еще вкуснее!

А бокалы казались прекраснее из-за налитого в них шампанского, все ощущения закольцевались, и каким-то образом сюда, в это кольцо, входили лилии со светом свечей внутри. Но в это время из комнаты Анны Владимировны послышалось дикое пение.

– Уж лучше посох и сума! – прошептал гость.

– Нет, не сума! – закричала Людмила. – Мыльников, скажи ты ему, чтоб снова пошел к этому Мерингу! А то целыми часами бродит по квартире, скоблит свою волосатую грудь… Ну подумаешь, редактор спросил: “Можешь ли ты пройти по городу голым?” Если теперь всюду тесты, даже в первый класс!

– Люд, когда ты молчишь, мы тебя понимаем, так веди себя понятно, а?! – И Кораблев снова выпил – на этот раз за устройство на работу.

Он ждал прихода так называемого кайфутки. Уже в ушах от шампанского начинает посвистывать, а все еще нет его – кайфутки. И вдруг скачок произошел! Полусухей шампанского промчался, оставив вокруг счастливых собеседников.

– А где сын, Люда?

– На фонтане.

– А фонтан где?

– У дворца…

– Королева играла-а в башне танка Шопена-а, – донеслось из комнаты Анны Владимировны.

Вдруг с улицы донесся сильный порыв ветра.

Кораблев увидел в окно, как заспешили прохожие. У бежавшей по своим делам женщины из выреза платья выскочила тяжелая грудь. Деловым движением кормящей матери она заправила грудь обратно в платье. Кораблев заметил, что у пробегающей мимо собаки, видимо, тоже кормящей матери, соски захлестывались на один бок. “К щенкам своим торопится”.

Почему жизнь выплеснула навстречу его взгляду именно это? Может быть, произошла передача истины непосредственно от мира человеку? Что самое главное в жизни – материнство! И он, Кораблев, – должен смиренно все от матери выносить!

– Послушайте! – крикнула им Анна Владимировна. – У клеща есть эта… не личинка, а лимфа! В газете написали. Рома где? Вы его не отпускайте одного – там лимфа!

– Да здравствуют нимфы, киприды, дриады! – поднял очередной бокал Мыльников.

– А также – лантаниды и ланцеты! – добавил Кораблев. – А Менделеев бы не пропал в Гулаге, он бы смог гнать там суперчифирь или спирт.

– Саша, ты позвонил в Кремль? – громко спросила Анна Владимировна.

– Я не Саша, а Андрейка – не Рома. (Он имел глупость недавно громко сказать, что видел на заборе надпись “Кремль – на мыло!” – теперь мама просит предупредить правительство.)

Мыльников вдруг заявил:

– Как человек грубый, я налью себе сам.

– Наливай, а я уже на том берегу.

– А мне налейте полбокала, – сказала Людмила.

– Полбокала ей и власяницу.

И тут пришел от фонтана Андрейка, пытался сосчитать бутылки: сколько будет пять да три?

– Будет ужас, – ответил ему Мыльников.

Людмила пошла проведать замолкнувшую свекровь. Анна Владимировна спала. Изо рта ее торчал недожеванный кусок дневника. Людмила хотела осторожно достать его, но зубы мертвой хваткой держали бумагу. И тут Людмила поняла, что свекровь умерла.

В это время раздались бешеные звонки в дверь. Голос соседки:

– По радио сказали: создавать спасательные отряды! Будет ураган… ветер какой-то в секунду.

– Спасибо, спасибище! – И сразу после ухода соседки Кораблев начал возмущаться: – Как будто кто-то когда-то кого-то обучал! Спасательные отряды! Спасать – это надо уметь…

Людмила предложила: Андрейку в ванну спать положить, если стекла полетят из окон – он будет в безопасности.

– А маму куда?

– Она отлетела.

– Не надо шуток в такую минуту. Опять выброс под себя?

– Говорю тебе: душа ее отлетела.

Какая-то полупрозрачная стена на глазах Кораблева пошла трещинами и рухнула. Это – оказывается – была стена между ним и миром мертвых. Он увидел обрыв и черноту, но не отступил, а смотрел и смотрел в эту черноту, от которой – видимо – его раньше заслоняла мать.

О КРАСОТЕ

(из цикла “Первые рассказы”)

Однажды во время прогулки – уже незадолго до родов – Лина села отдохнуть возле детской площадки и загляделась на кудрявого трехлетнего толстячка в песочнице. Загадала: если у него в имени будет буква “д”, значит, у нее родится мальчик.

– Денис?

– Пых-пых…

– Дима?

– Тебе какого Диму – меня?

– Ты – Дима?

– Дима Ракитин.

– У тебя хороший трактор.

– Мне папа подарил.

– Любишь папу?

– Нет, он нас бросил, и мы его выгнали.

– Куда выгнали?

– На улицу. Он будет валяться в луже, – мальчик улыбнулся, воображая это – вообще-то заманчивое – занятие, и добавил в картину красок: – и все его будут кусать.

– Кто его будет кусать?

– Все. И собаки.

– Ну! Ты у меня получишь! Опять понесло тебя? – налетела откуда-то сзади Димина мама. – Ногами бы так работал, как языком!

Дима спокойно ответил:

– Не кричи.

Мама мальчика уселась тяжело рядом с Линой и запыхтела: пых-пых…

– Какой ребенок чудесный! – сказала Лина, полагая, что любую мать можно так расположить к себе.

– Надоел он мне! – отрезала женщина.

Лина откинулась на спинку скамейки и внимательно посмотрела на нее. Никакая это не женщина, а просто толстая девчонка лет девятнадцати. Очень некрасивая с беззубым перекошенным ртом. Кожа бурая – в рытвинах. “Молодая Баба-яга”, окрестила ее Лина и спросила:

– Это ваш сын?

– Спрашивают! Все спрашивают! Представьте – мой собственный! – и молодая Баба-яга закурила.

Лина подумала: судьба награждает вот таких, а у нее еще неизвестно, кто родится…

– Хромой придурок! – сплюнула Баба-яга, когда Дима, прихрамывая, перешел на другое место со своим трактором.

– А что с ногой?

– Откуда я знаю.

– Врачи что говорят?

– Какой от них толк! Ты, говорят, наверно, утягивалась во время беременности. Я и без них знаю, что утягивалась.

– Как – утягивалась?

– Да просто: полотенцем. Ну, парень, с которым я ходила, сказал: чего ты живот распустила. Я ему: беременная. Не ври, говорит, хоть утягивайся, а то ходить с тобой не буду.

– А потом?

– Суп с котом.

– Значит, вы решили рожать, но все равно утягивались?

– Да не от этого же хромота, наверно.

– А от чего?

– Может, дезинфекцию какую занесли, когда рожала. Два укола каких-то ставили… Я не хотела его из роддома брать, да уж такой красивый родился. Все смотреть ходили. Думаю: возьму уж. Не знала, конечно, про ногу-то.

– А где тот парень? Он ведь отец ребенка?

– И я говорю ему: отец, а он не верит. В кого, мол, такой красивый. Не моя кровь. Игрушку принесет, нервы только потреплет и уйдет.

Лина пыталась хоть что-то понять. Перепутали детей в роддоме? Исключительно редко, но бывает же. Однако хромота – результат утягивания. Неужели природа создала это чудо, чтобы показать, что дети – дети не только родителей, но и природы? И каждый может надеяться…

Плач ребенка вернул ее к действительности: Дима с кем-то подрался из-за трактора.

– Весь в отца – скупой, – проворчала Баба-яга и тут же закричала: – отдай свой агрекат, поиграй пасечкой!

Дима повиновался, лишь запыхтел громче: пых-пых…

– Какой пасечкой? – спросила Лина.

– Ну, на работе у нас формочками зовут, а я больше пасечкой.

– Где вы работаете?

– В садике. Где больше-то, – ответила Баба-яга (так обычно деревенские, приехав в город, продолжают вскользь упоминать имена и события, словно абсолютно всем известные).

– Вы из деревни приехали?

– Ну, из деревни, а что тут такого!

– Как же удалось устроиться в детский сад? – Лина имела в виду: кто же принял женщину, которая утягивалась во время беременности – она к детям-то как относится!

– Как же ты работаешь? Ты ведь детей не любишь?

– Люблю. Как же их не любить? Только сил моих больше нет.

Лина вдруг не умом, а как-то животом и нервами поняла, что сил у Бабы-яги – молодой, неопытной, необаятельной, а потому еще более одинокой – действительно нет. Она представила свое будущее – одна в общежитии с ребенком… А если опять полгода не будет горячей воды? А как добывать ясли? Разве только устроиться туда работать, как Баба-яга… Надо ей подарить что-нибудь. Открыла сумочку, вытащила оттуда книгу о Крамском и стала рыться среди мелочей косметики. Вдруг Баба-яга вцепилась обеими руками в книгу, точнее – в суперобложку:

– Вот-вот!

– Нравится? Это репродукция с картины “Неизвестная”.

– Только бы один день такой пробыть, а потом и умереть не жалко…

– Один день – что?..

– Да прожить в такой красоте, а потом и помереть не обидно!

– Неужели умереть не обидно?

– Не жалко.

Лина не удивилась, что Баба-яга имеет свои счеты с красотой, словно даже ждала чего-то такого. Смутная догадка о причине Диминой удивительной внешности заставила спросить:

– А Диму носила – о красоте думала?

В ответ та шумно запыхтела, злость ушла с ее лица, уступив место мечтательности – той самой. Которая может преобразить даже самое уродливое лицо.

– Дура же я была! В школе еще училась, спать ложусь, шепчу: хочу быть красивой! Хочу быть! Потом плюнула на все это. Потом, когда его в городе уже встретила, к бабке даже ходила – не помогло. Опять плюнула. А забеременела – некогда было мечтать… парень этот, ну, Димкин отец, Васька, уехал. Вот и утягивайся для них. Димка родился, смотрю: как цветочек. У других все рожи красные, а мой смуглый, черношарый и как цветок. Видно, внутри где-то сидела же красота, потом на ребенка вышла.

Она закурила очередную сигарету. Несмотря на внешнюю неуклюжесть, движения у нее были ловкие, быстрые, даже красивые. Или Лина уже по-другому смотрела на нее. Вдруг что-то толкнуло ее сказать:

– Знаешь, а я – фея. Могу взмахнуть палочкой, и… вся красота с ребенка перейдет на тебя. Вася твой приехал, значит, обратно в Пермь? Он увидит тебя… А Дима мальчик, ему зачем красота!

– А-а? Да? Можешь? – захлебнулась Баба-яга, но тут же сникла: – да нет, не надо, Фая.

– Почему?

В ответ та посмотрела на нее презрительно, потом сплюнула:

– Да врешь ты все, Фая!

ВЕЧНЫЙ ВЫБОР

– А дедушка мне показал березу, на которой прыгали двенадцать мартышек. И вдруг все они слились в одну – выше дома. Она расправила крылья и улетела к облакам. Потом превратилась в тучу…

Булькали и бурлили ручьи. Подготовительная группа детсада пробивалась сквозь весну в бассейн. Из середины строя поднялось растрепанное пение:

Малиновки заслышав голосо-о-ок,

Припомню я забытые свиданья-а-а…

Наталья Васильевна профессиональным вниманием охватывала все: и песню, и потасовку Димы с Виталиком, и рассказ про обезьяну-тучу. Сегодня она неожиданно ощутила себя легкой, как облако. Ловко перепрыгивала через небесно-голубые лужи и подпевала детям:

Пра-а-шу тебя: в час розовый

Напой тихонько мне…

Вспомнила, что Савич называл ее голос “пионерским”, а уж он в этом разбирается. Ну и пусть разбирается, пусть занимается своим драгоценным баритоном и слушает свою мамочку! Инженер, который рвется на сцену… Пусть-пусть! А она устала. Все. Поедет в отпуск.

Тут она заметила, что Саша Галдобин бьет себя по ноге сумкой с бельем. Он остался без пары. Наталья Васильевна взяла его за руку и повела рядом, чтобы он не впал в мрачность. Саша все время задает вопросы, не просто задает, а ноет: “А имени Сергея Тимофеевича Аксакова улица названа? А почему не названа? Разве „Аленький цветочек“ плохая сказка?”

Весь мир временами кажется Саше несправедливым, безрадостным и – прямо скажем – глуповатым. Наталья Васильевна жалела таких мальчиков за “горе от ума”. Глупых она тоже жалела, и любила всех. Когда кто-нибудь из детей заболевал и не приходил, ей казалось, будто не хватает пальца на руке.

Саша вдруг сжал ее руку, вздохнул несколько раз очень тяжело и заныл:

– Наверно, я уже никогда-никогда не буду дружить с девочкой!

Это поветрие – дружить парами – принесла в группу Алла Буракова. Ее старшая сестра вот уже месяц как является за Аллой неизменно в сопровождении какого-то чахлого подростка. А подготовишки – как мартышки – все как один теперь подражают.

– Саша, дружи-ка ты с Аллой Бураковой!

– С Аллой! – задохнулся от возмущения Саша и встал посреди лужи. – Она же ничего не знает, даже путает Чуковского и Чайковского. Хотя один Корней Иванович, а другой Петр Ильич. Как их можно путать!

– Н-да, – сказала Наталья Васильевна и подумала: “Сына бы мне такого!” – Ирина Харапова – умница, она лучше всех на занятиях отвечает.

Мальчик поморщился, как от горького лекарства:

– Ага! Она все время делает мне замечания.

Наталья Васильевна подумала, что она тоже часто делает замечания окружающим – профессиональная привычка. Как от нее избавиться?

– Выбери-ка ты, дружок, Тоню.

– Тоня плохо дежурит по кухне. А еще девочка!

– Катя отлично дежурит.

– Катя толстая! – возмутился Саша.

Наталья Васильевна вздрогнула. Савич тоже упрекал ее в – как это лучше сказать? – полноте. Но что делать, если не хватает силы воли сесть на диету! Лишний раз постряпаешь – насладишься жизнью. Но в конце концов прав Саша Галдобин: нужно худеть.

– Саша, а что Люба Юрлова?

– Наталья Васильевна, разве вы забыли, что Люба кусается! Как маленькая.

– Ах да. А Люся тебе нравится?

Оказалось, что Люся всегда лохматая, что у Ани слишком громкий голос, а Рая – плакса. Наталья Васильевна уже вошла в азарт и стала выкликать имена девочек прямо по списку:

– А Оля Боева?

– Обзывала. Она говорит, что раз я Галдобин, то всегда должен галдеть.

– Света никого не обзывает.

– Света – вруша! Она говорит, что если ее фамилия Журавлева, то ее прапрабабушка была журавлем. И что на Черном море она видела такую акулу: от улицы Газеты “Правда” – и до Камы. А такой акулы не может быть все-таки, может только от Газеты “Правда” до Комсомольской площади.

Наталья Васильевна вспомнила, как в прошлом году сказала Савичу, что стала заведующей детсадом. Но ведь тогда в самом деле она целый месяц выполняла обязанности заведующей и справлялась. “Скажу ему, что теперь я опять воспитательница”, – решила она.

– До чего ты привередливый мужчина, Саша! Что же ты скажешь о Нине?

– Как я могу дружить с Ниной, если она все время болеет заболеваниями!

– Какими?

– ОРЗ.

Наталья Васильевна начала мрачнеть. Ведь она в последние годы слишком часто стала хворать, и все ОРЗ да ОРЗ. “Закаляться нужно бы”, – неуверенно решила она про себя. И спросила у Саши:

– Ну, а Марина чем тебе не подходит?

– Марина? А к ней неудобно ходить, вот! – обрадованно заявил мальчик. – Мама не отпустит меня через три улицы переходить.

– Может, с Наташей будешь дружить?

– Не знаю…

Пока он раздумывал насчет Наташи, дошли до бассейна. С минуту пришлось подождать выхода предыдущей смены, и дети облепили Наталью Васильевну, оттеснив Сашу. Одни что-то говорили, другие – спрашивали, третьи просто взбирались на нее и повисали, как обезьяны на пальме. А громче всех звучал рассказ Лены Михайловой о их кошке Клепе, у которой родилось двадцать шесть котят, которые потом слились в одного котенка до трех метров. Не успел этот трехметровый котенок никуда улететь, как позвали в раздевалку.

Только-только разделись и вошли в ванну, как Лена уже начала:

– И вот дедушка повел меня в лес, и мы увидели, что на лужайке медведи водят хоровод, а в середине жених и невеста. Невеста-медведица в платье из листьев и в фате, украшенной белыми ромашками…

– И тут жених и невеста слились в одного медведя?.. – продолжал было Саша Галдобин.

– Отойди! – отрезала Лена.

Саша совсем не хотел обидеть ее, поэтому предложил Лене очки для плавания. Но она уже взяла Димины очки. Тогда он жвачку ей хотел отдать, но Лена сказала, что Виталик уже подарил ей целых пять пластиков. Наталья Васильевна знала, что Лена была капризна с мальчиками в меру: невозможного не требовала ни от кого. В группе она просила читать ей, потому что сама еще не умела. А здесь, в бассейне, просила, чтобы не толкались. И стайка мальчиков охотно слушалась ее.

Из бассейна шли быстро: спешили на обед. Наталья Васильевна уже не перечисляла Саше оставшихся девочек, а спросила так:

– Сам-то ты кого бы выбрал из девочек?

– Лену Михайлову, – непреклонно ответил он.

– То есть как Лену? Почему Михайлову?

– Потому что… Потому что я ее люблю.

– Любишь, толстую?

– Она средняя. И уж не Кащей Бессмертный мне нужен, конечно.

– Но она тоже врет!

– Наталья Васильевна, она – фантазирует, все выдумывает. А когда она врет, я знаю.

– И болеет часто!

– Так она ж не виновата!

– Да чем же она лучше других?

– Поделки хорошо делает – раз. И знаете: все-все в мире выполняют ее желания! Да! В прошлом году она пожелала, чтобы войны не было, и не было же!

* * *

Журнальный зал | Знамя, 2007 N10 | Нина Горланова

От автора | Мне в этом году исполняется шестьдесят лет. Написано три романа, двенадцать повестей, десять пьес, много-много рассказов. Каждая строка принесла столько радости! В то же время читатели мне нынче пишут редко — в этом году написали лишь две читательницы и один читатель. Я имею в виду — новых. Со многими, написавшими прежде, я давно подружилась, и наша переписка уже скорее переписка родственников, чем читателя и автора. Я понимаю, что литература сейчас сместилась на периферию, но не жалею, что вся жизнь была в ней. Если помогла скоротать кому-то вечерок, на минуту улучшила настроение — вот и пригодилась. И довольна. А в Перми недавно поставили две оперы: одну по “Бедной Лизе” Карамзина, а другую — по “Чертогону” Лескова. Так что нужна литература! Хотя бы для музыки…

— На Васильевский остров она едет умирать — вместо Бродского?! Ну и ну…

— Продала квартиру и купила комнату!! Са-авсем филологи с ума посходили…

Так говорили наши знакомые про Георгину.

Нужно ли говорить, что она — тоже наша знакомая. Даже больше — я жила с нею в одной комнате общежития. Когда ее распределили в село на юг Пермской области (мы это называли: южная ссылка), она писала жалобные письма, и я поехала навестить.

— Ты мой Пущин! — закричала Георгина, вытаскивая меня из автобуса. — Мой Пущин!

Там она, правда, вышла замуж за учителя немецкого языка, так что ссылка оказалась полезной.

После Слон, муж Георгины (с детства имел такое прозвище, потому что громко топал), ей в Перми начал изменять. Сначала мы даже не знали, что именно любовница устроила ему поездку в Чехословакию — руководителем группы. Он привез роскошную по советским временам чешскую вазу и поучал меня:

— Надо все трудом своим зарабатывать!

Ну, все выяснилось, когда ушел он к этой любовнице-чиновнице. Она могла многое тогда устроить! И фамилия-то у нее была говорящая: Богатая!

На днях, кстати, я Слона встретила в редакции газеты “Звезда” — оказывается, давно он с клюкой бродит по редакциям газет и просит опубликовать рассказики (писал всегда, но говорил, что для себя).

А она так переживала тогда, Георгина! Помню, как после их развода мы повели Георгину в оперетту. В автобусе на обратном пути она уже почти весело отчитывалась о своем впечатлении:

— Сначала я думала о Слоне, что он — подлец. Значит, на сцене дело плохо. Но после переодевания героев забыла о подлеце.

— Да, тогда артисты разыгрались, — я обняла Георгину.

Когда сын Георгины удачно женился, а сама она вышла на пенсию, вдруг растерялась, оглянулась… А что у нее в жизни-то есть? В жизни остался только Бродский.

Она и раньше мне говорила: все внутри молодеет только от Бродского.

А уж как раздражили ее мои мудрствования: “Почему у Бродского сложный характер? Потому что недостатки — продолжение достоинств! А достоинств много…”

— Нина, какие недостатки! Иосиф был ангел!!

— Так она на Васильевском прямо купила? — спрашивали у нас.

— Что вы! Ведь сказано: “на Васильевский остров я приду умирать”.

Это на первый взгляд — история потрясающая. Но на самом деле скольких жен в России мужья ревнуют к Бродскому — не мне вам рассказывать!

И меня вот на днях Слава тоже ревновал к Иосифу! Я смотрела по ТВ две серии о нем, а Слава ходил вокруг и нервничал:

— Нина, твоя мама хотела уехать к Петруше, который “прокати нас на тракторе”, а ты — к Бродскому!

— Слава, Бродский умер, ты хотя бы об этом подумал!

— Петруше тоже было девяносто лет, когда твоя мама собралась к нему… — и начал декламировать:

Сердце жмет от восторга, что ли,

Все равно нам с тобой по пути!

Прокати нас, Бродский, на гондоле,

До площади Дожей прокати!

И в тот же вечер я получила электронное письмо от Т.М.:

“Я смотрела про Бродского с диким влюбленным выражением лица, и муж приревновал. Спросил:

— Как это такой великий поэт может обладать таким противным козлиным блеянием!

А я ему ответила, что это все остальные козлы, кто пытается читать Бродского, потому что он прекрасен, и точен, и вообще!..”

Но вернемся к нашей Георгине.

Помню: на прощальной вечеринке она сказала:

— А я ведь, Нина, увожу в Питер твоего ангела с мужицким лицом!

Сама уже — с отчаянно-гордым лицом. Морщины под глазами — зигзагом, редкостное явление — обычно полукружья, а тут зигзаги — следы пылкого характера, резких движений. При этом она совершенно не боролась с полнотой, никогда!

— Бабушка мыла меня в ванне и приговаривала: “С гуся вода, с Георгины — худоба”. Разве после этого я могла вырасти худенькой?

Кстати, однажды она уже в Питер ездила. Рассказывала так:

— Привезла оттуда массу впечатлений, селенит и бронхит.

Но в то же время это не было простодушие ромашки! Нет, нет.

От страсти ее глаза делались чуть ли не косыми, переглядывались друг с другом: где бы чувств нежных урвать. И при этом она говорит:

— Не уведу твоего мужа, Нина, не уведу твоего красавца — возраст не тот.

А один ее глаз другому говорит: может, еще ничего, еще получится?

Ее небольшие глаза работали за пять пар больших.

А молодая писательница С., полная некрофилка (панночка русской литературы), сказала на той вечеринке:

— Говорят: питерские бомжи даме первой вино наливают! — и в ответ на мой удивленный взгляд добавила: — Бродский, с его ломким профилем Серебряного века, наверное, в гробу переворачивается от всего этого!

Задним числом выяснилось, что эта панночка С. год назад выбила грант на защиту пермских писателей. Мы живем, ничего не знаем. А она нас неустанно защищает. Приоделась за этот год!

Ну, дальше что было? А — вот! — Георгина перед отъездом позвонила мне:

— Нина, держись, ты всем своим нужна, ты — матрица!

— Похожие слова мне говорил один геолог. Он потом ушел в бокситы, и жена его ушла в бокситы.

— Все, ушла в бокситы, — вздохнула Георгина и повесила трубку.

— Ну что — все? Тень Бродского ее усыновила? — спросил меня муж.

Я кивнула.

Впрочем, чего скрывать! Я немного была рада, что Георгина уехала. Потому что тревожило меня ее неизбежное припадание к груди моего мужа. Даже когда Георгина бывала у нас еще со Слоном своим, выпив водочки, в конце концов она произносила одно и то же, страстно припав к моему мужу и целуя его:

— Нина, полюбила я твоего красавца Славу! Но не беспокойся, уже не отобью — возраст не тот.

Головка уже тряслась, но она удачно маскировала это под задумчивое кивание.

А помню, как сидели мы с нею в первом ряду, и вошла Людмила Мироновна, которая вела у нас древнерусский, еще она была на первой лекции в корсете шейном (после травмы позвоночника). Первая фраза:

— Господи, как вы все красивы!

И смотрит на Георгину, не отрываясь.

Сначала у нас не было ни адреса, ни телефона Георгины. Я пару раз звонила ее сыну, но не застала. На презентации мемуаров филфака его тоже не было: якобы он повез прах с могилы Пушкина на могилу Кюхли (модное прахоложство?).

А я надеялась что-то узнать про нее, но…

И представьте: в ту же ночь звонит сама Георгина:

— Я тебе расскажу про Любимку.

Любимка? Я даже сначала подумала, что речь идет о собаке. Но сразу выяснилось, что это ее сосед по коммуналке.

— Нина, сегодня мы с ним выпили — день рождения. Оказывается, он учился в Суворовском училище как военный сирота. Ну, мы приедем на Новый год, все расскажем. Я хочу показать ему свой Пермь-град. А ты знаешь, как он признался мне в любви — в голом виде! Пришел и: “Мы тебя любим”. Я спрашиваю: кто это — мы? “Я и он (показывает на мужское достоинство)”… Весь он в крыльях: крылья носа такие! Брови тоже, а губы, как крылья ангела. Понимаешь, Суворовское училище, там он напился в самоволке, ну — это же практически лицейское братство, ты меня понимаешь?

Я не понимала, но это не имело значения в данном случае.

Георгина любит жизнь, как тысяча итальянцев Возрождения вместе взятых. Но характер, но пылкость! Так что они — конечно — иногда ссорятся. И тогда Любим ее посылает… на Васильевский остров!

Она поехала один раз — на Смоленское кладбище, чтобы посмотреть, что к чему. Там ее запачкал мороженым подросток, стал оттирать и обчистил карманы. Правда, там были только перчатки… Любимке она так сказала:

— Рекорд: вчера новые перчатки были со мной ровно три часа.

— Минус на минус дает плюс.

— А какой плюс, если мы оба такие. Ты можешь положить деньги на чужой сотовый. Какой плюс?!

— А такой, что по отдельности пропадем.

И вот сегодня ночью опять — в Перми было два часа — Георгина позвонила — выпивши.

А я-то проснулась и в ужасе ледяном к телефону шла, что с мамой или папой (им под восемьдесят)... такие вокруг интересные люди...

— Нина, об этом не пиши, я сама напишу. Уже даже написано. Есть в анналах. Я занесла уже в анналы — у него огромная львиная голова.

— У кого?

— У Любима. У кого же еще. И весь в крыльях… Но не в этом дело. Перейдем на серьезку.

И тут она рассказала все, ради чего разбудила меня средь ночи, — про ГЛАВНОЕ событие своей жизни.

Дело в том, что Георгина тоже шла по “процессу мальчиков”, как я его называю. Она тогда, в студенчестве, влюблена была в нашего поэта-красавца. И ради него участвовала во всех диссидентских делах 1968 года (листовки против ввода наших войск в Чехословакию и т.д.).

После процесса и после того, как Георгина вернулась в Пермь из южной ссылки, она работала в универе, вела древнерусский. А ректор на Большом ученом совете спросил:

— Кто из участников процесса еще работает у нас?

— Георгина…

— Немедленно уволить!

А у Георгины уже двойня родилась! И к ней все кафедралы подходили и говорили:

— Георгина, к тебе на суде органы как отнеслись? Ты можешь их попросить о защите? Спасут только они.

Георгина тогда домой пришла подавленная: и страшно, что уволят, и страшно, что ПРЕДПОЛАГАЮТ такое, что она может ИХ попросить о чем-то!!!

А Слон в этот вечер пошел в народную дружину — по графику просто. И возле центрального гастронома его остановил мужчина:

— Вы — муж Георгины? А я — ее следователь КГБ (это был год так семьдесят третий, то есть он был уже полковник — за процесс все звезд нахватали там). — Как у нее сейчас дела?

— Ее собираются увольнять, — бухнул Слон.

— Ну, хорошо, — сказал полковник.

Слон, рассказывая Георгине, удивлялся: зачем он сказал, что хорошо?!

На следующий день было заседание Ученого совета филфака. Декан виновато сказал:

— Дела наши не очень хороши. Нам придется уволить одну молодую преподавательницу.

В это время его позвали к телефону. Он вернулся и сказал, видимо, в растерянности:

— Все изменилось. Она оказала услуги следствию.

Так вот, Георгина мне по телефону говорит:

— Я всю жизнь это переживала! ВСЮ ЖИЗНЬ. Что вы подозреваете!

— Ничего мы не подозревали (но я тут же вспомнила, как шла с Георгиной по нашей улице, а тогда в Перми вырубали тополя, и она шепотом сказала: “Знаете, почему тополя срубают, — партизан боятся”, и я подумала: что за провокация?).

— Но оправдал меня Воронов! Нина, ты понимаешь, о ком я говорю?

— Ну, которого тогда посадили, помню.

— Он сейчас приезжал в Пермь от радио “Свобода” и прочел все тома следствия как корреспондент. Он мне позвонил и сказал: “Георгина, ты молодец! На все вопросы отвечала правильно (разливала вино, делала бутерброды и т.п.)”.

Оранжевая от счастья, что ее Воронов ее оправдал, она пошла и купила билеты в Пермь. А может, она говорила, и навсегда вернется. С Любимом, конечно.

— К тому же внук в Перми родился, — закончила ночной наш разговор Георгина. — Нина, знаешь, я хочу с внуком поговорить на языке кошек, как Бродский однажды с ребенком говорил!..

В конце — как водится — она приказала:

— Славу от меня целуй неукоснительно!

И вот именно сегодня, после этого ночного разговора с Георгиной, встретила я разлучницу — Богатую! Ту чиновницу, к которой от Георгины ушел Слон.

Богатая — она и есть богатая: шуба комбинированная, перчатки в тон, ну а остальное все по-прежнему: брови домиком, а улыбка оптимистки. Покупала она сердечко такое (если бросить в воду, то полотенце получится). Неужели Слону — на День святого Валентина?

Но оказалось: есть у нее привычка покупать такие мелкие сувениры.

— С тех советских времен, Ниночка… Тогда все письма детей Деду Морозу к нам в обком приходили. И были выделены средства на покупку подарков. Один мальчик писал, что мечтает о цветных карандашах, другой — о книге “Сказки Пушкина”, девочкам — куклы… Я покупала это все и отправляла бандеролями. Каждому на открытке писала: привет от Леонида Ильича Брежнева и Деда Мороза!

Я пришла домой совершенно потрясенная.

— Что — опять о Бродском думала? — спросил муж.

— Слава, представляешь! Даже обкомовцы делали в Новый год добрые дела!

— Да, представляю, я без тебя смотрю: на кухне паучиха не убегает, а возле моих ног носится. Пригляделся: на венике остался детеныш прозрачный. Я осторожно его спустил, он прыгнул матери на мохнатую спину, и они унеслись счастливые. У пауков и тех есть такое…

* * *

Журнальный зал | Урал, 2008 N1 | Нина ГОРЛАНОВА

Сосед и сказки

Наш сосед по кухне десятилетиями не давал нам спать: носился (в киоск —из киоска), зажигал газ... Когда запах гари становился трудновыносим, я выходила на кухню. А навстречу летели из соседской кастрюли яйца, в воздухе взрываясь, как фейерверк: желток падал вниз, а белок мелкими частями вместе со скорлупой — мне в лицо...

Пожарных вызывали два раза, а сами спасали квартиру — без счету...

Когда кого-то из нас сосед встречает на кухне или в коридоре, то грозно спрашивает:

— Фамилия?!

А когда он приводит собутыльника, обычно вскоре начинается драка, и тогда мы закрываемся на ключ, чувствуя себя кроманьонцами среди неандертальцев...

И вот недавно мне Юра Фрейдин дал совет:

— Нина, а начните писать добрые сказки, и тогда — может быть — вокруг что-то изменится в лучшую сторону.

Я подумала: хороший совет (Слово ведь влияет: написал Гумилев, что пуля отлита, отлили — убили. А я буду писать что-то светлое, вот и светлее будет).

Этот разговор происходил в Москве, на вечере Наташи Горбаневской. И рядом стояла Людмила Улицкая. Она сказала:

— Как можно писателю что-то советовать — ведь он может писать только то, что пишется.

Я подумала: и она права! “Ветру, и орлу, и сердцу девы нет закона”... Начали же мы писать исторический роман, ну и что — на третьей странице князь Владимир закусывал помидорами (а сын пришел: ма, помидоры появились у нас 200 лет тому назад).

В общем, оба правы, так кто же более прав? Не найдя ответа, забыла я про этот разговор.

А в столице я познакомилась с Яном Шенкманом из “Независимой газеты” — дело было у Сережи Костырко в “Новом мире”. И вскоре Ян написал электронное письмо — предложил публиковать сказки с моими иллюстрациями.

Стали мы с мужем писать сказки. Они словно сами вдруг посыпались просто из нас или откуда-то из пространства возле нас... Одна за другой, десяток подряд!

И вот через три месяца заметили, что сосед наш не пьет. Чудо!!!

И месяц он не пьет, и второй. А такого НИКОГДА не было! Наш сосед мог терпеть — максимум — два часа, ну — три (редко). Один раз не пил сутки, потому что валялся в отключке, перепивши.

И тут-то мы вспомнили тот совет Юры начать писать сказки! Точно: мир вокруг нас переструктурировался!

— Теперь вы обречены писать добрые сказки! — сказал наш друг Запольских.

— Да мы что — мы только рады!

И вот тут-то сказки у нас перестают писаться, и все! Так же точно садимся за компьютер (то есть Слава садится, а я лежу на диване и читаю наброски, мы их обсуждаем). У нас сюжетов полно — самых сказочных, но тык-пык... не идет ничего! Слова деревянны.

— Он снова запьет? — печально вопрошаю я.

И сосед запивает. Только иногда уже печально смотрит на нас: мол, вы что — нисколько о моем здоровье не думаете, что ли?

И вот привозят внуков, а самый старший — пятилетний Саша — что-то прячет за спиной. Ну, думаю, сюрприз, рисунок какой-то, наверное.

— Саша, покажи!

Он — раз! — резко руку достал из-за спины, а она — в гипсе.

— Сломал руку! Господи Боже мой!

— Дедушка, знаешь, я боюсь рентгеновского снимка, я его на лоджии спрятал!

— А рука со снимка ночью стучит в окно, — начал дед (и сказка покатилась, но если б меня спросили: пусть рука у внука будет сломана и сказка написана или рука цела, но сказки нет... я бы — конечно — ответила:

— Пусть лучше сказки не будет, но рука внука останется целой!)

Мы все хорошие?

Я поехала навестить родителей. В плацкартном вагоне было шумно, да еще радио надрывалось:

— Любовь зарядила огни-пистолеты...

Мой верхний сосед — молодой таджик — присел рядом со мной, и я попросила его выключить радио. И тут стало слышно, как мужчина с бокового сиденья возмущался:

— ... еще и таджиков понаехало!

— Пожалуйста, прошу вас: давайте не будем никого обижать — мы все люди ведь! — взмолилась я.

Сразу повисла такая тишина, что я испугалась. А ведь клялась мужу, что не буду ввязываться ни в какие споры, а только буду молчать. Тишина грозово продолжала висеть. Я осмотрелась. Так: силы — конечно — неравные. Мы с таджиком явно не отобьемся от мужчин на боковых сиденьях! У одного плечи от стенки до стенки купе (буквально), другой с такими кулаками! Напротив меня сидела шестнадцатилетняя девушка с “Мастером и Маргаритой” в руках, но в тонкой обложке! Если примет нашу сторону, тонкой обложкой не отбиться! Над нею кто на полке — забинтованный юноша! Даже если он примет нашу сторону, то не боец. Господи, помоги!

Наконец противник таджиков заговорил:

— Да я что... я ничего. У меня самого первая жена была еврейка, сын живет в Израиле, а вторая жена — грузинка, она идеальная, но единственный недостаток — усы начинают у нее пробиваться.

— Усы тоже красиво, — заметила я.

— Нет, усы — нет! Но сын красавец — чисто Грибоедов!

— Да, да, Грибоедов мне тоже кажется красавцем, — зачастила я.

— А главное — писал Грибоедов то, что было: алкаши так алкаши.

— А где у Грибоедова алкаши?

— Везде по России!

Слава Богу! Кажется, пронесло, и скандала не будет, подумала я.

А мужчины с боковых сидений продолжали сыпать истории об интернациональной дружбе.

— У меня соседи сдают комнату таджику, он на стройке работает. Как получка, так приезжает милиционер — половину пощипал. Я ему говорю: “Тебя сдает чисто прораб твой! Откуда бы милиционеру знать, когда деньги выдают!”

— А у нас хозяйка была армянка, платила всем хорошо, продала фирму русской женщине, та приехала и спросила, чьи машины. Ей отвечают: грузчиков. У грузчиков свои машины, она раз — снизила зарплаты!.. Хорошо, что я успел солярий купить — у меня псориаз, купил солярий-трехножку за сорок тысяч рублей.

Забинтованный тоже внес свою лепту:

— У меня друг — казах. Будь ты хоть трижды узкоглазым, если живешь в Новосибирске — тебе одно название “сибиряк”!

Только девушка отклонилась от темы и понесла учение Нарбекова в массы:

— Надо смело мечтать! Вот я представляю, что буду жить в особняке! Машина у меня будет — последней модели! И лет через пять я уже в купе поеду, а не так...

— А это еще надо посмотреть! — прервал ее мужчина, у которого плечи от стенки до стенки. — Вот с нами — на переднем пути — ехал узбек, потом оказалось, что он очень богат! Мы его спросили: так какого хрена ты ездишь в плацкарте! Он говорит: поговорить охота, а в купе не с кем — всего три человека...

Девушку это не остановило — она яростно продолжала ввинчивать в нас учение Нарбекова:

— Сейчас все миллионеры наши платят ему шесть процентов за то, что он научил их, как стать миллионерами...

— По-моему, это не очень хорошо, — робко заметила я. — Почему не отдать деньги инвалидам или сиротам?

В это время наш таджик выложил на столик упаковку киви и упаковку мандаринов — предложил угощаться. Также он полиэтиленовый мешок из-под белья повесил под стол — для мусора. Забинтованный (представился: Валерун) тут же достал две банки консервов. Я — бутерброды с сыром. А боковые — курицу и пиво. У девушки оказались с собой пряники и конфеты. Все познакомились, рассказали свои истории жизни. А когда надо было ложиться спать и девушка пожаловалась, что от окна дует, таджик принес второе одеяло и так завесил окно, что стало тепло...

Я достала записную книжку и решила записать пару историй.

— А вы писательница? — спросил тот, который с кулаками. — Ешкин свет! У вас тоже все про криминал, про все?

— Нет-нет! Я пишу о любви, о семье, о детях, о том, как люди предают друг друга, а потом они же спасают друг друга...

— Напишите, что у меня жена грузинка, а любовница украинка! И какие мы все хорошие люди! Вон с нами таджичонок едет — и тот хороший!

Похмелье

Сегодня еще чувствую себя не очень хорошо, потому что... Вчера выпила немного чилийского вина на дне рождения Сережи, а мне и столько нельзя.

Слава так хорошо спел шуточную песню про именинника — под народную (вместо “лапти мои” — кроссовки):

Ой да пригласили нас да сегодня да на день рождения —

Ой да на Сережино да веселие.

Ой да обрадовались мы, приосанились,

Ой да приобуться решили —

Лаптей не на нашли —

Кроссовки купили.

Припев:

Эх, кроссовки, кроссовки, кроссовки мои,

Адидасовые,

Прибамбасовые,

Носки вытянуты,

Шнурки выстираны!

Эгееееей!

Оформитель — он по горенке похаживает,

Интерьер-то свой прилаживает.

За что любим оформителя? —

За бутылку веселителя.

За что любим оформилу? —

За улыбку его милу.

А теперь скажу как другу —

Очень любим оформлюгу!

Оформитель вновь по горенке поплясывает

Глазенапами-то умными поглядывает:

“Как мне горенку украсить,

Чо-то в ней мне заколбасить!”

Ииииииииииииииии!

Все!

А я была в ссоре со Славой! А он так хорошо спел, что я захотела примириться с ним. Для быстроты появления хорошего настроения я и выпила чилийского вина...

— Кто придумает название для этого подарка (Игорь и Таня купили такое что-то... похожее на мышеловку или скелет инопланетного животного) — оказалось: подставка для бутылки (подбутыльник).

— Если вынешь подбутыльник, то возникнет собутыльник (Слава).

— А нам подарили яйцеварку, похожую на летающую тарелку (Таня).

— А нам еще в советские годы подарили яйцерезку, такую со струнами, и Антон исполнял соло на яйцерезке для гостей. Он тогда учился в музыкалке (Я).

— Это мясо — хамон — вялится на воздухе...

— Вы забыли добавить: на испанском воздухе.

— Давно ль по-испански вы начали есть? (Слава)

— Иракцы не выводили войска из Кувейта: они думали, что переговоры — это несерьезно. Вот если бы кто-нибудь на них заорал, что это последнее предупреждение (Игорь).

— Слава, а мы вас цитируем, когда пьем шампанское: “Это поцелуй ангела в горло” (Таня).

Я рассказала, что вписывала старые показания счетчика в графу “Старые” (магия слова или склероз) и платила все больше и больше. Когда мы это заметили, то обрадовались: вперед заплачено. То есть у склероза есть свои радости. Сережа сказал:

— Выпьем за то, чтоб склероз не дал забыть дружбу.

— Мне захотелось посмотреть, что они там делают, и я стал подниматься во время операции. А хирург как толкнет меня в лоб: “Лежать!” (Слава)

— Я полчаса говорил на экзамене, что говорил Ленина на 2 съезде РСДРП, а преподаватель мне: “Вы знаете — Ленина не было на 2 съезде”...

— Тост его был бессмысленным и беспощадным (о ком?).

— Я придумал первоапрельский флэшмоб: стоять с плакатом “У вас вся спина белая” (Слава).

— А Бердяев сказал...

— А Бердяев устарел! (Таня)

— Он, как Аристотель, не может устареть (Слава).

— Известно, что мы — Азиопа (Игорь?).

— Россия — в будущем будут гадать — это конкобежная федерациия или рок-группа (кто?).

— А Блок — который сигареты блоками продавал (Сережа?).

— Все китайцы, которые приедут сюда жить, будут русскими (Слава).

— Да, России не грозит исчезновение, так как Россия — это метафизическое понятие (Карповы?)

— Личность — это... (неразборчиво), а в Китае нет личностей (Слава).

— Я за Рублева пасть порву (Сережа?).

— А че лече для мачо далече? (Слава)

Написано: бр-тр, а о чем-почему — не понять уже. Слава говорит, что мои записи можно издать под названием “Бр-тр”.

Бесполезно печатать — ничего не могу разобрать. Пить меньше надо! Но зато помирилась со Славой, а это тоже дорогого стоит...

Послала записи Вере, она пишет:

“Нина, милая, если бы ты была постмодернист, то твои записи были бы готовый постмодернистский опус, со всеми их опечатками и потом просто с текстом, сходящим на нет: так и видно, как автор вдруг очень устал, уронил голову на руки, да и заснул... а, пропади все, мол, пропадом... Такой похмельный постмодернизм (может, оснуешь новое лит. направление?).

А главное, что ты со Славой помирилась! Вам, как разведчикам в тылу врага (а этот враг — жизнь ваша тяжелая бытовая) нельзя ссориться; куда ж вы порознь?”

И после этого мы со Славой — два разведчика — дали клятву друг другу захватить сегодня языка (рассказ) и переправиться с ним к своим (к тебе, читатель).

День Победы

Вчера я ходила на встречу с учителями школы, в которой 15 лет работала библиотекаршей.

И не виделась с ними я тоже 15 лет (уволилась во время перестройки, чтоб больше писать, писать).

Главный вывод: выжили только добрые! Все злые и жадные умерли, сошли с ума или давно не выходят из дома, настолько больны.

Они старше меня лет на 15—20, но совершенно не изменились! Удивительно!!!

У Г.Н. по-прежнему есть любовник (муж умер давно, когда я пришла работать в школу, она уже вдовела, сейчас ей далеко за 70, но стройна, хорошие духи, а живость, доброта — лицо сияет, все время мне шепчет: “Красавица ты наша!” А какая я красавица!).

Б. по-прежнему изысканно одета, словно сейчас из Парижа!

Но кое-что изменилось из-за эпохи перемен. Про умершего Т.У. говорят, что незаконно торговал лесом, поэтом так болеет. А Щ. сошла с ума, потому что зять стал олигархом, и сначала она просто всем говорила, что зять-то у нее — вон кто, а потом стала это говорить беспрерывно... А сама ведь все хотела дочку отдать замуж с большой выгодой! Ну и чем кончила?!

А Петрова, оказалось, была замужем за эстонцем, просто его родные в свое время бежали с родины, чтоб не выслали в Сибирь, взяли первую попавшуюся фамилию. А теперь требуют, чтоб сыновья Петровых взяли обратно эстонскую фамилию. И чтоб Александра звали Алексом, Елену — Хелен, а Марию — Марэ... Но пока еще ничего не изменили (думают).

Мир школы тоже немного изменился. Дети давали концерт, в хоре они не стоят, как истуканы советского времени, а все время как бы пританцовывают (плечами, руками). Только один мальчик — он и был один на весь хор — с мечтательным видом трогал что-то в кармане брюк — сверху трогал — похоже, там маленькая шоколадка была. В последний выход хора я этого мальчика уже не нашла и догадалась, что он где-то уже ест вожделенную шоколадку...

В выступлениях профсоюзных лидерш дважды прозвучало: вы с нами во всех акциях протеста, и как бы плохо мы ни жили, мы все боремся за улучшение... Разве ранее могли бы сказать про какие-то акции протеста?! Или про то, что плохо живется пенсионерам! Свобода наросла какая-то все же. Когда меня попросили сказать тост, я об этом и сказала. Точнее, о том, что возможность говорить правду тоже дорого стоит...

Завроно говорила просторечно, по-человечески: мол, как говорят дети, самый взаправдишный тост давайте поднимем: за ветеранов (была одна всего уже в живых с нами)...

Александр Иванович в свои 85 еще спел “Бездельник, кто с нами не пьет” — громко!

Одна профсоюзная деятельница подошла ко мне и сказала, что ее невестка писала курсовую по моей прозе (тоже трогательно).

(9 мая 2006)

Как бросить пить

Пишу в 2 словах потрясающую историю, как отучиться пить! Даша вчера рассказала (пока Артемка мультики смотрел).

У коллеги ее дед сильно пил. И вот он заснул в подтяжках, а маленький внук отстегнул одну и стал тянуть. Тянет-потянет — аж вокруг стола почти полностью прошел... тут, конечно, подтяжка вырвалась и ударила деда в лоб со всею силой огромного натяжения. Он проснулся и решил, что этот удар боли — микроинсульт, испугался и не пьет с тех пор...

В защиту мужчин

Когда мужу сделали операцию по замене тазобедренного сустава и он начал ходить, случилась эта поразившая меня история.

Провожая меня из палаты, Слава на костылях по коридору больницы в первый раз дошел до холла, где я обычно переобуваюсь.

Там была большая очередь на консультацию к профессору. Пришли люди с больными суставами, но присесть им некуда. Очень мне стало больно за них, и я отвернулась к стене, чтобы не видеть эти все страдания (если уж помочь не могу).

То есть я переобуваюсь ко всем спиной и никого не провоцирую на общение.

Тем не менее к нам подходит мужчина на костылях и спрашивает у мужа, когда ему сделали операцию. Я понимаю: он что-то хочет важное нам сообщить — не зря же он подошел, не для светской беседы. И спрашиваю вежливо в свою очередь:

— А вам когда сделали операцию?

— А мне уже второй раз сделали. После первой операции искусственный сустав треснул...