Она ждала, когда ей предложат, но все молчали, тогда она сама предложила сделать закуску.
– Мама, тебе же нельзя выпить! Врач сказал: смертельно.
– А на том свете никто не подаст вообще.
Ей налили. Она заплакала:
– Спросили: как начала пить. Я говорю: приходят ко мне подруги Валя и Катя. Мы посидим, поговорим, потом Валя скажет: “А давайте выпьемте!” – “Ну, давайте”, – отвечаю… На другой день приходят Варя с Лилей. Варя говорит: “А давайте, женщины, выпьемте!” – “Ну, давайте!” Я же не знала, что это покажут по телевизору.
– А чего от них ждать!
– Давайте споем!
– Счас, за роялем сходить?
– Сходи, Вася, сходи.
Он пошел к соседу Михаилу, у которого была гитара – правда, без трех струн, но он и на ней умел.
– Вась, что я тебе скажу! – встретил его сосед. – Я сейчас три минуты пробыл в небытии!
Михаил от матушки набрался таких слов – “преподобной” Настасьи. Она звала сына не иначе, как “падший электрик”, а Ваську – “падший механик”.
Когда “падшие” электрик и механик уходили с гитарой, вслед понеслось:
– Ты куда, отерёбыш?
Миша в самом деле похож на отерёбыша: голова нечесаная и в пуху. Только они сели за стол, как вошла “преподобная” Настасья:
– Миша, Христом-Богом тебя прошу: при свидетелях признайся – брал сорок рублей?
Тут вдруг раздался грохот. Это унитаз провалился вниз. От пролома междуэтажной перегородки стало очень пыльно.
– Аварийку надо вызывать, они новый привезут.
– А может, привыкнем? – спросил первый грузчик, мысль-чувство которого сказали ему так: “Как будто цыплята протухли. Можно терпеть”.
Ночью скончалась “преподобная” Настасья. Последние слова ее были: “Я старалась”.
На поминках Васька познакомился с Таней, дальней родственницей Михаила. Таня сказала:
– Времечко бежит, время катится, кто не любит сейчас – тот спохватится.
Васька не пил две недели, потому что Таня не хотела этого. Она хотела совсем другого. У нее было четыре груди (половинки верхние торчали из бюстгалтера). Васька на работе пошел просить комнату, но начальник вдруг как заорет на пол-Перми:
– Я в твоем возрасте в палатках жил вообще!
И хотя сейчас в Перми не найти ни одной палатки, что кому докажешь.
Но тут вдруг прямо в их квартире освободилась комната. Михаил, сын Настасьи, умер через месяц после смерти матери. Его последние слова были:
–Я уже все Упил, Ублял и Уссял.
По новому закону освободившаяся комната переходила к Ваське и его матери. Как она гладила лицо Михаила в гробу! Соседи думали: она не лицо, она его комнату оглаживает! Но на самом деле ей было перед кем-то неудобно, что сосед потерял жизнь, а вместе с нею и комнату, они же с Васькой приобрели комнату, а вместе с нею – возможность новой жизни.
Ее сын Василий тоже был таким стеснительным! Еще до Тани положили его в венерический диспансер (кожные высыпания), так он ни за что не говорил матери, где лежит, а звонил ей на работу и просил не приезжать, якобы потому что лежит далеко – за Камой, и – мол – кормят хорошо. Потом она все-таки отыскала ту больницу, но врачи уже вывели, что сыпь – от аллергии на стрептоцид.
Василий с Таней переехали в комнату Михаила, и скоро она оплодотворила семью – Таня понесла. Узнав об этом, Василий выпил с дружками-грузчиками, они вели его домой, а он говорил про трамвай: “объедет”…
– Стойте, я вам стихи прочитаю! – кричал Васька.- Я знал человека – о нем вы даже не слышали прежде…
Это в вендиспансере он подружился с поэтом, у которого потом тоже оказалась аллергия, и тоже на стрептоцидовую настойку (выпил с кем-то – дешевая была). Они оба боялись остальных, ногами двери открывали, а потом уже привыкли ко всему, в том числе и к тому, что мужики носятся со своим перевязанным хозяйством, а как в столовой увидят картину Шишкина “Рожь”, так сразу: “Вот бы с бабой сюда!”
Врач приходила на обход, она была резкая:
– Окунёк-то у тебя ничего. Ну, где наварил? Веди свою красотку сюда!
– Рожь, ты о чем поё-о-ошь, – запел в ответ вновь поступивший герой дня.
Между прочим, как они потом кричали ночами, стонали – эти герои дня! Поэт, Алексей Ильич, научил Васю собирать пустые спичечные коробки и ночью кидать в кричащих. И помогало – на несколько минут. И не сердились. Вообще даже и любили Васю и Алексея Ильича.
– Смотрите! – говорили им. – Попробуете в шляпке, будете носить в тряпке… как мы.
У Алексея Ильича отца расстреляли в 38, а мать долго мыкалась по лагерям, и он научился с помощью слов и рифм находить в жизни самое прекрасное (то им оказывалось утро, то осень).
Стычки между палатниками Вася научился прекращать тоже у Алексея Ильича:
– А на нейтральной полосе цветы – необычайной красоты!
Однажды после работы Вася даже пришел в литконсультацию, где вел прием Алексей Ильич. Несколько раз во время беседы поэт понимал, что Вася – этот самый, с которым он лежал в вендиспансере, но потом снова утрачивал это понимание. Опять отворачивался и делал несколько глотков чего-то из чего-то, и снова понимал… Они вместе вышли, и Алексей Ильич затянул:
– Не искушай меня без нужды развратом юности своей..., - вдруг остановился и предложил: – Поехали к Серову! Он даст бутылку, а я дам ему в морду, и он стерпит.
Вася не знал, как быть: проводить поэта домой или к Серову, который даст бутылку и стерпит в морду, но вдруг – не стерпит? И решил, что лучше – домой.
Вдруг из подъезда выбежала старушка и стала заводить Алексея Ильича внутрь. Оказывается, мать каждый раз смотрит в окно и ждет сына.
– Я уже почти вытащила его, а он опять… ну, ничего, я все равно вытащу его.
Алексей Ильич насупился и молчал.
– Опять с начальством трения у тебя будут, – говорила ему мать.
– Молчи – убью! – безнадежно отвечал он и, не раздеваясь, нырнул с головой под одеяло.
– Ты человека постыдись! – запричитала опять мать, готовя чай сыну и гостю.
– Цыц, – из-под одеяла простонал сын.
– Вот тебе что я скажу, Леша…
Леша вдруг высунулся из-под одеяла и крикнул:
– Умирать мне пора! Уми-рать.
– Выпей чаю, на. Умирать! Далеко еще до этого, а сейчас ты выпей чаю и поспи.
Выпив чаю, Алексей Ильич еще раз понял, что Вася – это тот самый, с которым… Он что-то даже рассказал про свою работу литконсультанта:
– Пишут: они лежали вдвоем – грудь к груди и спина к спине. Это как они лежали? Неевклидова геометрия…
Больше никогда Василий его не навещал. Только достал фотографию Высоцкого в гробу и повесил у себя в комнате. Но Таня сказала, что в гробу она видела все гробы, и тогда Василий унес Высоцкого на завод и приклеил на внутреннюю стенку рабочего шкафчика.
Когда-то Василий поступал в политехнический, но провалил математику. На работе девушки-заводчане заглядывались на него, но после вендиспансера у него перед глазами вставала картина Шишкина “Рожь” и песня “Рожь, ты о чем поешь” звучала в ушах словно. И лишь с Таней мысли у него были о Тане. Однажды на дне рождения жены появился кто-то явно лишний. Василий не понял, как он здесь оказался, и подошел спросить.
– Смотрите, эта шестерня еще крутится! – усмехнулся лишний и перешел с Василием на особый выговор: – Таких мы в зёне зэставляли на лэмпочку лаять…
Все не отрывали глаз от его плеч, которые опасно поехали в разные стороны.
– Завяжи мне шнурки, – лишний наклонился и развязал свои шнурки.
Все стали смотреть в окно, а Таня зажмурилась. Но Василий спокойно завязал шнурки, а потом развязал свои:
– Теперь ты мои завяжи!
Лишний бросился Василию на горло, но тот сделал с его рукой то, что нужно, и выкинул за дверь его всего.
– А теперь мои завяжи! – засмеялась Таня.
У Тани с Васей все хорошо, и мать его собралась съездить в деревню – на родину. Там все разваливается, родственники уезжают кто куда.
– Сопливых вовремя целуют, – сказала она и уехала.
Когда она вернулась, по коридору шел сын, качаясь, но ища такую позицию, чтобы не качнуться на мать.
– Пррри-ехала! Мамка!
– Ты чего? А Таня где?
Таня была вся тут и сразу начала рассказывать, как вчера Василий попал в милицию.
В отделении Василий встретился с Алексеем Ильичом. Поэт не узнал друга по вендиспансеру и заново рассказал ему свою жизнь:
– Сначала я боялся: а вдруг я – как все, а потом стало страшно: вдруг я – не как все!
И вдруг оказалось, что какие-то друзья уже искали поэта, приехали в милицию, дежурный выпустил по их просьбе и Василия тоже.
– Мам, мне так его жалко – Алексея Ильича! У него что-то с памятью – он меня не узнает! – с отчаянием стонал Василий.
Впрочем, когда в человеке осталось так много человеческого, об отчаянии говорить рано.
1986–2003
* * *
Журнальный зал | Волга, 2010 N3-4 | Нина Горланова, Вячеслав Букур
Нина Горланова, Вячеслав Букур
Нина Горланова родилась в деревне Юг Пермской области. Окончила филологический факультет Пермского университета (1970). Работала лаборантом в Пермском фармацевтическом и политехническом институтах, младшим научным сотрудником в Пермском университете, библиотекарем в школе рабочей молодежи. Методист в Доме пионеров и школьников. Автор девяти книг прозы и многочисленных публикаций в толстых литературных журналах (“Новый мир”, “Октябрь”, “Знамя”, “Урал”, “Волга” и др.). Замужем за писателем В. Букуром. Живет в Перми.
Вячеслав Букур родился в 1952 году в городе Губаха Пермской области. Окончил Пермский университет (1979). Работал редактором в Пермском издательстве, сторожем. Сотрудник газеты “Губернские вести”. В соавторстве с Н. Горлановой пишет прозу, публикуется в толстых литературных журналах. Член Союза российских писателей. Живет в Перми.
Моя тихая радость
Вошла, широко размахивает закуклившимся зонтом, слишком широко.
Ермолай – повезло или не повезло? – вчера только устроился в отдел и впервые увидел начальницу. Она вернулась из отпуска. Он стал наблюдать за ней, чуть ли не ворожа (начальника, начальника, не трогай меня). Ведь карьера, судьба!
– На трех каналах сразу,– бурлила Стелла Васильевна, – мародеры тащат вещи из домов в Багдаде, а один с веселым видом несет букет искусственных цветов! Все хватают дорогие вазы, мебель, ковры, а он – цветы! Нужна людям красота! Этого мародера я почти полюбила – за то, что цветы…
На первый взгляд – не железная леди, решил Ермолай.
А на второй взгляд что будет? На третий?
А дальше было то, что в тот же вечер он случайно встретил Стеллу – выходила из музыкальной школы с дочкой лет семи. У той была кошка – белая с огромным пышным хвостом. Приглядевшись, он понял, что это мягкая игрушка, точь-в-точь размером с живую.
– Ты из-за тройки расстроилась? Три балла из пяти набрать – это надо уметь. Не расстраивайся.
Дочь ответила:
– А у некоторых дома братьев до потолка. У них весело.
Вдруг сентябрь взял свою рыжую гитару и стал вызванивать Ермолаю: все, все сбудется.
Когда через день Стелла вскрикнула на планерке, признавая свою ошибку: “Каюсь! Забросайте меня помидорами!” – он на своем внутреннем дисплее сразу увидел, как под душем истомно отмывает ее от яркого помидорного сока.
Ермолай потому так смело производил подобные клипы, что уже знал: с мужем-алкоголиком Стелла была в разводе, и где он сейчас затерялся в бескрайних просторах белой горячки, никто не ведал. Причем он исчез не один, а вместе с двумя собутыльниками. Они однажды сбились в одну сущность из трех людей, когда их личности почти до нуля сузились. Поэтому их притягивало друг к другу. Может, поэтому русские так часто пьют на троих.
В обступившем их со всех сторон сентябре Стела впервые водила машину и приезжала на работу вся порозовевшая от адреналина, хлопала себя по щекам:
– Видите, какая я. Оказывается, они все мешают мне, виртуозу вождения. (Смеется).
В отделе работала такая Крылышкина – ей было за полсотню лет – из диссидентов. Точнее, жена диссидента, который отсидел в застой за распространение “Архипелага Гулаг”.
Она, Крылышкина, осталась тогда с грудной дочкой. Еще в ту зиму, рассказывала, в лютые морозы, лаяли городские собаки каждую ночь до самого утра.
Вдруг Ермолай мимоходом видит: изображает в лицах Крылышкина свой вещий сон: дочь привела в дом медвежонка, а он стал всех кусать.
Разумеется, через день дочка заявила, что выходит замуж за майора ФСБ!
– Сон в руку! Медвежонок стал кусать! Медведь. Они опять к нам подбираются!
Муж, который недавно перенес шунтирование сердца, отмахивался:
– Я уже не пью, не курю, мне нечем успокоиться… – Подумал и добавил: – Дорогая.
Он лег и отгородился книгой “Менструация родины”. В общем, перекрыл он этот канал аутотренинга, змей.
Пришлось успокаиваться, напрягая коллег:
– Когда Крылышкина посадили, меня сразу с кафедры вышибли, друзья на другую сторону улицы переходят! И только соседка Октябрина поздно вечером появляется, сигареты сует, продукты ставит в холодильник и несет какую-то ерунду про своих любовников, у нее для них было свое клише: “одни деятели”: “Одни деятели тут приезжали, я им сказала про тебя – обещали найти деятеля и для тебя”. Я так смеялась, что лопнул сосуд в глазу… И как пережить, что вдруг это чудо-юдо, дочь моя – я ее пять лет одна поднимала, клубки вен вздулись на ногах, хирурги потом их выдирали… а как я бешено курила – все платья, все кофты были прожжены…
Тут Крылышкина мгновенно умерла: посинела, веки почернели и запали. Через секунду она отмерла и выкрикнула
– И вот она выходит за опричника!!!
Выйдя со всеми из кафе, Крылышкина бешено закурила.
Тогда Стелла произнесла целую ответную речь, там было и про немецких оккупантов, в которых влюблялись, и про дочь Цветаевой, полюбившую своего стукача, то есть, когда узнала – почти совсем разлюбила, но принимала от него посылки с теплыми вещами, потому что в лагере надо было выживать. Видно, и он ее любил, да быстро же его расстреляли.
Речь не помогла.
Тогда Стелла достала из души рассказ о своей матери:
– Дед-украинец ушел на фронт, а бабушку и маму угнали в Германию на работы. Повезло: никто из соседей не донес об их еврействе! По дороге состав разбомбили, и бабушка погибла… Маму отправили на ванадиевый завод, ей было семнадцать, и в разговоре с начальником-немцем выяснилось, что она знает наизусть со школы всю таблицу Менделеева. Перевели работать лаборантом, там тепло и чисто. Начался ее роман с французом-лаборантом. Морис умолял после окончания войны остаться с ним, ведь она от него родила дочь. Эта девочка, когда выходили из бомбоубежища, спросила о лежащих в разных позах телах: “Мама, почему столько поломанных кукол разбросали?” Ну, недавно эта моя единоутробная сестра уехала жить во Францию – присылает вот парижские костюмы…
Ермолай видел: лицо Стелы трепетало, как свеча на ветру… и взгляд его стал самостоятельным и пустился путешествовать вниз от этого трепета – по гитарным изгибам. Последняя трезвость его покидала…
Тут прилетела оса (откуда она в сентябре?), пробралась под брюки, ужалила и вернула человека в рабочее состояние. Он раздавил осу и слушал дальше:
– В общем, закругляюсь. В ссылке мама вышла замуж, в шестидесятом родила меня. И постоянно ее вызывали. Сначала с ней беседовали сержанты, потом лейтенанты, а в конце – полковник. Он ее не допрашивал, а только беседовал на разные темы. Когда уходил в отставку, сказал: “Никто уже вас не будет беспокоить, я уничтожил всю документацию”. Так что всюду встречаются люди.
Крылышкина кричала:
– Люди! О чем ты?! – Ее лицо зачугунело на миг надбровными валиками. – Вспомни хотя бы, как КГБ создал двойника Солженицына, который распутничал в Москве и всем говорил, что он и есть тот самый Солж…
А у Ермолая отец прожил жизнь в музыке, как на острове, ничего советского не замечал. Разве только баб. Но их тоже нельзя отнести к чему-то советскому. Маму он рано бросил, ушел к барабанщице из джаза…
Ермолай думал: если б отец, допустим, сел за распространение Архипелага… да, возможно, это было бы матери легче перенести… и не исключено, что тогда не ушел бы родитель так рано из жизни!
Он вышел в коридор и позвонил матери, а она говорит:
– Хористка приходила.
– Какая хористка?
– Что, не помнишь? К которой он ушел от барабанщицы. “Дайте, – говорит, – фотографию молодого Вани. Я оцифрую и вам верну”.
– Ну, а ты?
– Что-то не нашла, некогда искать.
А через день УЗИ показало, а врачи сказали: у Крылышкиной подозрение на самое худшее. И вдруг она стала говорить: все теперь не так важно – пусть “эти деятели” женятся как хотят!
Пошла потом на томографию. Там ей похожий на престарелого лорда врач сказал:
– Мадам, успокойтесь. Ничего страшного у вас нет. Это ультразвук отражается от газовых пузырей.
Крылышкина закатила такой юбилей! Пригласила весь отдел и дочь – уже с мужем из невидимого фронта. Он купил в подарок гармошку собраний сочинений Солженицына и вошел, неся ее в широко расставленных руках.
У наших зятей много затей, подумал Ермолай.
Была на юбилее и соседка Октябрина. Она с годами перестала пылать, одевается в черное, всем говорит, что у нее – родство с самим Пушкиным. Или с Пущиным. Недавно ей перепал даже шкафчик… В общем, один из потомков то ли того, то ли другого упомянул ее в своем завещании. Октябрина уверяла, что, судя по ароматам, хранили в этом шкафчике (!) штоф с чем-то крепким. Но не предполагали предки-дворяне, даже хватив изрядно крепкого, что в их роду будет такое имя – Октябрина, то есть по имени Октябрьского переворота.
Ермолай пришел с гитарой: пусть Стелла услышит, пусть поймет хоть что-то. Он мечтал исполнить свою композицию, в которой соединились романс, фолк и рок-н-ролл.
Выбрал момент и начал разудало:
– Я словом разрушу полсвета…
– Еще чего! – затормозила его юбилярша. – Послушайте! (Он стоял с гитарой на одной ноге, как цапля, вторая – на стуле). Ума не нужно – разрушить полмира. Про себя-то вы уверены, что останетесь живы в другой половине мира.
– Да это не мои совсем стихи… – попытался он уйти от выволочки.
– А не лучше ли восстановить полсвета словом? Хватит, наразрушались! Разрушают те, кто не в силах созидать!
Чья-то вилка упала на пол. Крылышкина замолчала и всхлипнула. Ее муж вытер рот салфеткой электрического фиолетового цвета, переглянулся со Стелой, и они грянули:
– Если радость на всех одна,
На всех и беда одна…
Ермолай поневоле подтренькивал.
Крылышкина продышалась и влилась в пение:
– Уйду с дороги, таков закон –
Третий должен уйти.
Ермолай думал: да, я не подумал, начал петь совсем не то… но сама-то что поешь, Крылышкина! Кто уйдет с дороги, кто уступит любимую? Никто, никогда.
В лагерь за друга пойти или за великого писателя – это бывает. А любимую если закогтил, то уже никогда, никому.
Вот Машу он разве мог кому-то отдать? Все в школе звали ее: Марихен Чепухен, а он – никогда! Только – Маша, Маша Черепанова. Когда она узнала, что зачислена в университет, от чувств залезла на дерево и как закричит: “Спасите!” Не могла слезть… А он тогда не поступил и не поспешил ее снимать. Конечно бы, снял через минуту, но тут столько быстрых коротышек развелось – выхватывают девушку из-под носа. Так быстро и аккуратно, падла, с дерева снял Машу!!! Ну, она не простила миг задержки – понеслась к этому коротышке, а Ермолай в армии, не мог ничего.
Сейчас она с двумя детьми, а коротышка баблом в нее швыряет и требует, чтобы в рот смотрела. Сволочь ты, тебе кто Маша – стоматолог, что ли, в рот смотреть?! Вот про него, подлеца, и была однажды брошена пословица про зятей, у которых много затей (матерью Маши)…
Ермолай вздрогнул, открыл глаза, отлепил щеку от полированного бока гитары. Все уже расходились.
– Это просто какой-то уход в астрал, а не юбилей! – восклицала Стелла и осмотрела всех на предмет: на кого бы вытряхнуть последние крошки сегодняшнего оптимизма.
И она выбрала Ермолая:
– Ты как – не обиделся на юбиляршу? Я вот что подумала: эти слова, которые ты взял для песни – они от страха перед жизнью… закрыться стебом… со временем это пройдет…
Он сжал ее локоть, словно право имеющий, словно между ними это было возможно. А они уже вышли на улицу, и Стелла утешающее поцеловала его в щеку. Ермолай не успел еще обрадоваться, как она стала усаживаться в такси. Последней втянулась в салон невообразимо длинная желанная нога.
И тут подошла Октябрина, утопающая в своем дворянстве:
– Бабушка перед смертью обращалась ко мне так: “Простите великодушно, который день хочу спросить, но не осмелюсь – как вас зовут?” А время-то было хамское, красное, родители не говорили, что бабушка – герцогиня, и я над нею еще посмеивалась…
Ермолай вспомнил: герцогинь в России никогда не было. Но если эта сочинительница в седых буклях так устроилась в уютном дворянском мире, то… Никогда, никогда я ее не выбью из седла грубой правдой, что не бывало герцогинь, подумал он, клянусь!
Октябрина величаво посмотрела на него, тем более, что это ей было легко: она походила на породистую лошадь, вставшую на задние ноги. Вдруг она вздохнула, сжалась всей благородной костью и ловко нырнула в заказанное такси.
Недавно он слышит – случайно и не случайно – Стелла утешает по мобильнику какую-то бывшую коллегу:
– Ну и что загулял муж! Ты ведь женщина – должна быть выше этого! Чем раньше ты с таким столкнулась, тем скорее найдешь укрытие в другом: в дружбе, в детях… В чем хочешь, даже, может, в работе.
Какие есть уроды, думал Ермолай, как это так, чтобы отпустить жену искать счастья в чем-то другом, у меня бы не искала.
На другой день Стелла вышла в обед на мини-рынок – купить горшок для “тещиного языка”, который зеленел у них в отделе и символизировал крепость и стойкость их пестрой команды. Ермолай, как всегда в последнее время, бесшумно возник рядом и спросил:
– Носильщик нужен?
Начался задыхающийся, сбивчивый разговор, который, впрочем, сама Стела и сбивала, чтобы Ермолай никуда не вырулил.
– Стелла Васильевна, смотрите, какой рисунок на простыне! В разрезанных яблоках… что, если я куплю?
– Это без меня! – умоляюще попросила она.
– А почему?
– Отойдите, отойдите! Вы загораживаете наш товар от посетителей! – раздался голос судьбы.
И так все время – где бы они ни встали, их отгоняют:
– Загораживаете товар.
Тогда мелкими быстрыми пассами он направил ее к палатке электротоваров:
– А этот торшер в римском стиле… видите, какая колонна с меандром… он подошел бы?
Радио в это время громко сообщило: в можжевеловой роще столько бактерицидных веществ, что там можно делать хирургическую операцию. А Ермолаю никакой рощи и не надо было – он стоял рядом со Стелой, с кипарисом своим.
Никогда у него такого электричества не было! А всё какие-то ледяные блондинки за ним гонялись, одна даже догнала. Встреча с этой писательницей-фантасткой произошла в доме Смышляева, знаете, где библиотека, среди фанов. Ермолай задал ей вопрос о различении души и интеллекта в рассказе “Прогулка по кротовой норе”.
– Я как раз об этом много думаю, – ответила она.
– Читала пейджер, много думала, – не замедлил кто-то из зала источить яду.
И ему стало ее жаль.
На выходе, когда она подошла и предложила продолжить разговор, он не мог ей отказать. Но этот разговор был не очень информативным – на диване, горизонтально, его участники обменялись всего лишь несколькими громкими междометиями.
И дважды кончалась ясная ночь, и трижды миновал белый день, а он все еще был с ней.
… Его потом вот что охладило: человек пишет странные, завораживающие рассказы, а шутки сыплет младенческие:
– Ох, одеяло – какой-то негуманоид, в пятку впилось!
А в повести у нее пыль залетает в окно, повисает буквами, и оказывается, что это не пыль, а нанореклама.
Вдруг выяснилось, что – хотя ей всего тридцать пять – митральный клапан почти полностью забит и требует замены. После коронографии она позвонила и захлебнулась рыданиями:
– Ермолай, не бросай меня... везут в операционную!
Он целый месяц проводил у нее вечера – даже не ходил к ученику, которого учил игре на гитаре (а ведь тот хорошо платил), только иногда по телефону проверял настройку инструмента:
– Ну-ка, поднеси трубку… четвертую струну подтяни, ставь ля-минор…
Кстати, Павел Балатов, который всех потом так подвел, кружился вместе с ним вокруг прооперированной фантастки. Так хорошо они выхаживали нашу ледяную блондинку, что она почувствовала в себе много сил и в благодарность захотела сделать из Ермолая знаменитого барда, причем немедленно:
– Сольник! Пора! Сольный концерт – это другой статус, понимаешь… Пусть твоя родня возьмет кредит, а мы снимем зал!
Но пришла сессия, он провалил вышку (высшую математику), и все рассосалось. Какой кредит, какой зал, когда стипа горит синим пламенем!
Ермолай слышал, что бывают дирижеры, у которых словно нет никакой техники, но они умеют передать оркестру все, что хотят. Тут мистика, тайна, тут что хотите.
Так вот что-то похожее происходило в отделе. Стелла не говорила начальственным тоном, никого не распекала никогда, но работа шла, и экологию отстаивали. Когда эксперт Верочка заявила, что у нового моста сливы сделаны не на современном уровне – со старыми фильтрами, Стелла два дня ходила бледная, звонила беспрерывно разным “деятелям” и наконец любимицу-реку отстояла (фильтры поставили новейшие).
Как раз в это время Ермолай пригласил в отдел своего друга и однокурсника Павла Балатова. Его посадили на “родники”.
И все оглянуться не успели, как что-то сделалось со вчерашним студентом и он стал сатанеть на взятках. Так он себя поставил, что другим приносили иногда конфеты к Новому году, а ему – всегда коньяк и в большом количестве.
Старушка к нему пришла:
– Я после реанимации, руки дрожат.
У нее был мичуринский участок, она хотела его подарить, и вдруг оказалось, что там бьет источник и нужен акт экспертизы.
Павел все равно из нее выжал хоть печенье – послал в магазин. Пил с печеньем чай, всем видом показывая: а что – у нас эпоха частной собственности.
Пару раз был вообще рекорд: собралось у него этих подношений два тюка. Он даже просил Ермолая:
– Помоги мне донести до такси.
Надоело это Ермолаю, и он стал делать вид, что у него проблемы со слухом. Балатов придумал зайти с другого боку:
– Ты вот не остался с нашей блондиночкой, фантасточкой, талантищем нашим. А мне нужно теперь каждый год ее в Усть-Качку возить. Знаешь, какой это сейчас дорогой курорт?
– Курорт – это благое дело, – ответил Ермолай, чувствуя, что вывязывает что-то не то и не тому…
И тогда Балатов решил не длить эти сложности со своим тихим, странным другом, а брать только деньгами, которые значат много, весят мало, греют сильно.
Однажды он сам купил землю с целебным источником – туда ходил целый поселок! А Павел огородил свой участок вместе с родником бетонной стеной.
Целебный источник подумал-подумал – и закрыл свое водяное око, не в силах взирать на лицо нового хозяина, которое – как у динозавра, надувающего мешочки на шее, чтобы обозначить свой статус в стаде.
А хотел источник смотреть на родные лица из поселка: трезвые и с запахом, здоровые и надорванные…И вот – мгновенно в отдел явились все жители в лице пяти ходоков. Впереди маячил суд.
Стелла сказала:
– Павел, как хотите – разруливайте ситуацию и сносите забор. Кстати, еще одна взятка – и мы расстаемся.
В этот день Ермолай остался после работы на три часа – делал шабашку. Попросила, кстати, сама Стелла. А ее – сам директор. Ермолаю вручили “кусок дерева” (тысячу рублей), и он на следующий день сводил весь отдел в кафе.
Там вдруг промелькнуло два-три флюида между Ермолаем и одной стальной скромницей – официанткой, промелькнуло, и все. Так у любого при встрече с любой слегка что-то мелькает. А дальше должны пойти усилия, чтобы эту любую сделать единственной. Но на эти усилия у Ермолая сил не было не запланировано.
И тут Стела и Крылышкина завели разговор словно бы совсем из другого измерения:
– Вчера в перерыве вышли купить новый мобильник.
– Моя дочь такая углубленная в музыку – второй мобильник уже посеяла…
– А там продавщица – просто ирис – глаз не оторвать!
– Мы уж любовались-любовались! Любовались-любовались!
– Почти наша Верочка!
– Что ты говоришь! По сравнению с Верочкой та – просто ромашка чахлая.
Это ведь вам не такие свахи, которые мужику сразу обухом в лоб: остановись, посмотри на эту красу, век нас будешь благодарить и медом-пивом поить! А добрый молодец сразу прыг в кусты, и только шевеление веток далеко впереди отмечает его путь к свободе.
Ермолай мысленно называл Верочку: “Пухляндия”, в общем – была она не в его вкусе, поэтому он и ускользнул в глухие леса холостяцкой жизни, лишь робким партизаном выходя иногда на Стеллу. То покупал ей билет в командировку, то провожал-встречал ее в аэропорту.
– Моя тихая радость, – однажды сказала она ему, но дальше шел сплошной тормоз жизни.
– Ты, идиотка, послушай, – говорила ей Крылышкина, бешено куря. – Пугачева – с Киркоровым, это раз, сейчас вообще модно – вышла замуж за – он вообще моложе на двадцать пять лет.
И дальше давила – в своей элегантно-бульдозерной манере:
– Что я: сейчас да сейчас! Всегда так было. Анна Керн – помнишь? – старше мужа на двадцать лет, а жили счастливо и даже умерли чуть ли не в один день.
– Еще скажи про гормоны для здоровья…
– Скажу, – безнадежно вздохнула Крылышкина.
– И получается – Ермолай должен самое малое – на пятнадцать лет меньше прожить, чтобы иметь сомнительное счастье в один день со мной ласты склеить…
Прошло пять лет.
– Есть хорошая новость!
– Какая?
– Через три дня весна!
– Зачем спешить? Эти три дня что – мало значат, что ли?
Разговоры в отделе о как нужны были Ермолаю! Его недавно приняли в ансамбль “Нанотехно”, и он поплыл по реке созвучий, жестко потряхиваясь на порогах смыслов. Он уже давно знал, что музыка дает самым затертым словам значительность и трепет. Бросил петь Губанова и прочих СМОГовцев и ОДЕКАЛовцев, а просто – подслушает какой-нибудь разговор, чуть сдвинет ритм, обопрется на диафрагму и начнет:
– Есть хорошая
Новость!
– Скажи скорее! Скажи – о чем?
– Через неделю весна! Своим плечом
Подвинет зиму!
– Но зачем спешить? Разве эти дни не причем…
Ему ставили целых два микрофона: для голоса и – ниже – для гитары.
“Нанотехники” выходили на сцену с полотенцами на шеях, ими вытирали трудовой пот. За это их полюбили невообразимо на дискотеках и даже в ночном клубе “Коллайдер”. Особенно трепетный пол! Даже одна бросила в них своим лифчиком, его косточка попала Ермолаю в глаз, долго болела роговица.
Но все эти дела вечером и пока бесплатно, поэтому служба остается службой. Ермолай сдал на новую категорию, ему повысили зарплату, и Стела пустила в ход этот новый предлог:
– Ну теперь уже никаких отговорок! Высокий шатен, зарплата, отъявленный гитарист, и вот тебе наша Надия!
Надия пришла на место Павла Балатова, волшебным образом взмывшего в администрацию города Х.
Палец о палец не ударив, она стала любимицей одного олигарха!
Но предупреждаем: тут все вне эротики – небурный роман, а ровный пожар воспоминаний.
Олигарх зашел поспорить насчет водоохранной зоны в своих землях и увидел Надию, похожую, как две капли воды, на его первую любовь, с которой глупо, непоправимо поссорился тридцать лет назад. Тогда он был не олигархом, а кем-то вроде Ермолая… С тех пор ни разу с ней не виделся, а когда очнулся однажды среди плюшевых подушек на диване – уже женат, притом удачно, дети тут, затем внуки.
И вдруг смотрит: послана ОНА – его первая любовь – высшей силою… в виде Надии. Сходство – сто процентов. Те же смоляные косы, та же оливковая кожа. И никакая это не дочка, не внучка ТОЙ. Просто игра природы.
На самом деле она в любую минуту может уехать в Германию: у нее мать – приволжская немка, хоть и отец татарин.
Олигарх теперь приезжает в их отдел за двадцать минут до начала работы, заваривает Надие чай и приглашает еще широким жестом всех сотрудников:
– Сегодня с печеньем.
Или:
– Сегодня с вафлями.
– Спасибо, Владимир Иванович!
Вообще, Владимир Иванович – вылитый папа Бенедикт
* * *
Журнальный зал | Дети Ра, 2010 N3(65) | Нина Горланова
Перекличка поэтов
Нина ГОРЛАНОВА
СТИХИ 2004-2008 ГОДОВ
* * *
Не улетай,
Хрупкая птица жизни —
Держу тебя 2 руками!
* * *
Последние нервы
Всегда оказываются
Предпоследними!
* * *
С красным веером
Танцует девушка —
Расцвела моя герань.
* * *
Муза всегда в длинном платье,
Словно из лунного света —
Цвета белых ночей…
* * *
Сверчки поют,
Как в то лето,
Когда изменил муж…
* * *
Вдруг запах розы
Средь бессонницы.
Муза, это ты?
* * *
В этой стране засыхают стихи,
Пока не засохнут до дна.
Сердце мое — эта страна…
* * *
Ангел-Хранитель,
Ты — мой читатель,
Ты же и критик.
* * *
Снова удочерила девочку,
И была счастлива.
Но проснулась.
* * *
Значенье смысла жизни в среду
Совсем не то же, что во вторник,
А с каждым днем чуть выше.
* * *
В инсультном отделении
Ангелы и святые
Становятся видимы.
* * *
День вхолостую,
Как жених с букетом,
Простоял.
* * *
Юра мечтал стать писателем,
И Коля тоже мечтал,
И другой Коля.
Юра спился,
Коля ушел в бизнес,
И другой тоже.
А потом они стали говорить,
Что литература умерла...
* * *
У Кертманов читали стихи,
У Виниченок было уютно.
Баранов просил на водку,
А Власенко уже выпил.
От Кальпиди веяло будущим,
Черепанов загадочно улыбался.
Прошло 20 лет.
Лина Кертман уехала в Москву,
К Виниченкам меня не приглашают.
Баранов исчез так рано,
Власенко — много позже.
Но от Кальпиди все еще веет будущим,
И Черепанов загадочно улыбается.
Нина Горланова — поэтесса, прозаик. Родилась в 1947 году в деревне Верхний Юг Пермской области. Окончила филологический факультет Пермского государственного университета. Автор многочисленных книг и публикаций. Живет в Перми.
* * *
Журнальный зал | Знамя, 2010 N3 | Нина Горланова, Вячеслав Букур
Об авторах | Нина Горланова и Вячеслав Букур — постоянные авторы “Знамени”. Живут в Перми. Последняя публикация — Нина Горланова. “Несколько фраз о Перми” (2009, № 5).
Нина Горланова, Вячеслав Букур
Тюрьма и любовь
шекспировские страсти
Все говорили, что Мальвина — голубиная натура. Но до тридцати пяти лет оставалась все еще незамужней. На исходе своего тридцать пятого лета уехала в столицу. В надежде встретить там того — мы не знаем кого...
Встретила она славянофила-вьетнамца, аспиранта. Дело в том, что Мальвина устроилась буфетчицей в МГУ, и ей показалось, что вьетнамец вот-вот умрет от чахотки, желтый такой, маленький. Поэтому она первая с ним заговорила. Но когда он ответил, оказалось… в общем, оказался он такой живой кузнечик! Представьте себе.
И Мандельштама вьетнамец перевел так, что премию получил, а потом вообще губу раскатал: возмечтал на русской жениться, в основном на Мальвине, потому что у нее был рост метр пятьдесят два. Всего на сантиметр выше его.
Впрочем, у него были хорошие зубы — один к одному, как шлифованный рис. А мужчина, у которого хорошие зубы, не может считаться некрасивым.
Звали его Кы. Каждое утро приходил в буфет и начинал разговор так:
— И почему это мы печальные стоим? “И печальна так, и хороша темная звериная душа”…
Ей хотелось ответить, что звериная душа не может быть хороша, но у нее был принцип — не возражать мужчинам, которые — возможные женихи.
Вообще-то не одни вьетнамцы косяком в славянофильство пошли. Наши тоже не промах. И Мальвина была не так проста: она верила в силикатную форму жизни, процветающую в ядре земного шара. Запросто забивала нашего Кы рассуждениями:
— Летающие тарелочки — это аппараты для исследования нас. Силикатники их посылают через жерла вулканов...
Кы в первый же день сказал, что Мальвина похожа на Клеопатру. Такую уральскую, с редкими конопушками. Подумаешь — удивил. Да это ей все говорили лет так с двадцати, только замуж не звали. Один Кы наконец позвал, но что-то останавливало ее принять бодрого кузнечика в объятия.
Хотя московская кузина, у которой временно жила Мальвина, уговаривала идти за Кы:
— А чего тут думать? С русскими тоже трудно. И трудности нужны — в невесомости даже цыплята не вылупляются.
Эта кузина часто говорила:
— Не везет мне, как утопленнику. Вьетнамцев и то никаких нет.
Кажется, она не понимала юмора и вставала в тупик даже перед поговоркой “везет, как утопленнику”. Твердила, что разочаровалась в цивилизации, это казалось ей глобальнее, чем разочароваться в жизни.
От всего этого Мальвина бросилась в мечты с первой зарплаты снять комнату и видеться с кузиной в случаях крайней родственной необходимости.
В печали один раз стоит Мальвина у кассы и думает о вьетнамце: пусть бы он был еще на пару сантиметров повыше, еще бы поменьше говорил об особой роли русского народа и побольше о ней, Мальвине…
Вдруг входит пара каких-то дымящихся, как будто только сейчас после скандала. Девушка вообще без задницы, истощена. И главное: сразу видно, как ломает их — не могут достать дозы. Друг с другом не разговаривают, но объединены одной целью.
Наркоша взял кофе, а его спутница — ничего. Вдруг он страшно закричал:
— Вы специально их сюда набросали!
— Кого? — Мальвина нащупала в кармане фартука мобильник.
— Их!
А девушка стала умолять:
— Смените ему, пожалуйста, кофе, а то он меня побьет.
У обоих глаза были из какого-то раскаленного металла. Как будто их тела захватили выходцы из силикатного мира. Мальвина стала объяснять, что все порции сосчитаны и кто же будет платить?
Тут сразу ввалилась студенческая братия, напоминающая набег варваров. А эти две ходячие злобы исчезли.
— Когда мне дарят духи, я не знаю, духи€ или ду€хи меня радуют, — говорила с претензией высокая студентка, стараясь закогтить синими ногтями какого-то ботаника.
Тот слабо отбивался, но видно было, что поглощение уже близко.
Гормонально вопя и суя во все стороны руки с деньгами, накупили студиозусы разного на две тысячи и унесли с собой.
А крупные купюры лежали у Мальвины в коробке в самом низу. Она наклонилась положить четыре пятисотки — коробки нет. Поняла, что уже похожа на своего вьетнамца: вот-вот умрет. Потом батарейки жизни снова заработали, смогла думать вслух:
— Наркоманы не наклонялись. Нижняя дверца полуоткрыта с той минуты, как выпечку принесли. Я сама виновата — забыла! Студенты? Тут вообще по нулям. Но почему эта дылда повторяла про духи? Подозрительно. Отвлекала внимание!
Мальвина прикидывала: можно ли у Кы попросить в долг и вложить тридцать тысяч?!! Так он потом будет ждать, сладостно таять и умрет от надежды.
То ей казалось странным многое из поведения студентов. То все же думалось на поклонников герыча… “А рискну я в ногах Францевны поваляться, чтобы разрешила в рассрочку выплачивать”.
Мальвина никогда бы не поверила, если бы кто рассказал: обнимает ее Францевна и говорит:
— Не плачь, все тридцать ты не будешь платить. Выпишем тебе тысяч семь премии и сразу вложим. Остальные на квартал — в рассрочку.
А в это время жизнь сидела на пластмассовом стуле, помешивала крепкий чай и говорила:
— Я здесь. Это ваше лучшее время на земле.
Надо куда-то после выплаты срываться, думала Мальвина, а то еще что-нибудь юзом подкатит… Салфетки закончились, да еще нужно лицо подрисовать. Сунулась она в нижний ящик буфета, а оттуда ей строит глазки знакомая коробка!
В ней тридцать тысяч!
Этого не может быть!!!
Когда она рассказывала про юркие деньги вьетнамцу Кы, он кивал впалой умной головой и говорил:
— ТвоЯ подсознаниЯ принялА решениЯ спрятать деньги от наркомов...
Мальвина сдала все, что на ней числилось, и уехала от кузины Вари, которая до последней минуты старалась просветить бедную родственницу из провинции:
— Почему ты забыла купить в дорогу влажные салфетки?
И еще много всего столь же ценного, незаменимого, спасительного и ослепительного.
А когда им было по шесть, они с Варей гостили у бабушки в Култаеве. Взбирались на две соседние черемухи, наслаждались вязкими ягодами и дурными голосами перекликались:
— Растут у забора колючки!
— Значит, будет верблюд!
— А если есть верблюд…
— Значит, есть воздух!
— А если есть воздух…
— Значит, есть жизнь!
— А если есть жизнь…
— Значит, есть коровы!
Потом они слезли с черемух, выросли, и куда что девалось.
Со стиснутым лицом славянофил Кы думал на вокзале: зачем Соловьев, зачем Аксаков, зачем все, если это не помогает жениться на русской вечной женственности?
Мальвина поехала домой — к чекалдыкающему папе и печальной маме, спасающейся йогой. Она, конечно, не придет на вокзал встретить дочь, потому что в этот день у нее запланирована шанкпракшалана.
А жизнь разносила по вагону крепкий чай и приговаривала:
— Вот вам на здоровье.
В Глазове за стеклом проплыло размазанное движением лицо. Тарас? Сбежал? Ему ведь еще сидеть пятёру…
Оставшуюся дорогу до дому кто-то в памяти нажимал на повтор.
Жили они тогда в Запруде, который называли Дикий Запруд. Обычно Тарас Безлепин ждал ее часами в школьном театре. На сцене грудами лежала яичная скорлупа. Она играла роль Всего Сущего. Режиссер (псевдоним его — Вишнёв) сразу, как пришел, вывесил объявление: “Хочешь стать участником гениального спектакля? Тащи из дома яичную скорлупу! Можно страусиную, перепелиную и от динозавров”. Все радостно понесли, и только уборщица была жестоким критиком. Она покрикивала:
— Ты думаешь, что Станиславский! Сраниславский ты! Мусору-то, мусору!
Уборщица тоже была непроста: училась на вечернем в институте культуры.
Вишнёв предлагал всем пройти через Все Сущее. Полина Понизова шествовала напрямик, с хрустом ломая Все Бытие, и казалось, что лопаются позвонки хрупких существ; Витька Гаврилов перепрыгивал через белые груды, стараясь все спасти; Оленюшка (Оля) лавировала, отодвигая ногой Все Сущее.
И только Мальвина потопталась-потопталась у кулисы и застыла: не могла решить, как себя вести. Тарас сказал, тогда ей показалось, очень здорово:
— Беги от деревянных Буратин к алым парусам!
А сам потом помчался в другую сторону: связался с компанией и еще до выпускного сел за хулиганку.
Пока она гоняла воспоминания туда-сюда, вагонный попутчик уже рассказал ей, как был когда-то крутой, допустим, в Хабаровске, как почувствовал дефолт в девяносто восьмом, как снял со счетов все деньги, даже те, что для зарплаты сотрудникам фирмы, слинял в Москву…
— Но не успел пустить их в дело — меня замочили…
Мальвина расширила глаза, а попутчик засмеялся:
— Проверка слуха. На самом деле денежки мгновенно обесценились, а остаток я с горя прогулял. Теперь зарабатываю вот как: снимаю свадьбы, недавно даже в тюрьме снял. Но конкуренция из-за кризиса оху… в общем, страшная! Еду в Чернокамск, прочел в тырнете: в чернокамской тюрьме сыграли девять свадеб. Свадебный вальс Мельденсона заключенным не разрешают, а на видео снять за небольшую взятку можно.
— В Чернокамск? — вздрогнула Мальвина. — Там один мой одноклассник сидит.
Протянул попутчик ей визитку и стал Юрием Викторовичем, хотя упорно пробивался в Юры.
Еще и поезд привязался: Тарас-Тарас-Тарас-Тарас.
Как известно, девушки, верящие в силикатную жизнь, рано или поздно приходят к мечте о ребенке.
Допустим, Тарас выйдет, а потом сядет в четвертый раз, но генный-то материал уже даст! А с ним придут (список открываем): рост высокий, плечи от стенки до стенки, глаза серые, честные, а с пути его сбили друзья; улыбка — да, лучше не вспоминать, зубы всегда были с промежутками, а если дочка будет — пусть лучше мои достанутся… Жизнь зародится, зашевелится. Потом ночами не спать, молока не хватит, визги младенца, опрелости, запоры, газы… Господи, неужели будет такое счастье?!
— Нонна Степановна, это я, Мальвина. Вы можете дать мне мобильный Тараса?
— Ой, Мальвиночка, как хорошо, что ты позвонила, я ведь ходила в храм. Молилась, чтобы хоть кто-нибудь обратил внимание на моего Тарасика. Ты же знаешь: на кафедре с кем поговоришь — там все философы, а у меня беда…
— Я приеду к вам вечером?
— Да-да, посидим, чаю попьем. Я потушила яблоки с крыжовником, добавила слив, сыпанула базилика и перца. Получился просто какой-то абсолют. К чаю на хлеб как намажем! И сверху положим колбаску.
— Пища боков, как говорил один знакомый вьетнамец.
Нонна Степановна положила трубку и вздохнула: не такая бы тюленья Мальвина нужна Тарасику… она же с полным параличом воли. Это подумать — ничего не добиться к тридцати пяти годам! Ой, не удержит мужа от плохого. Ну, выбора-то нет — попробуем что-нибудь слепить из этого материала. Наверно, краса этой Клеопатры износилась… На Урале такой резкий климат — не для нас, женщин… Но пора поискать в Мальвине что-нибудь полезное. И вот нашла! Мальвина — тип жаждущей земли, изнывающей без орошения, и когда Тарасик ее оросит, она внука мне родит.
Нонна Степановна тоже была непроста: вышла замуж на втором курсе, родила на третьем, но, закончив вуз, захотела учиться дальше. Поступила в МГУ заочно на философский, потом в аспирантуру. У мужа не хватило сил одновременно на нее и на философию поздних стоиков, и он сбежал к цветущей медсестре, а потом к секретарше, которая появилась у него вместе с фирмой. Тарасик весь пошел в него и спрашивал уже в шесть лет, как надо целоваться.
Мальвина устроилась дома работать в тот же книжный магазин, в котором работала до Москвы. Заканчивала в семь, значит, к восьми была уже у Нонны Степановны — с кришнаитским тортом в руках.
Тут сразу они начали с силой жертвовать друг другу. Нонне совсем нельзя было этот торт, но она съела один кусочек и стала каждые десять минут выходить из кухни и капать что-то в нос от аллергии.
А Мальвине совсем не показалась эта паста-абсолют, но она — давясь — ела гигантский бутерброд, проталкивая его внутрь чаем.
Вы думаете, сколько прошло до свадьбы? Полгода? Год? Но на этот раз Нонна Степановна и родители Мальвины стали волшебниками и ускорили время с помощью магических зеленых бумажек. Они так подействовали на тюремное начальство, что уже через две недели Юрий Викторович снимал на видео эту тихую свадьбу.
Среди трех заключенных, которым разрешили присутствовать, был невинно осужденный Фомин. На самом деле невинно осужденный. Все жадно смотрели на кольца, на фату, на цветы, на торт. “Вот так повезло! — говорили их ошеломленные глаза. — Эта мать жениха еще очень ничего. Тарас говорил, что отца давно нет. Вот бы ее… а то простаивает без толку. И сколько их на воле простаивает. Вот бы мы им техобслуживание устроили!”
Им и мать невесты показалась недообслуженной, но к определенному выводу они не пришли даже после длительной конференции, устроенной в камере после свадьбы.
— Отец этой Буратины, бля, Мальвины крепко понужает. Видно же по каждой клетке его красного хлебальника.
— Конечно, пей, мужик, и за нас тоже, кто же против. Но сильно не увлекайся, а то твою жену будет кто-нибудь другой окучивать.
— Га-га-га-га! Гы!
Фомину первое время было обидно сидеть невинно: не убивал он хозяйку, у которой снимал квартиру. А его отпечатки в другой ее квартире — так это он помогал ей мебель передвинуть. Он-то думал, что как бывший десантник все-таки через все пройдет и выйдет, но его три месяца били-пытали, и, когда побежала кровь из всех отверстий, он написал признание. Дали ему десять, и вот уже четыре позади. Вдруг с неба упало: задержали банду, у которой среди прочих злодейств было убийство той хозяйки, и ему начальник тюрьмы деловито сообщил, что готовятся документы на выход. Вот почему, расчленяя свой кусок торта подрагивающими руками, он не мог остановиться и рассказал историю из своей могучей цветущей юности. Короста лица его зашевелилась и расправилась. Хотя Тарас слышал этот сериал Фомина несколько раз и сейчас в его жениховской голове плыли горячие картины, он присвистывал, поддакивал и хлопал по колену — то своему, то Мальвины. Сейчас все было хорошо, об этом он догадывался по улыбке матери. Все шло вперед, к ослепительной вспышке, поэтому история Фомина легла естественно, как масло на хлеб.
— Вот как мы с вами сейчас сидим… сидели мы — десантники — с погранцами. Я поспорил: спрячусь в лесу так, что ни один пограничник с собакой не найдет.
— На сколько бутылок поспорили? — спросил отец Мальвины.
— На две, но спирта. Ночь я взял на подготовку. Утром в этот лес два погранца с собакой скользнули, ничего под ногой не хрустнет! Она сначала взяла след, привела к дереву, а потом встала в недоумении: аф, аф! Кинолог орет: “Падла, ищи!”. Она откликается и на падлу, хотя в паспорте была записана кличка Бояр.
— Боярский, в смысле?
— Нет, типа боярин — шуба у пса важная. А другой погранец верещит: “Заварили, суки, нюх у собачки — дали горячего вчера!”. Они потоптались, а потом кричат: “Выходи, Фома, бери свой спирт!”. Тут кусок дерева отваливается, и выхожу я. За ночь выдолбил ствол изнутри по своему росту. Пес обрадовался, запрыгал: вот он, вот он. А погранцы вызверились: “Мы и сами его видим, падла! Две бутылки придется отдавать!”.
Когда их оставили одних на трое суток, Мальвине хотелось поговорить о школьном театре со скорлупой, вспомнить о Станиславском-Сраниславском и как Тарас провожал ее по слабо светящемуся снегу, а лицо его почти пропадало в приполярной пермской тьме. Вместо этого он был механически неутомим. Правда, успел сказать одну фразу перед многочасовым мощным сопением:
— Я не убивал, я только мобильник до угла донес, меня друзья попросили.
Неутомимость Тараса утомила Мальвину до такой степени, что она по стеночке, как раненый, добиралась по коридору на кухню ставить чайник.
— Силикатники, родные! — звала она громкими мыслями. — На помощь! Усыпите вы его хоть на два часа своей продвинутой нанотехнологией! А то бедный зародыш не сможет завязаться.
Но жители земного ядра не вылетели из ближайшего вулкана и не помогли — они были заняты освоением параллельного мира. И с тех пор мысли о силикатниках никогда больше не захлестывали сознание Мальвины.
— Тарас, я фотографии тут привезла. Вот, смотри: здесь я нашла белый гриб весом четыре килограмма.
— Потом, потом.
— Мальвина, узнаешь? Это я, Полина Понизова. В “Одноклассниках” узнала, что ты вышла за Тараса. Поздравляю, конечно.
В этом “конечно” чувствовалось что-то не то.
Мальвина, начитавшись романов, говорила о Понизовой всегда воздушно:
— О, это роковая женщина. В нее все влюбляются, один топился.
— Ну, конечно, топился, — отвечали одноклассники. — Заразила его гонорейкой. Она же всем давала.
Мальвина зашла в “Однокласники” и прочла у Понизовой:
“Водила собаку к астрологу, сука плохо ест, сука, звезды для нее неблагоприятно сложились: Венера на Марс пошла. И астролог посоветовал ее три дня не кормить”.
Папенька Понизов был богат не только по уральским меркам.
Мальвина почувствовала: “не то” нарастает.
В школьном театре режиссер Вишнёв говорил:
— Понизова, дорогая, от тебя, как от кошки, невозможно оторвать взгляд. Ты всех забиваешь, Полина. Не уходи от нас!
Но Полина тогда закрутила роман со студентом политеха и из театра ушла.
Мальвина набрала номер Тараса. Химически красивый голос сообщил, что он недоступен, посоветовал позвонить позднее. Может, надзиратель наложил лапу на мобильник?
Недоступен неделю, недоступен две. Когда проползла бесконечная третья неделя, Мальвина позвонила Нонне Степановне. Та первым делом озабоченно спросила:
— Месячные были?
— Были.
— А! — не удержалась свекровь (и это был явно не крик разочарования).
— Почему-то я не могу дозвониться, и он не звонит.
— И у тебя течет, и во всем мире все течет и меняется, как сказал Гераклит, — лекторским тоном произнесла свекровь.
Не составило труда узнать через одноклассников, что Понизова обещает Тарасу подарить свободу уже чуть ли не через три месяца. Где-то на петлистых тропах власти ищется человек, на которого магические зеленые бумажки особенно действуют.
Вот так, значит, отбили тюремного мужа!
И Мальвине не удалось урвать генного материала ни для сына, ни для дочери. Ну и ладно, а то что: двухметровый красавец, плечи у Тараса от стенки до стенки, а все равно ощущение чего-то мелкого… Ну да, он говорил: встает на час раньше — в лагере — и тренируется до того, чтоб наполнение силы отступало. Но — может — родилось бы от него какое-нибудь… и сидело бы оно по будущим тюрьмам с кондиционером и киберментами.
Да еще звонили одноклассники Витька и Оленюшка и кисло-сладкими голосами рассказывали:
— Понизова настояла, чтобы он называл ее по телефону только “Зяблик”.
А в это время жизнь подносила кофе знаменитому режиссеру Вишнёву и подрагивающим горячим голосом спрашивала:
— Этот буфет ближе к рампе передвинуть? Но тогда бассейн не войдет…
Русский — очень откровенный язык. В слове “отбить” есть корень “бить”.
Все до развода не доходили руки. Сначала папа плавно соскользнул из юбилея в белую горячку, пришлось обе семейные заначки — Мальвины и мамы — просадить на частную клинику.
Потом в “Книгозоре” началась ревизия, Мальвине не давали отгул для загса.
И тут бабушка умерла, а дед девяностолетний переехал к закодированному сыну, то есть отцу Мальвины. Дед этот участвовал в выселении чеченцев, и Мальвина один раз ему проклокотала:
— Довыселяли! Теперь женихов в России нет.
Дед сверкнул глазом по приобретенной на Кавказе привычке, но смолчал и ушел на кухню, где готовил хинкали на всех.
Вдруг прошел слух, что колдовства мертвых президентов не хватает, и Тарас не просочился сюда, в наш мир. Будет досиживать. Поговаривали: начальник тюрьмы оказался честным человеком.
Впервые Мальвина задумалась о цене свободы: что бы она могла за нее отдать, а что нет? Но ничего не надумала, а позвонил Тарас:
— Ничему не верь. Знаешь, какие люди вообще, а здесь особенно. И не для мобильника это, приезжай, расскажу: сколько всего я перенес за это время.
— Что, сопли некому подтереть — схлынула освободительница?
— Бей меня, мне некуда деться, но прости.
Она вспомнила стихи Тараса, когда он встречал ее в школьном театре:
О бей меня, народ мой, бей!
Но справку при себе, что ты народ, имей.
Тик, похожий на улыбку, прошил ее лицо.
— Позвоню через час, — сказала она и пошла в общую комнату.
Закодированный отец и мать смотрели телевизор, взявшись за руки.
— Я раньше этого инспектора разгадал, кто грабитель, — печально сказал отец.
— Давай до конца досмотрим — может, там хорошо закручено, — тихо попросила мать.
Отец посмотрел на Мальвину и стал ее успокаивать:
— Ничего, ничего. Врач сказал: это называется скорбное бесчувствие. Продлится еще месяц.
Мальвина ушла в свою комнату, села в позу лотоса и сказала:
— Это моя карма.
Потом вызвала на экранчик номер Тараса:
— Ты хочешь, чтобы я к тебе приехала? Приеду, что делать.
* * *
Журнальный зал | День и ночь, 2010 N4 | Нина Горланова
Родные люди
«Здравствуйте, дорогие наши: сынок Саша, сноха Света и внуки! Сообщаем, что получили вашу открытку, за что большое спасибо.
Саша, наши дела: сентябрь начался с именин, но с именинами закончили, и я купила 17 ящиков помидор и назакрывала много банок. Погода в Казахстане нынче холодная, у отца была пневмония, а у меня ноги болят и диабет. Пришлите ксилит, сорбит и шоколад лечебный. И чаю индийского. Нет уже никаких сил — хочется индийского. Витенька учится, а вечерами моет машину. Пусть моет, всё ему достанется. Вот и все новости. Ты, сынок, напиши, что тебе послать на день рождения, ведь скоро у тебя 25 лет. Я послала вам две посылки с яйцами, пишите, как дошли. На этот раз пересыпала солодом, должны дойти. Целуем дорогих внучат. Мама, папа, Витя».
«Здравствуйте, мама, папа, Витенька! Получили ваше письмо. Саша, как всегда, не может собраться ответить, и я вот села написать несколько слов о нашей жизни. Всё, в общем, по-старому: я пишу диссертацию, Саша учится, получает стипендию, дети часто болеют. Осень у нас тоже очень холодная, все стены в общежитии сырые. Посылку вам пошлю со своей стипендии, это 12 октября. Аспирантам дают раз в месяц. Пока же денег нет. Ваши посылки дошли: яйца все до одного разбились, больше не посылайте, пожалуйста. До Урала ведь очень далеко, они не доходят. А на день рождения Саши пошлите майку и трусы (если хотите) — у него всё бельё кончается. Целуем, желаем здоровья. Ваша сноха Света».
«Здравствуйте, дети наши: сынок Саша, сноха Света и внуки! Света, куда вы деваете деньги, ведь майки и трусы продаются в каждом магазине! Надо уметь вести хозяйство и экономить. Мы тоже жили самостоятельно и с родителей ничего не имели, а майки и трусы у нас всегда были свои, а вы всё хотите иметь готовое. Но у вас это не выйдет. Не нужно было заводить сразу второго ребёнка, если нет средств. Это раньше говорили: Бог даст роток, даст и кусок, а нынче жизнь трудная, на это не надо рассчитывать, вот! Надо самим всё заработать. Посылку получили, спасибо, особенно за чай. Сынок Саша, поздравляем тебя с днём рождения, желаем счастья и закончить университет. Целуем. Мама, папа, Витя».
«Здравствуйте, сынок наш Саша, сноха Света и внучата! Три месяца почти нет от вас писем, и я уже в расстрое — что случилось там? Саша, наверно, Света не даёт тебе писать нам, а вот вырастут у неё дети и не будут писать, тогда узнает, как это сладко. Наверное, мамочке своей пишет и ездит к ней каждое лето, а нам ни слова. Родные люди вот какие нынче, ничего не ценят. Такого ей подарили сыночка, а она думает только о себе. Сообщаем, что у нас всё хорошо, обзаборили дом, купили Вите дублёнку и сапоги. К новому году зарежем второго поросёночка и пошлём вам посылочку с мясом. А сейчас ещё не дойдёт, может испортиться из-за оттепели. Целуем, папа, мама, Витя».
«Здравствуйте, сынок наш Саша, сноха Света и внуки наши! Мы получили ответ из деканата, что сын уже полгода не учится на дневном отделении, а перевёлся на заочное. Что же ты, сыночек, не написал нам об этом — о такой беде! Наверно, Света не даёт тебе учиться! Сама выучилась и теперь думает только о себе, о других заботиться её не приучили совсем. Я вот напишу письмо её родителям, пусть знают, какую вырастили дочь хорошую. Выходила бы замуж за своего курсника, а то вышла на четыре года моложе и ещё не даёт ему учиться. У нас всё по-старому: отец болеет, пошлите хоть килограмм конфет на ксилите и чаю индийского. Я без него совсем не могу. А ты, сынок, напиши, что тебе купить на день рождения. Ведь скоро у тебя день рождения, 26 лет. Целуем, посылаем две посылки яиц, мама, папа, Витя».
«Здравствуйте, мама, папа, Витенька! Получили ваши посылки, сразу заплатили штраф, 25 рублей, потому что они текут и пахнут так, что многие почтовые работницы заболели в тот день. К нам даже пришли домой, чтобы Саша получил скорее и унёс с почты. Больше, пожалуйста, не высылайте нам яиц, мы вас умоляем. Дела наши идут вперёд: я обсудила свою работу успешно, теперь буду делать беловой вариант и защищаться, Саша перешёл на последний курс. На день рождения ему пришлите брюки, пусть самые дешёвые, но импортные, потому что они практичнее, на дольше хватит, а то у него единственные разошлись. Целуем, желаем здоровья, шлём чай, ксилит и конфеты на сорбите».
«Здравствуйте, сыночек Саша, сноха Света и наши внучата! Получили ваше письмо, и пишет Света, чтобы мы купили импортные. Мы купим брюки, но такие, какие мы хотим, а не какие вы хотите. А то вы много захотели. Вот посылаем за 17 рублей хорошие брюки — не знаем только, подойдут или нет в заду, у тебя ведь, Саша, там узко. А Света привыкла получать от своих родителей помощь, заработать не умеет, всё бы ей готовое. С нами этот фокус не пройдёт. Пишите, как дошли брюки, спасибо за чай, конфеты. Целуем, мама, папа, Витя».
«Здравствуйте, сынок наш Саша, сноха Света и внучата! Получили обратно брюки, которые не подошли, конечно, жаль, но ничего, отец здесь износит на огороде. Дел нынче много: держим двух поросят, телёнка, двадцать уток, пятьдесят четыре гуся. Витя пошёл в десятый класс! Мы купили ему мотоцикл «Урал». На этом целуем, мама, папа, Витя».
«Саша, Света, прилетайте на первое мая, провожаем маму на пенсию тчк. Витя».
«Дорогая мама! Поздравляем вас с выходом на пенсию! Желаем здоровья и долгих лет жизни! К сожалению, приехать никак не сможем, дети ещё малы, да и денег нет. Ведь Саша зарабатывает сто рублей, а у меня стипендия 60 рублей, так что если бы не помощь моей мамы, мы бы вообще не смогли выучиться. Сейчас Саша на дипломе, в академическом отпуске, а за все эти четыре месяца ему заплатят после защиты, летом, поэтому даже на дорогу ему одному мы выкроить не смогли. Но вы не подумайте, что мы считаем деньги главным в жизни, совсем нет, главное, что мы живём дружно. Остальное, не так уж важно. На этом прощаюсь, сноха Света».
«Здравствуйте, дорогой сынок Саша, сноха и внуки! Саша, получили мы от Светы письмо, что нет денег приехать! Это, наверно, она тебя не отпустила, а мы бы денег на обратную дорогу дали! Вот вырастут у неё дети, не будут к ней приезжать, тогда она узнает, как это сладко для матери! Она-то себя ставит куда! Учёная! А внутри-то она кто? Мы-то знаем… У нас всё по-старому, Витя готовится к экзаменам, поедет поступать к вам в университет, пусть Света ему поможет на географический устроиться. Ведь она какое-то соотношение имеет к экзаменам, я слышала. На этом прощаюсь, высылаю вам две посылки с яйцами. Мама, папа, Витя».
«Завесть»
Он сбросил собаку с балкона пятого этажа. Она упала в глубокую лужу — сразу захлебнулась. Это была не лужа даже, а рытвина с водой, оставшаяся от ремонта канализации.
Валерка в темноте не видел, но по звуку всё вмиг понял, побежал вниз. Если бы не побежал, может, сбросил бы убийцу собаки, пока тот не ушёл с балкона. А что, как-нибудь да перетолкнул бы его через перила, жеребца! Мысль об этом заставила замедлить шаги, а потом пригвоздила к лестничной площадке, словно столбняк какой-то напал. Чтобы заставить себя сдвинуться, Валерка размахнулся и врезал кулаком в окно — медленно выступила кровь. Пошёл спускаться дальше, как-то спокойно думая о том, что в свои пятнадцать лет уже достаёт до высокого окна на площадке. Кровь разогналась и полилась обильно, руке стало жарко, но боль ещё не началась. Потом её будет много.
Валерка вытащил собаку, взял её на руки и даже присел от непосильной ноши — так тяжела была она, а ещё час назад он играл с нею. И не замечал никакого веса…
От усталости и бессилия злость снова хлестнула его, Валерка оглянулся на свой балкон и закричал:
— А твой гроб я бы нёс и нёс без устали! Я бы нёс его!
Но на балконе никого не было. И тут пришла боль, которая сразу отрезвила. Понял: нужно похоронить собаку. Снова по лестнице вверх — домой. А тот пьяно ревел на кухне, размазывая слёзы. Валерка подошёл и стал вытирать свою окровавленную руку об его раскисшую морду, тот ловил губами его руку, чтобы поцеловать, а может быть — и укусить. Валерка отдёрнулся, принялся лихорадочно искать лопатку на балконе. Тот вывалился следом, хрипло шептал:
— Ну, ударь меня, я тварь, заслужил…
— Заткнись! Если бы не мать, сейчас лопаткой этой — и всё!
— Ах ты — гадёныш! Ты ведь гадёныш! А вырастешь — г-га-а-ад!
Валерка понял: сегодня он всё доведёт до конца, больше так нельзя. А пока — похоронить, обязательно похоронить. Кое-как завязал руку и снова вниз. Начал лихорадочно копать,— вырыл настоящую могилу. Земля была сырая, тяжёлая, но легко поддавалась — всё-таки недавно разрыхлена экскаватором. Снова стал представлять, как мог бы зарыть его здесь вместо собаки; рука болела уже сильно, и представлять своего врага мёртвым было хорошо.
Когда всё кончил, взял горсть мокрого песку и понёс домой: «В морду ему сейчас, в глаза, на память».
Тот встретил его ласковой улыбкой:
— Валера! Валера! Любаше ни слова, прошу тебя! Не нужно огорчать!
Валерка посмотрел на часы, стоящие на холодильнике, уже без пятнадцати двенадцать. Можно начинать, пусть она застанет самый разгар, чтобы уже поздно было их мирить.
— Ах ты, собачий палач, фашист, хуже фашиста! — закричал он, распаляя себя, потом ткнул руку с песком ему в зубы и отскочил.
Тот плюнул, выпустил очередь мата вперемежку с песком. Валерка захохотал:
— Прочисти песочком свои белые зубки, ещё белее будут! На пасту-то не зарабатываешь!
Эти слова он приготовил заранее — когда поднимался… До прихода матери оставалось минут семь. Обычно тот выбегал навстречу — проявлял заботу. Но сейчас встретить не успеет.
Вдруг тот рухнул на пол, и Валерка, опешив, отскочил. Тот пополз, стал, целовать грязные Валеркины туфли и умолял:
— Ну, избей меня — пусти кровь, только, ей ни слова! Ты же знаешь, как я её люблю!
Валерка пнул его ногой, перешагнул и оказался в кухне. Там он закричал:
— Нет, врёшь, я и кровь пущу, и тебя выдам! Я тебя сегодня отсюда выпну, тварь, не будешь ты здесь жир нагуливать, жеребец!
Он задыхался. На глаза лезло много тяжёлых и острых предметов: сечка, утятница, мясорубка, нож. Вспомнил, что мясорубкой сожитель проломил прошлой зимой матери голову. Наконец хлопнула входная дверь.
— Опять? — устало спросила мать, перешагивая через своего ненаглядного и полагая, что он просто пьян — как обычно.
Тот поднял голову и застонал — надрывно, душераздирающе. Люба кинулась к нему:
— Ты чего? Господи! Чего!
— Ох, Любочка! Что я наделал! Что я, милая, наделал! Я себя погубил! Гони ты меня, любимая моя девочка…
Валерка решил, что пора.
— Если ты будешь слушать его, я уйду из дому.
Люба поникла, поняла: история прежняя.
— Ну, что — что вы опять не поделили? Одно и то же!
— Он собаку убил.
— Какую собаку? Откуда взялась собака? Я с работы, устала, спать хочу, не мели ерунду. А ты вставай, разлёгся.
— Любочка, он ведь правду… Я её убил, я её с балкона сбросил! Но ты пойми: я всё вымыл, убрал, а он эту грязную дворняжку. Говорю: убирай её или я выброшу, он не убирает…— и опять надрывно застонал, выжимая редкие слёзы.
— Ну, знаешь! Терпела я! Всё, хватит, насиделся на моей шее! На глазах у ребёнка…
— Любочка, завтра уйду, сам понимаю, уйду. Ночью не гони, милая!
— Мама, пусть уйдёт сейчас.
— Утром! — умолял он.
— Сейчас! — крикнул Валерка.
Люба переводила взгляд с одного на другого, потом подошла к плите, автоматически зажгла газ, но чайник так и не поставила: сын схватил мясорубку. Встала между ними:
— С ума сошёл? Что я — разорваться между вами должна, а?
Опустилась на табуретку, смотрела на огонь. Газ горел, жадно глотая воздух, от этого в кухне становилось особенно напряжённо. Любины слёзы у огня быстро высохли, но она не заметила этого, продолжала вытирать их тыльной стороной ладони. И это чуть не сломило Валерку. Ведь ни у кого из его друзей нет такой красивой матери. Зато у всех есть отцы, а он своего едва помнит, тот начал пить, и матери пришлось его выгнать. Отчима помнил хорошо: как напевал, как потом загулял и ушёл от них, мать плакала. Этот — третий — появился два года назад и сразу не понравился Валерке. Новый отец был моложе матери на десять лет, правда, рядом с нею он выглядел старше. Он всё выспрашивал её, выведывал о своих предшественниках. А сам быстро набирал их недостатки и перещеголял всех, вместе взятых: начал пить, избивать мать, досаждая ей тем, что не ночевал, бросил работу. Когда бывал дома, то наводил идеальный порядок, а потом сам же спьяну его разрушал.
— Ладно, пусть остаётся,— угрюмо буркнул Валерка и отвернулся к стене.
Он ждал, что скажет мать — может, одумается. Выгонит всё-таки. Но она сразу повеселела:
— Ох, напугали вы меня! Давайте чай пить и спать. Спать.
— Я на балконе лягу,— пробубнил Валерка, пряча от матери лицо, на котором опять начался тик. Все скандалы кончались теперь этим противным тиком, но матери он ничего не говорил. Ей всё равно не до него. Вон как обрадовалась, что сын уходит на балкон. Быстро сунула два стёганых одеяла и бельё. Даже не постелила, как раньше бывало. Валерка вспомнил собаку, посмотрел вниз — голова закружилась. Он лёг. Услышал ласковый голос матери, потом её смех, мелкая дрожь прошла по всему его телу. Брезгливо представил, как она сейчас ложится под одеяло к этому убийце. Никогда раньше не представлял ничего такого. Почувствовал какую-то необъяснимую свободу воображать, а потом — свободу вообще, словно ничего запретного в мире не осталось для него. Всё можно, всё разрешено. Но чувство свободы, этой «всевозможности» не давало радости. Наоборот: хотелось плакать, рыдать, выть. Резко поднялся и долго стоял, глядя в пустое небо.
В ту ли, в следующую ли ночь, а может, через месяц — всё лето стояла жара, и Валерка, к радости матери, спал на балконе, увидел он внизу братьев Кобловых: Витьку с Колькой. Они были известны как главари одной компании «Ковбои». Витька после восьмого класса уже год как отсидел в колонии, пришёл весь в наколках, нигде не учился, не работал. Колька учился с Валеркой в параллельном классе — в восьмом «А». Экзамены сдал кое-как, в девятый ему идти смысла не было.
Валерка окликнул их. Потом часто думал, зачем он сделал это. Ведь знал же, видел, что несут что-то тяжёлое. Чувствовал даже — не нужно показываться, но было так невыносимо лежать одному, представлять мать вместе с тем, думать о мести.
— Эй, ковбои. Куда это вы?
— Чижов? Валерка? А ну, спустись! — позвал Колька.
Оказалось, украли мотоцикл. Отвинтили всё, что можно было отвинтить, и унесли. Уговорили Валерку взять на хранение, мол, кладовка у них всё равно пустует.
Любаша собрала все оставшиеся носильные вещи сына и подняла их на антресоль — за ненадобностью в ближайшие полтора года, пока тот в колонии. В кармане его пиджака она нашла блокнот, в котором были записаны разные песни и стихи:
Засверкали ножи — кровь лилася рекою.
Лучше смерть от ножа, чем позор для ковбоя…
Сначала увидела ошибки, много ошибок, даже «позор» написано с мягким знаком — чему их только в школе учат! Сама она закончила техникум, писала грамотно. Потом перечитала стихи, и до неё дошёл их смысл, страшная романтика неценности жизни. Поняла, что этому научили его в той хулиганской компании, у Кобловых. Затянули они Валерку в свои сети…
Основное место в блокноте занимала поэма под названием «Завесть». «Зависть, что ли?» — подумала Люба и стала читать:
Что только не делала завесть:
Убевала, сводила с ума.
Вот, пожалуй, быль есть одна…
И дальше про то, какая жила славная девочка, конечно, её любил самый лучший парень, но завистники всё разрушили, нашёлся злодей, который…
Прочитала до конца, где Галка гибнет под колёсами машины — не смогла она всё пережить… довели, подстроили.
Что такое зависть? Кому от этого плохо? Вот Люба всю жизнь завидовала тем женщинам, которые имели хороших мужей, большие квартиры, а не такие однокомнатные «хрущёвки», как у них с Валеркой: всё, что можно, совмещено, только ещё пол с потолком не совсем… Привести зимой мужика и то нельзя. А так хочется пожить, просто пожить, без надрыва и скандала, поносить красивые вещи, которые на ней будут особенно хороши. Но нет, всю жизнь не везло — и потому всю жизнь завидовала. Ну и что? Кому от этого стало хуже? Что-то никто не умер, не бросился под машину.
Из колонии Валерка вернулся в конце мая. Мать жила одна, была весёлая: она только что подала заявление об уходе с прежней работы (стаж по вредности выработала). В квартире он видел перемены: мать купила новый диван, говорила, что купит к нему кресло. Но особенно нравились Валерке, что она перекрасила волосы — стали карие глаза рифмоваться с золотыми завитками волос… Мать с годами становилась всё лучше: и одевалась она в тон своей золотой гамме, в общем — здорово! Он вышел на балкон, потянулся и крикнул:
— Балдоха шпарит!
— Чего-чего?
Люба не поняла. Даже странно — он настолько привык к этому языку, что не сразу смог перевести:
— Ну, солнце шпарит, тепло…
Мать покачала головой. Потом ему пришлось многие слова пояснять. Однако к концу дня у него уже хватало нормальных слов, и они говорили обо всём, как раньше. Об её сожителе Валерка не спрашивал, но мать сама рассказала, как он избил её в новогоднюю ночь, а потом Любины братья избили его и спустили с лестницы.
«Жаль, что не с балкона»,— подумал Валерка, но злости не было.
Мать возбуждённо говорила о планах на лето: она собиралась устроиться воспитательницей в пионерлагере от своего же завода — в Геленджике. Начальником там уже много лет работал её брат, и он сам предложил для Валерки ставку инструктора по плаванию.
Валерка кивал и раздевался ко сну. Когда он остался в одних трусах, Люба вся сжалась. Бледное тело сына оказалось испещрено буквами и мелкими рисунками.
Она не могла больше ничего говорить и поторопилась лечь. Валерка быстро уснул, ему приснилась аптека, в которой он продаёт средства не только от болезней, но и от всевозможных человеческих недостатков и слабостей. Он чувствовал себя на месте, ему было весело и хорошо. И пришёл к нему Васька-Резина и Колька-Кобел, и он дал им по маленькой таблеточке, а они даже спасибо не сказали, схватили, побежали.
Потом пришёл сам Иван Иванович, которого в колонии Валерка так боялся, но сейчас он улыбнулся, даже обнял слегка своего бывшего колониста и сказал:
— Ошибался я. Ты, Чижов,— человек! Всё нормально.
Когда проснулся, матери уже не было, только на столе стояла перерытая коробка из-под леденцов, в которой она держала лекарства. Пахло валерьянкой и ещё чем-то мятным.
Он закрыл коробку, вышел на кухню покурить. На столе лежала записка: «Придёт Зоя. Скажи ей так: мама вечером позвонит». Валерка ничего не понял, почему Зоя не знает, что мать на работе. Но на всякий случай пошёл и оделся, чтобы открыть дверь в приличном виде — из всех подруг матери Зою он отличал за ласковость и за то, что она никогда не ставила ему в пример своих сыновей.
Когда открыл на звонок дверь, перед ним стоял не кто иной, как сам Колька Коблов. «Сон в руку»,— подумал Валерка, обрадовавшись почему-то. От матери он знал, что Кобел уже вернулся домой, досрочно. Было о чём поговорить. Но только-только начали, как пришла Зоя. Она была не одна, а с незнакомым Валерке майором. То, что спутник — военный, всё и решило, штатского он бы не впустил. Когда вышли на улицу, Колька вычурно, незнакомо для Валерки, выругался и спросил:
— Баруха?
— Нет,— буркнул Валерка, надеясь, что Колька отстанет.
— Я и то смотрю — не похожа. Замужем?
— Ну, замужем, тебе-то что?! — крикнул Валерка и сквозь зубы добавил: — Своего сына небось из квартиры не выгонит.
Естественно, что захотелось взять чего-нибудь, деньги были. Но почему кончили дракой во дворе туберкулёзного диспансера, недалеко от дома, Валерка вспомнить не мог. Утром на другой день он сходил туда, но не помогло — ничего не вспомнилось. Сел писать письмо Ваське-Резине, который ещё оставался у Ивана Ивановича и которому Валерка обещал «черкнуть».
«…Вчира Колька Кобел выбил мне в драке зуб, но зуб тот я сигодня нашёл на том же месте,— писал он.— Больше сообщать не знаю что».
Почему-то ему расхотелось уезжать из родного города. Нет-нет, никуда он не поедет, только матери пока не нужно говорить. Он верно рассчитал, что лучше всего сбежать по дороге, вернуться мать не захочет, не откажется от лета у моря, а он свободно проведёт здесь три месяца, отдохнёт. Ну а в конце августа, когда стукнет семнадцать, видно будет. О работе думать пока не хотелось. О будущем не загадывал.
Когда мать прислала первую телеграмму: «Немедленно приезжай, не выдержит сердце», он решил переждать с недельку и в случае чего действительно поехать-таки к ней. Но вторая телеграмма оказалась уже спокойнее: «Сообщила отцу, переедет на лето к тебе. Веди себя хорошо. Мама». Он закружился было по комнате, но опомнился — отца видеть не очень-то хотелось, какое-то чувство брезгливости осталось от детства, хотя и помнил-то его плохо. И вот он пришёл — отец, родитель — сморщенный, худой, испитый до дыр в памяти. Забывал смывать за собой в туалете и вообще про всё забывал. Валерка раздражался, кричал, тряс отца, заставлял убирать, тот что-то отвечал нечленораздельно.
Потом, однако, притерпелся. К отцу зачастил один его знакомец, бывший художник, интересно рассказывал. Валерка сколотил свою компанию — при наличии квартиры это оказалось просто. Девчонки появились. Стало весело. Мать два раза присылала деньги, потом перестала. Пришла в письме фотография: она в купальнике, загорелая, счастливая, совсем молодая. Валерка чувствовал: напротив кто-то стоит, стоит и смотрит на неё. В тот же день они с отцом продали два её зимних трикотажных платья, недорого просили, получили и того меньше, хватило этих денег всего на неделю.
Приехала мать совсем грустная и без денег. Сказала, что её обокрали, но по всему было видно, что дело как-то связано с любовным романом. Устроила скандал из-за платьев и пальто (его тоже продали), но тут удалось всё свалить на отца. Началась волынка с устройством на работу: всюду напоминали, что он сидел, так что и ходить было неохота. Дядья, братья матери, настаивали, чтобы он шёл на завод, а на завод ему не хотелось.
Друзей Валеркиных мать в дом не пускала:
— Приятели больно подозрительные!
— Какой я — такие и друзья,— бросал он в ответ.
Люба прямо не знала, что и думать. Если ударить сына, так он ведь и сдачи может дать — вон какой огромный вырос. Ждать от него всего можно. Раньше при ней хоть не сквернословил, а теперь ничего и никого не стесняется. С другой стороны, она видела, что теперь таких, как её сын, много.
Перед ноябрьскими праздниками вся летняя Валеркина компания собралась на лавочке, возле дома. У двоих оказались деньги. Купили пива, добавили портвейна. Потом взяли ещё, решили выпить тут же, во дворе магазина. Пробка не поддавалась, а протолкнуть внутрь — бутылку уже не примут. Валерка решил постучать по дереву, чтобы пробка вышла, силы не рассчитал, а тут ещё собака вертелась под ногами — в общем, разбил бутылку на мелкие кусочки. Всё вино на собаку и вылилось.
— У-у, сука! Это ты виновата! — заорал Валерка, пиная собачий бок.
Кобел схватил её за хвост, держал, а Валерка продолжал пинать, пока не увидел на ней кровь. Они ушли, а она осталась лежать.
В ту ночь Валерка дома не ночевал, а на другой день курьер Любе принёс повестку — её вызывал следователь.
* * *
Журнальный зал | Урал, 2010 N4 | Нина ГОРЛАНОВА
Вне формата
Нина Горланова
Повесть Журнала Живаго
Часть вторая. (2009 год)
15 января. Если вы хотите увидеть хороших пермских мужчин, идите к роддому! Там на стенах, дверях и на асфальте вокруг самые ласковые слова написаны. “Котенок, спасибо за дочку!” С деревьев связки шаров свисают, как неведомые плоды...
Вчера были Даша, Миша и внук Тема. Он очень рад, что в садике научился делать самолетик из бумаги. Но все же в конце решился нам его подарить. Помню, когда росли дети, я открыла шкаф, а оттуда посыпались десятки самолетиков и корабликов из бумаги. Хочешь — лети, хочешь — плыви! А нынче один самолетик — и мы уже счастливы... Слава говорит:
— Ты бы сидела с внуками — самолетиков и корабликов было б навалом опять!
Заходил Н. Показал картину “На берегу Ничего”. Хоть бы назвал “На берегу Чего-то”. Кто с ничем балуется, из того ничего и не выходит. Навидались мы этих ничевоков.
Слава придумал орден: Пушкин третьей степени с переходящими бронзовыми бакенбардами.
Ю. через каждое слово одобрительно произносит:
— Маргинал! Маргинально!
В. у нас уронил бланк, там типографским шрифтом: “Разрешен свободный вход и выход”. Куда? Не указано. Как-то мистично.
— Еду, кайфуя, в трамвае. Рядом бузил пьяный. Я думал: дурак он — вот я сижу тихо, и никто не знает, что я выпил. Кондукторша говорит: “Ну, чего ты бузишь? Вот видишь: человек тоже выпил — и тихо сидит”.
Девочке 4 года. Когда ей не купили жвачку, сказала:
— Вырасту большая, а вы будете старые, я вам все зубы выбью.
— Русский менталитет — это шинель Акакия Акакиевича. На западе можно новую сшить, а у нас все — денег нет, сил нет, да и жизнь кончилась.
19 января 2009 г. Крещение Господне.
Слава уже принял душ, а я планирую. Вода ведь сегодня вся святая.
Сегодня утром открываем окно — проветрить, а в окне напротив — мусульманин молится; этажом ниже христианка бьет поклоны перед иконами. Кризис.
Внук Тема (6 лет) молится так:
— Господи, помоги Агнии получить в Москве общежитие и найти хорошего жениха, как мой папа!..
Была Сонечка Д. Она ездила в Киев, привезла нам из Лавры в подарок чудесные иконы и рассказала потрясающую историю. Стоит она возле Лавры и кормит синичек с руки крупой. Еще два воробья прилетели, и нежно все птицы цепляли лапками за ладонь. Мимо шел монах, насыпал ей на ладонь чищеных орешков для птичек и сказал:
— Хоть синички поставят тебе мозги на место.
И Соня решила, что начнет исповедаться и причащаться.
Чищу архивы.
Объявление: “Замена молний”. Слава:
— На Олимпе так и представляешь такой плакат.
— В 17 веке было до х... поэтов.
Я попросила Наби почитать стихи. Прекрасная рифма: “Мандельштам — я жизнь отдам”.
23 января. Вчера вызывала врача. Она мне расписала по часам таблетки. Сочетание бессонной ночи, температуры, идущего камня и давления 190 давало такой необычный эффект, что сердце билось всюду: на потолке, под диваном и за окном... Всех гостей отменила. Но все-таки пришла Ю.
— Пушкин пожил бы подольше, революции бы не было. Он пару эпиграмм бы написал на бомбистов! Все смеются — не до бомб тут....
— Пушкин при декабристах не писал на них эпиграммы... (Я)
Вот никогда не могу уловить, как начинаются эти разговоры. Вроде только что поздоровались, очнусь: уже Пушкин, Россия, революция...
Ю.:
— Сказала кондукторше, что у меня нет денег, и та... дала десятку на обратную дорогу.
Вечером позвонила В., что муж в реанимации. Я помолилась за него горячо и горячо же решила: пока я не в реанимации, надо работать!
Позавчера видели мы нашу новую внучку Лидочку. Она пристроилась у деда на животе и сладко заснула. Я разглядела, что у нее Славины “уши Будды”, так что молдавская кровь не затерялась в этом мире!
Прочла о Шостаковиче. Ему позвонил знакомый, который лежал в больнице при смерти — попросил навестить его. Д.Д. поехал. Знакомый покаялся, что был к нему приставлен от органов, и горячо просил простить его. Д.Д. простил. И самое удивительное, что после этого знакомый выздоровел и еще долго жил!
— Нина, иди посмотри: мужик моет свою белую машину, как девственницу, эротическими движениями охаживает бока...
Ч., доктор физических наук, не ест творог, потому что Ландау говорил: “Как хорошо, что я не люблю творог, а то бы мне пришлось его есть”. Большой ум не спасает от сотворения кумира.
Возле нашего дома стоят шесть-семь человек с воздетыми руками — словно молятся: они на мобильники снимают что-то. Посмотрели наверх: кошка на самом верху колышется, а к ней лезет по лестнице спасатель. Котяра испугалась, заметалась, ветка обломилась. Кошка пролетела до середины дерева, зацепилась за развилку и повисла. В конце концов спасатель ее снял, закутав ее в какую-то тряпку. Она шипела, выла и затихла только на руках хозяина. Хозяин отсчитывал за спасение любимицы сначала сотни, потом десятки, а потом пошла уже и мелочь. Потом бегом (!) бросился в подъезд.
Вчера по Культуре — “Раба любви”. Слава:
— В наше время сняли бы такой же сюжет, но о замечательных белых подпольщиках.
И настолько это верно, что подлинность этого фильма исчезла для меня навсегда.
Возле столба стоят девушки лет 20-ти. Курят, обсуждают, кого как ограбили.
— Стою на остановке близко к дороге. Они из машины руку протянули, сумку мою хвать!
— А у меня наушники с шеи сорвали. Я, правда, в это время блевала.
Видели закат с такими библейскими прямыми лучами, которые били из-за тучи.
О прошлых рождениях. Ю. видела во сне, как слуга ей на подносе подает чай. Ш. говорит: “В прошлом рождении я был слишком велик, поэтому теперь я просто врач”. Никто не видит себя в прошлом воплощении тараканом, ползущим по стене, или хотя бы крестьянином.
Врач Т., уезжая на курорт, закрывает все комнаты в квартире на ключ. Жена и дети спят на полу кухни на матрасах. Т. до 12 лет был неграмотен, вырос в детском доме.
— Если ты сделал добро, то смерти уже нет.
24 января. Вчера приходил Сеня, наш дорогой друг. Не говоря худого слова, он прочел вслух главу из своей новой книги (что Цветаева говорила: прозы нет — она не видала даже хвостика прозы, да и откуда проза, когда все летим на маленьком шарике, внутри которого огонь)...
— Найман, когда прочёл “Собачье сердце”, восклицал: “Как же они решились его убить?” Насколько же я хуже, если даже ни разу не пожалела Шарикова!
— Нина, какое убийство? — воскликнул Слава. — Профессор вернул Шарикова в состояние блаженства, когда Шарик думал: вот подвезло так подвезло!
Сеня со Славой говорили о системе древнееврейского письма, о том, что Байрон, Бирон и Лермонтов — близкая родня, и о Решетове, который пожалел всю Землю:
От вечной заботы, от вечной тоски
Ее полюса — как седые виски.
Сеня:
— Ой, я не исправил опечатку. (Исправляет в книге).
— Да ты перфекционист!
— Я еще и эскапист.
— А все перфекционисты — эскаписты. Стремясь к тщательной отделке, они убегают от реальности. Ведь в реальности бывают опечатки. (Я)
Слава:
— Я даже думаю, что в раю могут быть кое-где сломанные ветки. Зато в аду — полный порядок. Там ведь главное — злая воля и вечная смерть.
— Она послала меня далеко-далеко, где кочуют туманы. ( Московский редактор — за то, что он заявил: якобы не может сократить 6 а.л. из 26).
— С писателями надо разговаривать мягко, как с ненормальными. (Слава)
Через паузу:
— А с графоманами — еще мягче. Они выполняют важную общественную функцию: напоминают обществу, что есть буквы.
— Когда я приехала в Железноводск, хотелось подняться то на одну гору, то на другую, хотя не люблю без собеседников ходить. А тут ходила. Казалось, что вертикаль ввысь ведет, к Богу.
— Может, альпинисты, хотя и были атеистами в советское время, тоже чувствовали что-то такое. В “Казаках” у Оленина все время прибавлялось, о чем бы он ни думал и что бы ни делал: “и горы”. (Слава)
В последние годы жизнь Толстого — для романов Достоевского.
А жизнь Достоевского в последние годы — для романов Толстого.
Слава пел канты. “Только и надо грешну человеку — пядь земельки да 4 доски”.
— Я как-то не поняла: если б пядь да 4 доски, то Господь бы сразу и загнал человека в эти 4 доски...
— Леня мне говорил о Заболоцком. Сын спросил у Н.З.: “Почему ты лысый?” — “Был царем, носил корону, от нее вытерлись волосы”.
— Прекрасная Н.Н. так сильно влюбилась, что... забыла выкупать подписку разных томов собраний сочинений!!! И ЭТО передавалось в советское время из уст в уста как пример безумной страсти: как же можно забыть выкупить редкие книги?!
Слава:
— Книги еще будут много значить. Но их применение будет резче очерчено. Кино не отменило театр, а Интернет не отменит книги.
26 января. Из поразившего нас за последние дни: на инаугурации Обамы тысячи людей видели НЛО.
В субботу мы поработали, смотрю: Слава сидит пригорюнившись.
— Что случилось?
— Вдруг Хакимка влюбится в нашу Лидочку, а она будет кокетничать и стрелять во все стороны глазами, а он бешено, по-кавказски заревнует, а она к нам в слезах прибежит, а мы позвоним его родителям: что это такое — почему он ее доводит? А они скажут: больше мы с вами не общаемся!
Я как закричу:
— Звони скорее им! Пока Хакимка не вырос!
Много говорили о грузинском языке и по-грузински. Оказывается, “внимание” будет “курадгэба”, что можно понять как режим “ушности”, то есть: включите ухо!
— А русское “внимать” означает ПОЙМАТЬ (сравни: вынимать).
— На иврите делается акцент на другом: “тсумэт лэв” — помещение сердца куда-то. А молдавское “аттенция”, как и английское “аттеншн”, имеют индоевропейское родство с “тянуть” (тен-тян).
Я показывала Хакиму репродукции Серова. Про одну он сказал:
— Тетя красивая.
— Хочешь на такой жениться? — спросили его родители.
— Нет, я люблю тетю Нину.
Слава сразу начал доказывать, что ребенку просто нужна бабушка (как будто я этого не понимаю).
Был дипломник, который пишет по моей прозе, я подарила много картин, но все же странными мне показались его вопросы: когда я занялась политикой и т.п. — никакой политикой я не занималась... после суда я боюсь всего уж... сердце заболело и пр.
Были С. и Л. Принесли от К. чудесные детские вещи для внуков. С. сказал, что у меня на картине “Апостол Петр и петух” петух больше страдает, чем Петр...
Чищу архивы.
“Поэт сказал, что его тошнит всякий раз, когда он пишет стихи.
— Зачем же тогда пишете?
— А надо чем-то расплачиваться за жизнь”.
“Уходя, Б. мне шепнул:
— Как жаль, что Букур твой муж, а не я.
Подозреваю, что это он шепчет всем и всегда” (иначе почему в 47 лет такой красавец не женат).
М. в 15 лет в первый раз выпил:
— Рог с вином все выше, звезды все ближе, и наконец звезды упали на меня.
Канадцы, с которыми работает С., первым делом спрашивают:
— Можно ли съездить в семью, где сохранилась чеховская обстановка?
28 января. Умер Апдайк... А мы так любили в юности его “Кентавра”!
Помню, как я купила эту книгу в Юго-Камске в отделе... животноводства.
Соколовский даже написал повесть про уральского кентавра (она так и называлась: “Кентавр”). А я — роман с мифологическим героем Квасиром, который из “Младшей Эдды” (потому что муж тогда делал все время квас, и квас этот бродил, вздыхал, стонал, иногда плевался в соседа — буквально и тп).
Но разве это было можно сравнить с Апдайком, который соединял времена в прозе так гениально — без шва, без задоринки...
Один раз Слава уговорил меня написать нечто в духе Апдайка — о современности и Древней Руси. Сын наш пришел, прочел 4 страницы и закричал:
— Ма, почему князь у вас закусывает помидорами? Помидоры на Руси появились 200 лет тому назад...
И мы бросили это писать. Для гениев работа. Не для нас...
Мандельштам умел это делать потрясающе.
“Ей некогда — она сегодня в няньках.
Все мечется — на сорок тысяч люлек.
Она одна — и пряжа на руках...”
Москва — Пенелопа! И ни единого шва!
29 января. Умный найдет выход из трудного положения, а мудрый не попадет в такое положение. Выходит, я даже не умная! Не могу выхлопотать группу инвалидности, хотя у меня три диагноза...
Прочла: “Что хотите сказать детям — говорите с молитвой”.
Гаспаров: в младших классах меня били, а в старших не били, и я поверил в прогресс.
Была Т. Подарила банку половой краски. Но трудно мне разговаривать с богатыми. Она все время цитирует американских миллиардеров:
— Деньги нужны, чтоб не думать о них.
— Но это же лукавство: миллиардер думает о деньгах ежечасно, иначе они улетучатся.
Приходил позавчера поэт Ч. Хотел, чтоб я прочла его книгу. Первым делом спросил:
— А вы еврейка?
Слава ответил словами из анекдота:
— У Нины просто умное лицо.
Читаю Анри Труайя о Чехове. Некоторые вещи для меня — новые. А.П. написал брату: “Ни один порядочный муж не позволит говорить с женщиной грубо, анекдота ради иронизировать постельные отношения... Человек, уважающий женщину, не позволит себе показаться перед горничной без штанов...” Как меня это трогает в А.П.!
Но в то же время он сестре не дал выйти замуж, надулся и тп. В общем, как писала моя Даша в 5 лет, “идеалаф нет”.
Слышала по ТВ, что Винчи был выше секса. Я говорю:
— В этой фразе есть что-то принижающее секс.
— Или воспевающее, — живо развивает Слава. — Мол, выше аж самого секса.
Без предупреждения вчера пришел У. С тортом. И сразу говорит:
— За триста долларов я готов чью-то задницу поцеловать.
Слава:
— Нина, не ужасайся! Да не готов он, это просто русский человек ради красного словца...
В это время еще ворвался сосед и заорал:
— Сотовый мед на полу!
Но мы никогда не входим к нему и никакой мед на пол не сбрасываем!
О. на даче вскапывала грядки:
— Вот такие черви! Прямо генералы!
30 января. Вчера пришла Н.Н. и сразу начала:
— Как обнаглела Ю. — живет за счет мужа и не хлопочет о пенсии. Я ей говорю: “Ты ведь могла бы эти деньги Горлановой отдавать”.
Я ужаснулась:
— Ты сошла с ума!!! Как ты можешь, не спросив меня, такие разговоры вести! Конечно, мое доброе имя после суда потрепано, но это не значит, что друзья должны его дальше трепать.
А Слава был в Сохнуте на уроках. Когда он вернулся, посоветовал еще раз все повторить Н.Н. Я позвонила и сказала:
— До сих пор в себя прийти не могу. Не нужно втаптывать в грязь мое имя! Прошу: больше ничего нигде обо мне не говори.
— Нина, у меня даже валерьянки дома нет! Как же я успокоюсь?
— У меня тоже нет. А ты меня так довела.
Мне страшно видеть, как подруги на глазах сходят с ума (буквально — за два года это четвертый случай)!
В общем, ночью давление, сердцебиение.
Утром звонит Леня Юзефович. Приехал на презентацию своей книжки. Я ему говорю:
— Чехов писал: “Провинция рано старит”. Да, это до сих пор так. У меня нет сил доехать до гостиницы... когда я работала лаборантом на кафедре...
— Ты работала лаборантом, потому что хотела стать великим ученым-диалектологом.
— Ну, не великим, а просто...
И все же диалектология мне сильно пригодилась в писательстве. Если мой друг говорит: “Сегодня кайфедра!”, то я сразу записываю (тут и кайф, и кафедра, которую он так любит). Это я благодаря диалектологии все слышу. (Если человек говорит “сри” — значит, “смотри”).
Прервалась: на кухне раздался страшный хлопок, я — туда, а это всего лишь яйца у соседа лопают одно за другим и летят фонтаном. Но делать нечего, продолжаем жить, обдираясь об соседей, отбиваясь от их летящих яиц...
Ахматова сказала о Цветаевой: “дельфиноподобная”.
— В фамилии “Ахматова” есть и женское “ах”, и тут же из шахмат “мат” — победа над поэтами-мужчинами.
2 февраля. Была Д. Ни словечка в простоте. О новой куртке:
— Китайский ширпотрёп.
И тут же она спросила:
— Сижу и думаю: каким был этот чайник изначально?
Черным и был. А ты что думала: что мы так его закоптили, что ли?
Д.:
— А не продать ли нам кого-нибудь на органы?
Я в ответ ни звука — такой юмор не выношу.
Только не вставляй это в литературу!
Пришел К. Выпивают. Слава:
— Три. Два. Один. Старт!
Выпили. Слава закашлялся:
— Это у меня взгляд жены в горле застрял.
3 февраля. Вчера пришли платежки — квартплата опять увеличилась! Мы и так от пенсии до пенсии не дотягиваем! В последние дни перед пенсией даже на хлеб уже денег нет, и Слава печет блины — так остаемся живы...
Один раз в жизни я была на конференции за рубежом. В Германии. Там на туалетной бумаге написано “спасибо”. А у нас надо писать “смиряйся”...
От соседей доносится песня: “Радуга-старуха, разноцветная стерва”... Нет, она не старуха и не стерва!
В радуге — Бог!
Я мечтаю написать картину с радугой.
И первая книга у меня называется по рассказу “Радуга каждый день”...
4 февраля. Славе приснилась фраза из будущего: “Хочу с особой радостью отметить, что наконец-то прекратилось незаконное клонирование членов императорской фамилии”.
Вчера был Игорь А., и я спросила: какой прогноз насчет кризиса.
— Вы как пенсионеры не сильно почувствуете, а на следующий год уже начнется подъем.
У меня настроение повысилось. Но тут пришла Х.
Сначала они выпили со Славой по бокалу рислинга, и много читали военных стихов. Слава читал Гудзенко (“Мне кажется, что я — магнит”). Затем — после второго бокала — пришлось с нею Славе спорить:
— Не США разрушили СССР, а русская нация начала осознавать себя нацией и перестала поддерживать империю.
Затем, после третьего бокала, Х. заявила:
— Моя первая любовь развелся и зовет меня к себе. Пока муж жив, я не могу никуда поехать.
Я закричала:
— Не сходи с ума — не говори так! Что значит: пока жив?!! Ты хочешь в аду гореть, что ли?
Как можно в 60 лет так думать! В общем, у меня начался озноб, заболело горло.
Усилием воли собрала все доводы за жизнь: она единственная, короткая, Бог ее дал, надо досмотреть ее до конца, как фильм. Случилось чудо: настроение поднялось.
— Наполеон спал по 4 часа, но принесло ли это кому-то добро? Лотман спал по 4 часа и сделал много добра людям. Все зависит от личности.
— В нашей юности пароль был “Фрезер”, отзыв — “Фрейденберг”.
5 февраля. Вчера группу не дали окончательно.
Ночь не спала.
Гадала по Мандельштаму... выпало: “Гляжу — изба, вошел в сенцы...”
Чего-то я не понимаю в этой жизни.
Но утром опять пришла спасительная мысль: не должна же я все понимать в этой жизни. От Наташи Ростовой когда-то этому научилась: если в храме она понимала слова батюшки, то думала: какое счастье — я понимаю, а когда не понимала — “не должна же я все понимать”...
6 февраля. Вчера была Л. с бутылкой сухого. Они со Славой выпили, Слава поднял такой тост:
— Выпьем же за то, чтобы мы к людям относились лучше, чем они к нам!
В 12 ночи позвонил Н. — в отчаяньи: мир ужасен, история — страшный сон, от которого надо проснуться...
— Это у тебя буддистские отрыжки. Если это сон, иллюзия, то почему нервничаешь? Если не иллюзия — то крестись, молись, душу спасай.
— Представляешь: мою Ахматову на портрете Слава называет сестрой Маркеса.
— Все мы — на земле — сестры.
9 февраля. Спина вчера меня совсем не хотела держать. И я лежала — перечитывала дневники Шварца — всегда их перечитываю, когда мне тяжело. И помогают, мои матушки.
Один пример сюда перенесу. Шостакович терпеть не мог Авлова, но вот Авлов по какому-то делу попал под суд, и ДД сказал Мариенгофу:
— Авлов, видимо, не виноват.
— Вот и съездили бы к прокурору СССР да попросили бы за Авлова. (И Шостакович поехал в Москву, добился приема у прокурора, и Авлова оправдали).
Мелькнуло по ТВ дерево, снятое в таком ракурсе, словно это обнаженная женщина, распустившая волосы. Хочется написать его, но боюсь, что грешно — несколько эротично будет...
— У нас на даче завелись летучие мыши — глобальное потепление. Я их чириканье (ультразвук) не могу выносить: “словно душу вынимают”. И думала-думала: открыла на чердаке все окна, они улетели. (Б.)
— Муж Н.Н. топил котят, но каждый раз просил за это стакан водки...
Дионисий за 34 дня всего расписал Ферапонтов монастырь! Что-то из области настоящих чудес! Это Бог ему помогал! Такие там гениальные фрески!!! Встреча Марии с Елизаветой с давних пор одна из самых любимых!!! Льются вверх обе!!!
Говорю Славе: мы не великие писатели, потому что у нас нет “невроза задолженности” (как у Ахматовой к Чехову, например — не любила его, потому что многое взяла из его поэтики... так Набоков не любил Достоевского, у которого столько взял).
Слава:
— Если б я ставил “Одиссею”, я бы сделал ее как историю очеловечивания Одиссея во время странствий (понял, что такое Родина, семья, жена)...
По радио вопрос к слушателям: “Давно ли вы распрощались с девственностью?” Вот уж нашли животрепещущий нерв родины! Н-да, как говорила Аня К., когда ей было 8 месяцев...
11 февраля. Камю: “любить — это согласиться стареть вместе”.
Вчера был А. Говорили о том, что “все золотовалютные резервы семьи уходят на лечение” (у них и у нас). Но юмор не спасает. Ведь мои лекарства подорожали на 36 процентов! Давление не могла ничем снять. Ночь не спала... как жить-дышать, не знаю...
Иногда утешает Платонов:
“ — Почему ты ни на кого не похож?
— Потому что мне трудно”.
Вечером позвонил Ю. Он весь в делах храма, вместо “умерла” говорит: “перешла к Господу”.
— А я как подумаю о смерти, так жалко... русский алфавит! Уж так я люблю родные буквы (писать их вручную и печатать тоже)! Толстой говорил перед смертью: только музыки жаль, а мне — алфавит.
Да, приходили еще Л. и Ш. Когда я предложила подарить им картину свою, они посмотрели на нее, как на пыль... Давно такого я не встречала!
Слава иногда ругает мои картины, даже и обидно бывает. “Для Ганса и Гретхен — в их спальню”. Мол, слащаво... Но даже он никогда не смотрел на картину, как на пыль!
Я раскрыла подаренную “Русскую кухню в изгнании” Вайля и Гениса.
— Добавить горсть каперсов. Что это?
— Смутно представляем.
— Как далеко вперед ушла молодежь! А я и смутно не представляю...
Ш.:
— Стулья купил прекрасные.
— Ты нас им представишь? (Слава)
Стихи Липкина: “Есть прелесть горькая в моей судьбе: Сидеть с тобой, тоскуя о тебе”.
Т. навещала родственника в психбольнице. Там в палате два Якубовича. Играют в “Поле чудес”, вырезая буквы из газет. Спорят, кто из них настоящий. Там же есть ангел с крыльями из ватмана (вырезал из санитарно-просветительного листка). Требует, чтобы к нему приходили исповедоваться.
12 февраля. Звонил С. Говорит, что песню “Калинка-малинка” написал пермяк. Я сразу:
— У скульптуры мишки возле органного зала посадим куст калины, куст малины. И будет памятник песне (там слова “Повстречала я медведя во лесу...”). А то что там сейчас: мишка рядом с оргАном — визуализация метафоры “Медведь на ухо наступил”...
Идеи памятников для Перми бесконечно рождаются в моей душе почему-то.
Три сестры на вокзале “Пермь-2”, где уходит в Москву “Кама” — три огромных хризантемы со склоненными головами, а листья-руки в Москву — в Москву... Или уж лучше три тени на стене вокзала (как предложила Оля Роленгоф, обсуждая со мной дороговизну металлических хризантем)?
Пастернак — “мы были музыкой во льду” — внутри стеклянного шара-льда, вырываясь...
Вообще сочинять литературные памятники — моя слабость. Например, Хлебников уверял, что между его глазами и буквами молнии проскакивали, когда он писал “Доски судьбы”. Тоже бы памятник хороший получился (молнии сделать с помощью элетромотора).
Нет Нобелевской премии по математике, потому что жена Нобеля сбежала с математиком.
Хорошо, что она один раз сбегала! А то бы вернулась, чтоб второй раз сбежать с химиком — не было и по химии. (Слава)
14 февраля. День святого Валентина.
Когда дочери жили с нами, я утром 14 февраля брала из холодильника кастрюлю, и в руку мне упало сердечко из бумаги. На сердечке: “Вас люблю”. Девочки написали за папу...
Слава за завтраком:
— Черный чай словно ласковую затрещину дает, от которой ты летишь в бодрость, а зеленый словно берет тебя за руку и ведет постепенно к бодрости: работай.
А вчера пробовал мамино вино из посылки:
— Мягкая лапа вина трогает сзади голову нежно.
16 февраля. Диктую мужу эти записи, пью антибиотики в полуторной дозе. Но болеть, лежать — это тоже жизнь. Можно немного чистить архивы, голубь утром воркует за окном, и капель, капель!
— И сопель, сопель! (Слава, змей)
Помогают слова Шварца из “Тени”: “Надо овладеть искусством пожимать плечами”.
Видела из кухни, что в новом доме, где весь первый этаж — офисы, заметены все лестницы сугробами. Значит, фирмы эти закрылись. Кризис...
Звонил В.:
— Говорят же, что единственное, что Богу удалось — это кошка.
— Будем мы еще рассуждать, что Ему удалось. Да кто мы такие? (Слава)
К. читал ответы детей о школе будущего. Один написал, что будут школы на пружинах, чтобы учиться и качаться.
У нашего подъезда матерятся подростки. Оля им:
— Соколы, что вы делаете? (Моя бабушка говорила “соколики”).
Позавчера на рынке видела продавщицу, читающую Токареву! Читают люди, как это чудесно.
Опечатка в моей книге: издевательства (вместо — издательства)...
18 февраля. Покупала картошку возле дома в киоске. Продавщица новая, меня не знает, но почему-то мне рассказала с волнением:
— Как сегодня я испугалась! Положила крупные купюры с десятками и думала, что потеряла!
Значит, есть потребность кому-то рассказать про свои тревоги — не только у писателей...
Фамиль (продавец на рынке):
— В налоговой девушка рвалась без очереди. Я спросил: “Совесть есть?” — “Только с гор спустился, а уже про совесть!”
Отношения в дружбе сложнее, чем в любви. В любви сходятся обычно противоположные натуры, а в дружбе — СХОДНЫЕ, отсюда ревность к успехам...
19 февраля. Всю ночь мирила Бродского и Кальпиди.
С утра Слава меня пристыдил: мол, Чехов был гораздо больнее в последние 5 лет и все равно писал так же много, а ты совсем расклеиваешься... Я потихоньку встала и начала печатать.
Тут позвонила мамочка, и мы долго убеждали друг друга, что надо жить, надо иногда выходить, хотя бы до почты... (и у нее, и у меня все во дворе: от магазина до сберкассы).
И обе хором:
— Вот будет теплее...
Слава брал талон в зубной клинике. Там одна бабушка говорит:
— Думала, умру этой зимой, но раз не умерла, то буду вставлять зубы.
— Он перед смертью сказал: “Все равно денег не платят”.
Сосед сегодня потребовал у нас взаймы 6 рублей! Во-первых, у нас нет. Во-вторых, что же это — он хочет нас бить и тут же просить денег! Я написала от стресса 5 петухов. Слава:
— Чем хороши петухи — никогда не требуют денег! А вот этот — белый — еще и даст тебе без отдачи 10 руб.
Но Ниночка! Не лагерь, не война! Надо написать на руке НЕ ЛАГЕРЬ. Написала. Живу дальше.
Позвонила О.:
— Я тебе зачитаю из газеты — пригодится для рассказа.
— Я не люблю газет!
— А Достоевский любил.
— Но я не Достоевский!
Слава:
— Нина, не сердись на нее! Если бы все были хорошие, не было бы сюжетов.
Вчера в сберкассу вошли 2 интеллектуальных мужчины, как минимум — профессора. Очки, утонченные лица, интеллигентная мимика. Встали за мной в очередь. Я обрадовалась: услышу что-то мудрое (наверное, о кризисе).
— Ну а она что?
— Забеременела от меня.
Был Валера — весь в белом (вместе с Л.). Принес три картонки со спичечный коробок и требует, чтобы я перешла на писание миниатюр. Пытает:
— В названии какого европейского города есть колокольный звон?
Я:
— Бонн.
Слава:
— Лиссабон.
Славу он обзывал поклонником епископа Гиппонского и думал, что всех озадачил, что никто не знает, что это св. Августин.
Я его попросила уйти. Что-то часто...
24 февраля. Сон. Мне надо в космос с командой лететь. Смотрю в зеркало и думаю: очень некрасивая, да ладно, сквозь скафандр не разглядеть.
Вчера мы видели нашу внучку Лидочку! Взяв ее на руки, я потеряла чувство реальности и стала вслух обещать:
У Пушкина определение гения (в придаточном предложении): “...тонкость редко соединяется с гением, обыкновенно простодушным, и с великим характером, всегда откровенным”.
26 февраля. Вчера умер Толя Черепанов, родившийся в удмуртской деревне, точнее — на полустанке, построенном рядом с очередным сталинским лагерем. Толя стал доктором наук, профессором, любимцем студентов и друзей. Я не встречала более счастливого человека! В мае 2007 года Толя вернулся из Англии. Мы собрались послушать его рассказ о поездке.
— Там повсюду доброжелательные лица, “сенкъю” на каждом углу. Но поскольку в Перми среди моих знакомых тоже такие отношения, я не удивлялся.
А я удивилась! В Перми среди моих знакомых не всегда, увы, такие отношения...
— Столько средневековья на квадратную милю я больше нигде не видел!
И повернувшись ко мне:
— Нина, ты должна это понять. Я хотя и физик, но настолько литературный мальчик! Темзу я понял по Джерому, как ранее в Париже, куда ни идешь — это Дюма, Гюго, Сименон.
Каждый писатель тут бы выпил от счастья, поэтому я выпила глоточек хереса, привезенного Толей из Лондона.
Возможно, внутри Толи сидел писатель. Он так пересказывал все, что подлинность интонации не вызывала сомнений, а вызывала восторг всегда, даже в мелочах. Помню рассказ о том, как в студенческие годы Толя встретил в винном отделе преподавателя КПСС, который заговорил с ним в ленинской манере:
— Что, товарищ Черепанов, винца решили выпить? Очень правильное решение!
На моем юбилее Толя уже чувствовал себя не очень хорошо, рано ушел, рассказав к слову историю про свое первое причастие (в 3 года, кажется?):
— И тут мне так понравился кагор, что я сказал батюшке: “Еще хочу!”
В один из последних вечеров его жена красавица Ванда предложила нам всем погадать по книге Баха. Я загадала про соседа: для чего он послан. Выпало: “Найди свою силу и стань тем центром, вокруг которого вращается твое время”. И не записала, что Толе выпало.
Теперь это не важно...
Важно только, чтобы Господь упокоил и спас Толину душу.
2 марта. Мой сон. Вспышка работорговли. Мы идем мимо рабов, приготовленных к продаже. Женщина в кандалах с ребенком закрыта полупрозрачной сеткой. И такое меня охватывает возмущение, что все вернулось в прошлое и никакого прогресса нет!
(Меня страшно волнует, что в России каждый день огромное число людей воруют и продают в рабство. Просто жить не хочется от одной этой мысли).
Внуки привезли Славе на день рождения свои рисунки.
Приезжал Сеня с женой и внуком Мишей. “По поручению всего человечества” поздравил Славу и вручил ему транзистор, настроенный на радиостанцию “Орфей”. У Миши (6 лет) тоже был подарок — песня “Сидели два медведя на ветке золотой, один сидел как следует, другой махал ногой” — на мотив “На Муромской дорожке”. Эти бедные медведи упали, лежали в больнице, потом в могиле... Слава не мог этого вынести и сочинил еще один куплет:
— И встали два медведя
Из ямки золотой.
Один пошел как следует,
Другой махал ногой.
Мне эта песня вмиг стала очень дорога, потому что... когда я иду и что-то горячо обсуждаю, то могу и сумкой взмахнуть.
— Этот фломастер не надо ломастер! (Слава внукам).
Космическую пиццу опять развозили, в т.ч. с градом. Тут же сочинили с дочерьми фантастический рассказ о войне разумных динозавров, закончившейся их гибелью. Они друг на друга направляли астероиды, изменяя их орбиты, и перестарались. Оставили нам письмо в виде генетического кода в любом семечке ромашки. Космонавты производили с ней опыты в невесомости. Произошла вспышка на Солнце. И на листьях ромашки проявились странные белые значки. Когда расшифровали, прочли: “Мои далекие друзья во времени! Мы погибли от астероида, потому-то и потому-то...”.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги