Оборванная связь

Глава 16 Два брата

Я появился на условленном месте — в выжженном кратере от древнего магического взрыва, где даже адский ветер выл по-особенному, заглушая любые посторонние звуки. Воздух здесь вечно дрожал от остаточной энергии, маскируя любые всплески магии. Идеально для тайной встречи.

Белет уже ждал. Он стоял спиной ко мне, глядя на багровую реку лавы внизу, но в его осанке не было привычной застывшей скорби. Он был напряжён, как тетива, каждое движение отточено и экономично. От него исходило едва сдерживаемое сияние силы — не демонстративное, а глухое, как рокот подземного толчка.

Я подошёл, и гравий скрипнул под сапогом. Он обернулся.

И я чуть не попятился. Не от угрозы. От перемены.

— Брат, — сказал я, не скрывая лёгкого изумления. — Да ты… ожил, я смотрю.

«Ожил» — было слабым словом. Он не просто вышел из тени. Он будто сбросил с себя двухсотлетний каменный саван. Лицо было тем же — резкие черты, бледная кожа. Но теперь в нём была жизнь. Суровая, сосредоточенная, заряженная холодной яростью, но жизнь. А глаза… Золотые глаза, которые все эти века были похожи на потухшие угли, теперь горели. Не тёплым огнём любви, каким горели когда-то при виде Марии. А холодным, неумолимым пламенем решимости. Они сверкнули на меня, оценивающе, за долю секунды сканируя на предмет ран, лжи, слабости.

— Я никогда не был мёртв, — отрезал он, и голос его был низким, вибрирующим от сдерживаемой мощи. — Меня просто… усыпили ложью. А ложь, как выясняется, имеет свойство рассыпаться. Что у Ягини?

Его вопрос был выстрелом. Прямым, без предисловий. Он не спрашивал, как я, что делал. Его интересовал только один объект во всём мироздании.

— Жива, — ответил я так же коротко. — В её доме. Под защитой леса и самой старухи. Выглядит… не важно. Она сама себя изувечила, Белет. Закупорила все каналы, выжгла силу. Ягиня сказала — «кощунство над самой собой». Сейчас её по кусочкам собирает.

Я видел, как его челюсть напряглась. В глазах пламя колыхнулось, стало жарче.

— Отец, — прошипел он одним словом, в котором была вся ненависть вселенной.

— Не только, — возразил я. — Она сама. От боли. Чтобы не чувствовать. Ягиня пробивает завалы, но это медленно. Очень.

— Она в безопасности? — его следующий вопрос прозвучал ещё резче.

— Пока да. Ягиня — крепкий орешек. И лес её слушается. Да и отец, похоже, пока не знает, где она. Или делает вид, что не знает.

Белет кивнул, переваривая информацию. Он снова повернулся к пропасти, сжав руки за спиной.

— Я нашёл кое-что в архивах, — сказал он после паузы. — Вырезанные страницы из журнала порталов за тот день. Отец открыл не один, а два портала. Один — якобы на Бастион. Второй… вел в нейтральную буферную зону на краю Мира Снов. Идеальное место, чтобы спрятать кого-то, не убивая. Или чтобы инсценировать смерть.

Он обернулся ко мне, и в его взгляде была ледяная ясность стратега.

— Он планировал это. Долго. И ему нужны были мы оба — живыми, но сломленными. Она — чтобы я был управляем. Я — чтобы у неё не было надежды искать помощи здесь. Разделяй и властвуй. Классика.

— Зачем? — вырвалось у меня. — Чтобы ты женился на какой-нибудь Баальской стерве и укрепил союз?

— Возможно. Или чтобы я стал идеальным, безэмоциональным орудием. Наследником без слабостей. А она… она была самой большой слабостью. — Он произнёс это с такой горечью, что стало ясно: он до сих пор винит себя.

— Что дальше? — спросил я.

— Дальше… мы продолжаем копать. Ищем того, кто резал страницы, кто готовил «тело». Ищем способ доказать ложь. А ты… — он посмотрел на меня, и в его взгляде впервые за эту встречу мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее благодарность. — Ты стережёшь её. Любой ценой. Если отец нащупает нить… ты должен быть быстрее. Увести её. Спрятать. Даже от Ягини, если придётся.

— Понял, — кивнул я. Это была не просьба. Это был приказ. И я был готов его выполнить. «Увести её». От мысли о том, чтобы снова видеть её испуганные глаза, сводило желудок. Но ради брата… и ради неё самой.

— И, Волот… — он снова стал ледяным и отстранённым. — Не позволяй себе… сближаться. Она не твоя. И не будет. Даже если я… даже если я не смогу.

Этот удар был низким и точным. Он знал меня лучше, чем я сам себя. Видел тот странный, защитный инстинкт, что проснулся во мне при виде её страдания.

— Не беспокойся, — пробурчал я, отводя взгляд. — У меня на неё других планов нет. Слишком много мороки.

Он не поверил. Но кивнул.

— Хорошо. Следующий контакт — через три дня. На том же канале. Если что-то случится — выходи на связь немедленно.

Он не стал прощаться. Просто сделал шаг назад, и пространство вокруг него исказилось, сгустившись в тёмную, беззвучную точку, которая тут же схлопнулась. Он исчез, как и появился — без помпы, эффективно.

Я остался один в кратере, под вой ветра, пахнущего пеплом. «Ожил». Да, ожил. И теперь этот оживший демон с холодным огнём в глазах был, пожалуй, опаснее того, прежнего, сгорбленного от горя. Потому что теперь у него была цель. И ничто — ни отец, ни целые миры — не должно было встать у него на пути.

А мне предстояло охранять его цель. Ту самую, что боялась даже моего взгляда. Ирония, блин, адская. Я плюнул в раскалённый гравий и направился прочь, чтобы снова раствориться в тенях на границе её нового, хрупкого мира.

Я стоял в кратере ещё несколько мгновений после ухода Белета, впитывая его последние слова. «Кто готовил тело?» Этот вопрос висел в воздухе, ядовитый и неотступный. Фальшивка должна была быть безупречной. Достаточно убедительной, чтобы обмануть не только глаза, но и, как мы теперь знали, ощущения. Чтобы Белет поверил в разрыв связи. Это требовало не просто иллюзиониста. Это требовало мастера высочайшего уровня. Некроманта? Или, что более вероятно, специалиста по живой иллюзии, по работе с самой тканью реальности и восприятия.

В памяти всплыло одно имя. Одно, от которого даже у меня, видавшего всякое, по спине пробежал холодок. Имя, которое не произносили вслух без крайней нужды. Оно приходило на ум сразу, но я отгонял его, потому что сама мысль о причастности этого существа к интригам отца делала ситуацию в тысячу раз опаснее.

Мал'кор.

Не демон. Не некромант в привычном смысле. Древняя сущность, порождение самой первобытной Тени, что существовала ещё до разделения миров. Его называли Плетальщиком Реальности, Скульптором Забвения. Он не воскрешал мёртвых — он создавал совершенные, наделённые нужными свойствами копии из тьмы, пепла и чужих воспоминаний. Его творения были настолько реальны, что могли обмануть даже богов. Говорили, он брался за работу только за непомерную плату — не золотом или душами, а фрагментами уникальных реальностей, редкими эмоциями или… исполнением одного, непредсказуемого желания в будущем.

Если отец нанял Мал'кора… это означало, что он был готов заплатить любую цену. И что фальшивка была не просто куклой. Она могла нести в себе отголоски истинной сущности Марии — достаточно, чтобы на мгновение обмануть даже чувство Белета. А потом — рассыпаться в прах, оставив после себя лишь леденящую пустоту разрыва, которую отец, возможно, усилил своим вмешательством.

Мысль была чудовищной. Мал'кор не был союзником. Он был стихийным бедствием в облике разумного существа. Его привлечение означало, что Артамаэль не просто хотел контролировать сына. Он играл с силами, которые могли выйти из-под контроля и поглотить всех. Включая его самого.

Мне нужно было проверить эту догадку. Но как подступиться к Мал'кору? Он обитал в Бездонных Лабиринтах, на краю небытия, куда не ступала нога даже самых отчаянных демонов. И он не терпел непрошеных гостей.

Я выругался сквозь зубы, развернулся и пошёл прочь от кратера. Сначала — к своим источникам в Нижнем Городе. К тем, кто торгует сплетнями и тёмными знаниями. Нужно было узнать, не было ли слухов о том, что Артамаэль в последние века обращался к Плетальщику. Любая зацепка, даже самая тонкая. А потом… потом, возможно, придётся рискнуть. Потому если это правда, то Мария в опасности не только от отца. Сам факт её существования, её подлинная душа, могли быть тем самым «непредсказуемым желанием», которое Мал'кор заложил в свою цену. И кто знает, когда и как он решит это желание исполнить.

Мысль пронзила сознание, как ледяная стрела, выбив воздух из лёгких. Я замер посреди выжженного кратера, не чувствуя ни адского жара, ни воя ветра.

Плата.

Артамаэль, мой отец, хладнокровный стратег, всегда платил тем, что ему не принадлежало. Чужими жизнями, чужими душами. Но эта работа… создать две безупречные фальшивки, способные обмануть сына-князя и саму ткань связи пары… это была работа невероятной сложности. Цена должна была быть соответствующей.

Что у отца было такого, что могло заинтересовать Мал'кора? Не власть, не территории. У Плетальщика Реальности всего этого в избытке.

А что, если платой был не предмет, а… событие? Уникальное. Сильное. Насыщенное болью и крахом надежд.

И тут всё встало на свои места с чудовищной, беззвучной ясностью.

Сначала — смерть их ребёнка. Непредвиденная, трагическая, но настоящая. Удар, сокрушивший их обоих. Боль, которую невозможно подделать.

А потом, спустя совсем немного времени — иллюзия смерти Марии. И Белета. Двойной удар, нанесённый по ещё незажившей ране. Убедительный именно потому, что боль от первой потери была свежа и реальна.

Чёрт.

Платой Мал'кору был не просто «их ребёнок» как абстракция. Платой была сама эта последовательность трагедий. Чистая, концентрированная драма крушения любви, семьи, будущего. Отец подарил Плетальщику это событие — во всей его эмоциональной полноте — как материал, как вдохновение, как плату за услугу. «Вот, смотри, какая красивая, симметричная катастрофа. Сначала настоящее горе. Потом — иллюзия, делающая его абсолютным. Возьми это. Используй. Сотвори для меня ложь, достойную такой правды».

От этой мысли стало физически тошно. Это было извращённо гениально. И абсолютно в духе Артамаэля. Он не просто убивал. Он использовал. Даже горе собственного сына и его жены было для него лишь валютой, разменной монетой в большой игре.

И Мал'кор, существо, ценящее именно такие изощрённые паттерны страдания, мог согласиться. Он мог вплести отголоски той настоящей боли в свои фальшивки, сделав их неотличимыми. А может, и не просто отголоски… Может, он привязал свою иллюзию к этой реальной трагедии, сделав её якорем.

Значит, теперь, когда ложь трещит… эта привязка могла вести себя непредсказуемо. Боль от потери ребёнка, которая всегда была в Марии, могла теперь резонировать с остатками магии Мал'кора. Могла усиливаться. Искажаться. Или наоборот — стать ключом к разгадке.

Мне нужно было срочно поговорить с Белетом. Но не по каналу. Лично. И осторожно, чтобы не добить его этой догадкой. И… Боже, Мария. Она только начала прикасаться к той боли. Что, если прикосновение Ягининой силы к её завалам разбудит не только её собственную силу, но и этот вплетённый, чужеродный отклик?

Я выругался, уже не сдерживаясь, и рванул с места. Нужно было двигаться. Быстрее. К своим информаторам — проверить догадку о сделке. А потом… потом, возможно, к Ягине. Предупредить. Чтобы она была готова к тому, что в ранах Марии может быть не только её собственная скорбь, но и отравленный след древней, бездушной магии.