Оборванная связь

Глава 31 Тайна, ставшая явью. Двойная радость

Два месяца пролетели как один странный, яркий, сумасшедший сон. Подготовка к свадьбе, которая должна была затмить даже самые пышные адские торжества прошлого, поглощала всё время. Белет был погружён в это с головой — выбирал вина, утверждал списки гостей (отсекая ядовитые взгляды недоброжелателей), проверял безопасность. Это был его способ строить наше «после». Способ быть уверенным, что всё будет идеально.

Сегодня был день первой примерки платья. Белет проводил меня до дверей мастерской главного портного Ада, Мал'Зиара, существа, чьи пальцы могли выткать паутину из лунного света и выковать кружево из теней. Он хотел зайти, но я остановила его рукой на груди.

— Нет-нет, — сказала я, притворно-строго поднимая палец. — По традиции. Жених не должен видеть платье до самого дня. И тем более видеть, как его перешивают сто раз.

Он усмехнулся, этот редкий, лёгкий изгиб губ, который заставлял всё внутри меня таять.

— Как скажешь, моя госпожа. Но если этот Мал'Зиар хоть одним булавочным уколом…

— Он не посмеет, — перебила я, целуя его в щёку. — Иди, занимайся своими княжескими делами. Я сама справлюсь.

Он ушёл, оставив после себя шлейф тёплой уверенности. Я вздохнула и вошла в мастерскую.

Платье висело на манекене, и я замерла. Оно было… не от мира сего. Тёмно-серебристая ткань, похожая на жидкую ртуть, переливалась всеми оттенками ночи, от сизого до чернильного. Вышивка из микроскопических чёрных жемчужин и серебряных нитей складывалась в узоры, напоминающие созвездия нашей первой встречи. Оно было одновременно строгим и невероятно соблазнительным.

Но когда я надела его, стоя перед огромным зеркалом из отполированного обсидиана, стало ясно — что-то не так. Мал'Зиар, маленький, сухонький демон с огромными, как у совы, глазами за толстыми линзами, забегал вокруг меня, похлопывая по ткани и бормоча проклятия на забытом языке.

— Хм… леди Мария… мы, наверное, мерки не так сняли… э-э-э… — он теребил свою острую бородку, его взгляд беспокойно скользил по моей фигуре, задерживаясь на талии и ниже. — Так, ну-ка сюда, заново измеряем! Будем перешивать! У нас две недели до свадьбы!

Я позволила служанкам-бесёнкам осторожно снять платье и осталась в тонком нижнем белье перед зеркалом. И тогда, в отражении, я наконец позволила себе увидеть.

Я уже знала. Знание жило во мне тёплым, тихим комочком тайны. Но я избегала смотреть, отвлекалась на суету, носила свободные туники. Сейчас же, в холодном свете магических кристаллов мастерской, это было невозможно игнорировать.

Мой живот. Низ живота, который раньше был плоским, теперь имел лёгкую, но несомненную округлость. Едва уловимый, но для меня — очевидный изгиб. Если верить Ягине (а она никогда не ошибалась в таких вещах), то почти три месяца. Я невольно положила на него ладонь, чувствуя под кожей не просто себя, а его. Или её.

Я улыбнулась своему отражению. Тайно, по-детски счастливо. Это была моя тайна. Наша с ребёнком. Пока.

— Леди? — тихий, почтительный голос портного вывел меня из задумчивости. Мал'Зиар подошёл совсем близко, его огромные глаза за стёклами были полны не профессиональной досады, а… понимания? Он наклонился, чтобы поправить сантиметровую ленту у моих бёдер, и прошептал так тихо, что слова были похожи на шелест шёлка: — Леди, вы…?

Я встретилась с ним взглядом в зеркале. В его взгляде не было праздного любопытства. Была осторожность мастера, который должен знать, чтобы выполнить работу безупречно. И что-то вроде… древней, демонической почтительности к тайне продолжения рода.

Я медленно кивнула, не отводя взгляда.

— Да, — прошептала я в ответ. — Но никому ни слова. Ни единого намёка. Это пока… самая большая тайна. Платье должно это скрывать. Идеально скрывать. Понял?

Мал'Зиар выпрямился, и на его обычно озабоченном лице появилось выражение почти благоговейной серьёзности. Он поклонился, низко и глубоко.

— Будет исполнено, ваша светлость. Мои иглы и нити станут вашей лучшей охраной. Никто не увидит. До того дня, когда вы сами пожелаете открыть миру это чудо.

Он взял сантиметровую ленту и с новой, сосредоточенной тщательностью принялся снимать мерки, уже зная, что шьёт не просто свадебное платье. Он шил тайну. Колыбель для новой жизни и щит для неё же. А я стояла перед зеркалом, гладя ладонью едва заметный изгиб, и улыбка не сходила с моих губ. Скоро, очень скоро, мне придётся сказать Белету. Но не сегодня. Сегодня эта тайна была только моей. И в ней было тихое, безудержное счастье.

Я вышла из мастерской, и волна усталости накрыла меня с головой. Не просто физической — это было глубинное, гормональное изнеможение, смешанное с нервным напряжением от необходимости хранить тайну. Я накинула поверх своего обычного платья большую, мягкую, просторную кофту из шерсти — она скрывала очертания фигуры и давала ложное чувство защищённости.

Я шла по длинному, прохладному коридору цитадели, уже мечтая о кровати, как вдруг из тени арки вышел он.

— Любовь моя.

Его голос, низкий и тёплый, разлился по камням, заставив меня вздрогнуть. Я обернулась и улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка была естественной.

— Да, любимый.

Он подошёл и прижал меня к себе, обняв поверх кофты. Его объятия были твёрдыми, надёжными, но в них всегда была какая-то опасливая нежность, будто он боялся сломать хрустальную вазу. Он отстранился, чтобы посмотреть на моё лицо, и его золотые глаза тут же сузились, поймав что-то не то.

— Маш… ты бледная. — Его пальцы коснулись моей щеки. — Что случилось? Портной? Он тебя расстроил?

— Нет, нет, — поспешно заверила я, делая шаг назад, но он не отпускал. — Просто устала. Бесконечные примерки, булавки… Всё хорошо, правда.

Но он не слушал. В его взгляде читалось то самое, знакомое мне упрямство князя, который уже принял решение. Прежде чем я успела что-то возразить, он резко, но аккуратно подхватил меня на руки. Я вскрикнула от неожиданности, обвив его шею.

— Белет!

— Ты голодная, — заявил он без тени сомнения, неся меня по коридору в сторону личных покоев, а точнее — в небольшую уютную столовую, которую мы использовали, когда не было официальных приёмов. — Наверняка весь день возилась с платьем и ничего не ела. Нельзя. Сейчас подадут. Мясо, суп, что-нибудь сытное.

Он вошёл в столовую, где в камине уже потрескивали поленья, и усадил меня в мягкое кресло во главе стола, как какую-то драгоценность, которую нужно беречь. Я не могла не хихикнуть, несмотря на усталость и подступающую тошноту. В этом — в его мгновенной, властной заботе, не терпящей возражений — был весь он. И Белет, и Белиал. Его глаза сияли удовлетворением от того, что он «исправляет ситуацию», что он может меня накормить и защитить.

И почти сразу, словно они ждали этого момента, слуги внесли подносы. И не просто тарелки. Целый пир. Тяжёлое, пряное жаркое из мяса адского быка с дымным ароматом, густой крем-суп с чем-то, отдававшим серой, тушёные грибы с резким, терпким запахом, острые закуски… Запахи, обычно возбуждавшие аппетит, ударили мне в нос единой, чудовищно густой волной.

Мой желудок, и без того неспокойный, сжался в тугой, болезненный комок. Слюна обильно наполнила рот, но не от голода, а от стремительно накатывающей дурноты. Я побледнела ещё сильнее, чувствуя, как холодный пот выступает на спине.

— Маш? — его голос прозвучал прямо рядом. Он сел рядом, его бровь была поднята в вопросе. Он отодвинул тарелку с дымящимся жарким ко мне. — Попробуй. Это тебе понравится.

Я посмотрела на сочный, розоватый кусок мяса, от которого шёл пар, и ком в горле стал реальным, физическим, перекрывая дыхание.

— Эм… — я откашлялась, отодвигаясь от стола. — Не… не хочу есть. Я пойду… эм… спать! Да. Очень устала. Вот, — я схватила со стола кубок с простой водой и сделала маленький, жалкий глоток, — водички глотнула. Больше не хочу. Спасибо.

И, не дожидаясь его реакции, я поднялась и быстрыми, семенящими шагами засеменила к двери, ведущей в коридор к нашим покоям. Ком в горле подкатывал с новой силой, мир начал слегка плыть.

— Мария! — его голос прозвучал сзади, не грозно, а с беспокойством и лёгким укором.

Я не обернулась, только махнула рукой, уже почти выскальзывая в коридор.

— Не-не, я просто правда спать! Обещаю!

И я почти побежала по знакомому пути к спальне, одной рукой прижимая кофту к животу, другой — к губам, боясь, что вот-вот не сдержусь. Мысли неслись вихрем: «Слишком поздно скрывать… Он заметил… Он обязательно всё поймёт… или заставит врача… О, Боги…».

Но сильнее страха было другое чувство — непреодолимое, животное желание добраться до безопасного уединения, где можно наконец расслабиться и отдать должное этому маленькому, капризному существу внутри, которое так ясно давало о себе знать.

Мысль о долгом коридоре до спальни показалась невыносимой. Тело, предательски слабеющее и сотрясаемое спазмами, отказывалось слушаться. В глазах потемнело. Оставался только один выход — короткий, отчаянный, на последних крохах магии рванула рукой в сторону, не думая о точности, о силе, только о направлении — ванная, рядом, безопасно. Воздух с хрустом разорвался прямо передо мной, обнажив знакомые плитки и блеск никелированных кранов.

Бежать не было сил. Я просто шагнула в этот разлом и рухнула на колени перед унитазом, едва успев откинуть крышку. Портал захлопнулся за мной, изолируя от всего мира.

И тут всё, что копилось весь день — напряжение, тайна, резкие запахи еды, эта всепоглощающая усталость — вырвалось наружу. Спазмы сдавили желудок, и я отдалась им, беззвучно, мучительно, чувствуя, как слёзы сами катятся из глаз от физической слабости и морального истощения.

Я не слышала, как дверь в ванную открылась. Не сразу. Я услышала лишь наступившую тишину после очередного приступа и почувствовала на своей спине, сквозь ткань платья и кофты, тепло огромной ладони. Она легла тяжело, но нежно. Потом я услышала его голос. Не громкий. Не требовательный. Глухой, полный такого шока и осознания, что от него повеяло ледяным холодом.

— Мария…

Я не могла обернуться. Не могла говорить. Я просто сидела на холодном кафеле, обхватив себя руками, дрожа всем телом. Он не спрашивал. Он уже понял.

Он опустился рядом со мной на колени, не обращая внимания на лужу на полу, на моё жалкое состояние. Его руки, осторожные, как будто я была из хрусталя, обняли меня, прижали к своей груди. Я почувствовала, как он дрожит. Сильный, могущественный князь Ада дрожал, как тростник на ветру.

— Почему… — его голос сорвался на шёпот прямо у моего уха. — Почему ты не сказала?

В этом не было упрёка. Была боль. Боль от того, что его отстранили от самого главного. Боль от понимания, через что я прошла в одиночку.

Я наконец смогла повернуть голову, уткнуться лицом в его шею. Его кожа пахла им, домом, и это был единственный якорь в этом море тошноты и страха.

— Боялась, — прошептала я, и голос мой был хриплым, разбитым. — Боялась сглазить. Боялась, что это… мираж. После того раза… Боялась, что ты… что ты будешь слишком опекать, что отменишь свадьбу, что… — Я замолчала, снова сглотнув подкативший ком.

Он отстранился, взял моё лицо в свои огромные ладони, заставил посмотреть на себя. В его золотых глазах бушевала буря. Страх за меня, ярость на себя, за то, что не заметил, и какое-то новое, дикое, первобытное чувство — трепет, благоговение.

— Дурочка, — прошептал он, и в этом слове была вся вселенская нежность. — Моя безумная, храбрая дурочка. Я отменю всё на свете, если это будет нужно для тебя. Для вас.

Он произнёс «вас». И это слово прозвучало для меня громче любого признания в любви. Он уже принял. Уже поверил. Уже любил.

— Сколько? — спросил он тихо, его большой палец осторожно стёр слезу с моей щеки.

— Почти… три месяца, — выдохнула я. — Ягиня догадалась. Мал'Зиар догадался. Только ты… ты не видел.

Он закрыл глаза, и по его лицу пробежала судорога боли. Потом он открыл их снова, и в них уже горела стальная решимость.

— Больше ты не будешь одна ни в чём. Ни секунды. — Он легко, как перышко, поднял меня на руки, прижимая к себе. — Сейчас тебе нужны покой, вода и что-то очень лёгкое. А завтра… завтра мы начнём всё планировать заново. Уже для троих.

Он нёс меня в спальню, и я, обессиленная, но наконец-то по-настоящему спокойная, прижалась к нему. Тайна была раскрыта. И вместо страха пришло облегчение. Теперь мы будем нести это бремя — нет, это чудо — вместе.

Он уложил меня на кровать, заботливо укрыл одеялом, принёс кубок прохладной воды с каплей успокаивающего эликсира. Его движения были точными, выверенными, но в них сквозила какая-то новая, непривычная осторожность, будто он имел дело не со мной, а с драгоценной, хрупкой реликвией.

Потом он сел на край кровати, долго смотрел на меня, и в его глазах плясали тени — от тревоги к изумлению, от ярости (на себя, на весь мир) к чему-то нежному и растерянному. Наконец, он медленно, почти с благоговением, протянул руку. Его ладонь, широкая и сильная легла мне на живот.

Его прикосновение было тёплым, бережным. Он не давил, просто накрывал, как будто пытался почувствовать, уловить малейшую вибрацию, доказательство. Я видела, как его взгляд сфокусировался где-то вдаль, и в нём загорелся тот самый, стальной, княжеский огонь — огонь абсолютной воли и готовности к разрушению.

— Я сожгу весь Ад, если потребуется, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово казалось высеченным из гранита. — Но он родится. И он будет… нет. Он станет самым сильным. Самые лучшие маги, самые мудрые наставники, самые крепкие стены… Никто и ничто не коснётся его. Никогда.

В его голосе не было бахвальства. Была клятва. Клятва демона, который только что обрёл самое ценное и тут же осознал всю бездну уязвимости, что это принесло. Он уже выстраивал в голове крепости, набирал легионы, придумывал заклинания защиты. Это был его способ любить. Через абсолютный, тотальный контроль и готовность к войне.

И от этого абсурда — сжигать Ад ради одного, ещё не родившегося малыша — у меня вырвался тихий, счастливый, немного истеричный смешок. Хихиканье, которое перешло в лёгкий, дрожащий смех. Я положила свою руку поверх его.

— Или она, — прошептала я, глядя на его ошеломлённое лицо. — И ей, возможно, не понадобятся крепости и легионы. Ей может понадобиться… не знаю, сад. Или библиотека. Или просто папа, который не станет жечь целые измерения из-за её ссадины на коленке.

Он замер, и его грозное, сосредоточенное выражение сменилось растерянностью. Он, ведавший легионами и вершивший суд над князьями, явно не думал о таких мелочах, как «сады» и «ссадины на коленке». Потом уголки его губ дрогнули, и он тоже тихо, неуверенно рассмеялся. Звук был грубоватым, непривычным, но искренним.

— Сад… — повторил он, как будто пробуя на вкус это странное, мирное слово. — Хорошо. Будет и сад. Самая защищённая оранжерея во всех мирах. С колючими розами, которые будут кусать любого, кто подойдёт слишком близко. И с фонтаном из нектара.

Я закатила глаза, но улыбка не сходила с моего лица.

— Видишь? Ты уже всё планируешь. А он или она, возможно, просто захочет плескаться в луже.

Он нахмурился, явно представляя эту ужасную картину — наследник княжеской крови в луже. Но потом его взгляд снова стал мягким. Он наклонился и прижался лбом к моему животу, туда, где лежала его рука.

— Родись здоровым, — прошептал он, и это уже была не клятва владыки, а молитва отца. Самый простой и самый главный заказ. — А всё остальное… я обеспечу. Сады, крепости, библиотеки… и право пачкаться в лужах, если очень захочется.

Я провела пальцами по его тёмным волосам, чувствуя, как впервые за долгие недели тревога окончательно отпускает. Он знает. Он принимает. И он, со всей своей демонической прямолинейностью и готовностью к сверхзащите, уже любит этого малыша. Сильнее, чем целый Ад, который он так легко обещал спалить дотла. И в этом была наша, странная, прекрасная, новая реальность.

Токсикоз оказался моим личным, маленьким адом внутри большого. Он приходил не по расписанию, а по какому-то своему, изощрённому капризу. По шесть раз на дню. Иногда больше. Он высасывал из меня все силы, оставляя после себя только дрожащую, бледную, зелёную от тошноты тень. Я пыталась шутить, что малыш просто активно осваивает демонические черты — буйный нрав и полное неуважение к распорядку.

Но Белет не смеялся.

Он вынес это день. Два. На третий его терпение, и без того натянутое, как тетива, лопнуло.

Это случилось после особенно тяжёлого утра. Я только-только выползла из ванной, едва переставляя ноги, и рухнула на кровать, чувствуя, как комната плывёт. Он сидел рядом, его спина была напряжена до каменной твёрдости. Он молча наблюдал, как я пытаюсь сделать глоток воды, и моя рука дрожит так, что половина проливается на простыни.

— Мария… — его голос прозвучал хрипло, сдавленно. Он взял кубок из моих слабых пальцев и поставил на тумбочку. — Это… это слишком.

Я попыталась улыбнуться, но получилась лишь жалкая гримаса.

— Всё нормально, любимый. Так бывает. Говорят, это к сильному ребёнку…

— НИЧЕГО не нормально! — он вскочил с кровати, и его фигура, казалось, заполнила собой всю спальню. В его глазах бушевала буря из страха, ярости и беспомощности. — Ребенок… наш ребенок… он тебя изводит. Он высасывает из тебя жизнь! Ты стала похожа на тень! На призрак! Я не могу… — его голос сорвался, и он сжал кулаки так, что кости затрещали. — Я не могу на это смотреть!

— Белет! — попыталась я призвать его к порядку, но сил на твёрдость не было. — Это пройдёт. Скоро. Все через это проходят…

— Нет! — он перебил меня, и в этом слове была вся его княжеская, не терпящая возражений воля. Он подошёл, наклонился надо мной, и в его золотых глазах я увидела не просто заботу. Я увидела панику. Глубокую, животную панику того, кто теряет контроль над самым дорогим. — Я зову врача. Самого лучшего. Я вытащу кого-нибудь из глубин лечебных чертогов Люцифера. Они найдут способ. Они обязаны.

— Не надо врачей! — прошептала я, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Я боялась вмешательства. Боялась, что какие-то странные адские зелья или магии навредят малышу. Боялась, что это признание слабости как-то повлияет на… на всё.

Но он уже не слушал. Он отступил на шаг, его лицо стало маской ледяной решимости.

— Я всё сказал, Мария. — Его голос был низким, вибрирующим от сдерживаемых эмоций. — Я не могу тебя потерять. И его тоже. Я не буду сидеть сложа руки и смотреть, как ты таешь на глазах. Если этот… этот процесс угрожает тебе, то он должен быть остановлен. Изменён. Контролируем. Я не позволю тебе страдать.

Он развернулся и тяжело зашагал к двери. В его уходе не было злости на меня. Была та самая, всесокрушающая решимость действовать, которая когда-то сделала его князем. Только теперь её целью была не победа в войне, а победа над утренней тошнотой его жены. Абсурдно. Страшно. И безумно трогательно.

Я осталась лежать, чувствуя, как слёзы — уже не от тошноты, а от этой смеси истощения, страха и странного облегчения — катятся по вискам. Он не выдержал. Его защитные инстинкты, обострённые до предела, требовали действия. И он действовал. По-своему. Грубо, властно, без вариантов.

Я прижала руку к животу.

— Слышишь? — прошептала я нашему маленькому деспоту. — Твой папа объявляет войну твоим капризам. Тебе придётся сдаться. У него… очень хорошие маги.

И, закрыв глаза, я сдалась сама. Потому что, возможно, он был прав. Возможно, одной силы воли и надежды на «скоро пройдёт» было недостаточно. И если в этом странном, жестоком, прекрасном мире Ада был хоть один способ облегчить эту пытку и не навредить тебе, малыш, то Белет найдёт его. Даже если для этого ему придётся перевернуть все лечебные чертоги вверх дном.

Врач прибыл через несколько часов. Он был не похож на придворных лекарей в вычурных мантиях. Это было высокое, сухое существо в простых серых одеждах, с лицом, напоминающим вытянутую маску из слоновой кости, и глазами цвета мутного янтаря, в которых плавали странные, геометрические зрачки. От него веяло не магией силы, а магией порядка, холодной и безличной. Он представился тихим, монотонным голосом: «Эмрис, из Чертогов Очищения».

Белет стоял у двери, как грозная статуя, скрестив руки на груди. Его взгляд был прикован к каждому движению Эмриса, обещая неземные муки, если что-то пойдёт не так.

Эмрис не обращал на него внимания. Он велел мне лечь, расставил по комнате несколько прозрачных, дымчатых кристаллов, которые начали тихо гудеть, создавая в воздухе ощущение стерильной, вибрирующей пустоты. Потом он подошёл ко мне. Его пальцы, длинные и холодные, как прутики инея, легли мне на лоб, на виски, на пульс на шее. Я вздрогнула от прикосновения, но Белет только напрягся, не двигаясь с места.

Наконец, Эмрис опустил руки мне на живот. Он не щупал, а скорее сканировал. Его пальцы едва касались ткани моего халата, но я чувствовала под кожей странное, щекочущее холодом течение энергии. Он водил руками несколько минут, его янтарные глаза были закрыты, лицо — совершенно бесстрастным.

Потом он отстранился. Кристаллы перестали гудеть. Тишина в комнате стала оглушительной.

Эмрис повернулся сначала ко мне, потом — к Белету. Его голос по-прежнему был монотонным, лишённым каких-либо эмоций, что делало его слова ещё более ошеломляющими.

— Так, посмотрим… — он сделал небольшую паузу, будто сверяясь с внутренними данными. — Физическое истощение значительное. Энергетические резервы матери на пределе. Причина… — он снова положил холодную ладонь мне на живот, и на этот раз его безликое лицо дрогнуло — едва заметное движение бровей, которое у обычного человека было бы изумлением. — … нестандартная. Обычный токсикоз, даже у пар со смешанной кровью, редко бывает настолько изнуряющим. Но в вашем случае… он просто вдвойне отыгрывается на вас.

Он убрал руку и посмотрел прямо на меня, а потом перевёл взгляд на Белета, чьё лицо стало каменным от недоумения и нарастающей тревоги.

— Объяснитесь, — прорычал Белет, делая шаг вперёд. — «Вдвойне» — это как?

Эмрис кивнул, как будто ожидал этого вопроса.

— Двойня, — произнёс он просто. Чётко. Без обиняков. — Там двойня. Два плода. Два источника требований к вашей энергии, вашей силе. Два набора гормонов, вдвое сильнее влияющих на ваш организм. Ваше тело, леди, ведёт войну на два фронта. Отсюда и такая… интенсивность реакции.

Воздух из комнаты будто выкачали. Я услышала, как Белет резко, с шипением вдохнул. Сама я не могла пошевелиться, не могла дышать. Слова крутились в голове, не складываясь в смысл. Двойня. Два. Два малыша.

Я посмотрела на Белета. Он стоял, совершенно остолбеневший. Все его приготовления — к одному наследнику. К одной угрозе, к одной защите. А теперь… два. Его мозг, я видела, отчаянно пытался пересчитать всё: крепости, легионы, сады, опасности. Всё умножить на два.

Первой реакцией был не страх. Было ошеломление, граничащее с истерикой. Тихий, сдавленный звук вырвался из моей груди, и я поняла, что это — смех. Хихиканье, переходящее в лёгкие, бесконтрольные всхлипы.

— Д-двое? — выдавила я, глядя на Эмриса. — Вы уверены?

— Без сомнений, — ответил он. — Два сильных, чётких сигнала. Оба жизнеспособны. Просто… очень требовательны к материнскому ресурсу.

Белет наконец пошевелился. Он подошёл к кровати, опустился рядом и взял мою руку. Его пальцы были ледяными.

— Двое, — повторил он глухо, глядя не на меня, а куда-то в пространство перед собой. Потом его взгляд фокусировался на мне, и в его глазах, помимо шока, вспыхнула новая, ещё более дикая решимость. — Значит, нужно в два раза больше сил. В два раза больше защиты. И в два раза… больше всего.

Эмрис кивнул, как будто это было логичным выводом.

— Именно. Мой курс тонизирующих и стабилизирующих эликсиров будет также рассчитан на поддержку двоих. И диета. И режим. Всё — с поправкой на двойную нагрузку. — Он повернулся к Белету. — Князь, вам придётся следить за исполнением. Строго.

Белет кивнул, не отрывая от меня взгляда. В его глазах я читала уже не просто панику, а нечто монументальное. Он только что получил новую, удвоенную миссию. И он был готов к ней. Страшно, яростно готов.

А я просто лежала, прижимая ладони к едва округлившемуся животу, где, оказывается, бушевала не одна, а две новые, крошечные жизни. Страх отступал, сменяясь странным, оглушающим благоговением. Двое. Наше с ним продолжение. Вдвойне.

Тихий, срывающийся смешок вырвался у меня, глядя на эту картину: Белет с лицом полководца, планирующего осаду, а не беременность, и Эмрис с его ледяной, безличной серьёзностью, говорящий о «двойной нагрузке» как об инженерной задаче. Абсурдность ситуации перевесила шок и страх.

— Боги… — прошептала я, и смешок перешёл в лёгкую, нервную икоту. — Там двое…

И тут, как молния в ясном небе, мысль ударила меня, отняв остатки воздуха. Я замерла, уставившись в пространство перед собой, но видя не комнату, а давно забытые, похороненные в самой глубине души образы. Боль, острую и режущую, от той первой, страшной потери. Ту пустоту, что осталась после. Ту крошечную, несостоявшуюся жизнь, которую мы оплакивали втихомолку, каждый по-своему, но вместе.

Сердце ёкнуло, заколотилось с новой, бешеной силой. Я медленно подняла взгляд на Белета. Он уже смотрел на меня, и в его золотых глазах, помимо решимости, промелькнуло что-то знакомое — отголосок той же самой, древней боли.

— Неужели… — голос мой был тихим, полным благоговейного ужаса и надежды. — Неужели… тот, потерянный… вернулся к нам? Тот, кого мы потеряли тогда… Возможно ли такое?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и невероятный. Магия Ада знала многое. Возвращения душ, перерождения, странные циклы. Но такое… чтобы душа нерождённого, оплаканного ребёнка нашла путь назад, в ту же семью, в то же лоно… Это было из области легенд. Священных, почти запретных.

Белет замер. Вся его воинственная собранность исчезла, сменившись глубоким, сосредоточенным потрясением. Он посмотрел на Эмриса.

— Маг. Такое… возможно?

Эмрис, казалось, впервые проявил что-то похожее на человеческую (или демоническую) задумчивость. Его геометрические зрачки сузились.

— Теория переплетения душ и кармических долгов существует, — сказал он бесстрастно, но без прежней отстранённости. — Особенно в случаях сильных, неразрешённых связей и… невыплаченной боли. Душа, не успевшая воплотиться, но сильно привязанная к родителям, может… искать возможности. Вмешательство внешней сущности, Мал'кора, могло создать уникальные условия, разорвав естественный порядок, но и… оставив лазейку. — Он снова положил холодную руку мне на живот, и на этот раз его лицо выразило чисто профессиональное изумление. — Энергетические сигналы… они не просто сильны. Они связаны. Особым образом. Не так, как обычно у двойни. Здесь есть… резонанс. Один из источников светлее, он тянет силу напрямую от вас, леди. Другой… темнее, глубже, он будто подпитывается из другого источника. Из общей… пустоты прошлого.

Он убрал руку и посмотрел на нас обоих.

— Я не могу утверждать наверняка. Это вне моей компетенции. Но гипотеза… не лишена оснований. Возможно, вы не просто ждёте двоих. Возможно, одна из этих душ — это долгожданное возвращение. Исправление старой ошибки мироздания.

Комната поплыла. Я почувствовала, как слёзы, на этот раз тихие и очищающие, катятся по моим щекам. Я посмотрела на Белета. Его лицо было бледным, но в глазах горел невероятный свет — смесь боли, ярости на прошлое и такой безумной, всепоглощающей надежды, что у меня перехватило дыхание.

Он опустился перед кроватью на колени, взял мои руки в свои и прижал их, вместе со своими, к моему животу.

— Если это так… — его голос дрогнул, чего я не слышала никогда. — … то это не просто дети. Это… искупление. Возвращение того, что у нас отняли. И дарование нового. Вместе.

Он поднял на меня взгляд, и в его золотых глазах я увидела клятву, более важную, чем все предыдущие.

— Мы не потеряем их. Никого. Ни возвращённого, ни нового. Никогда.

И в этот момент, несмотря на измождение, на токсикоз, на весь ужас и невероятность происходящего, я почувствовала не страх, а глубокий, невозмутимый покой. Как будто какая-то часть вселенной, долго находившаяся в дисбалансе, наконец-то, с болью и чудом, встала на своё место.

Двое. Возможно, наш мальчик, который так и не родился, наконец нашёл дорогу домой. И привёл с собой кого-то ещё. Чтобы у нас была не одна, а двойная радость. Двойное искупление. И двойная любовь, чтобы залечить старые раны.