Оборванная связь

Глава 21 Цветок из прошлого

Вечерний воздух был тёплым и густым, пахло нагретой за день хвоей и влажной землёй. Я сидела на ступеньках крыльца, подставив лицо последним лучам солнца. Внутри всё гудело, как растревоженный улей, после дневного «захода» Ягини, но это был уже привычный, почти медитативный гул — признак того, что работа идёт. Я просто сидела и старалась не думать. Думать было опасно — мысли тут же цеплялись за Диму, за прошлое, за неясное будущее, и начинала подкатывать знакомая, тошнотворная паника.

Вдруг в краю поляны, где лес сгущался в синеватую мглу, мелькнуло чёрное пятно. Я вздрогнула, но тут же узнала плавную, бесшумную походку. Это был он. Тот самый кот. Чёрный, огромный, с глазами, как две капли расплавленного золота.

Он шёл прямо ко мне, не скрываясь и в его зубах что-то блестело. Сердце на секунду ёкнуло — не от страха, от необъяснимого предчувствия. Он подошёл вплотную, сел на песок у моих ног, его мощный хвост плавно обметал землю. Потом наклонил голову и аккуратно, почти церемонно, положил к моим босым ступням то, что нёс.

Я замерла. Дыхание перехватило.

Это был цветок. Серебристо-белый, с полупрозрачными, тонкими, как паутинка, лепестками. Он светился в сгущающихся сумерках своим, внутренним, холодным светом. Лунный шепот.

Память ударила не образом, не мыслью. Чистым, неразбавленным запахом. Аромат ворвался в сознание, сметая все барьеры, — запах ночи перед свадьбой, запах моих распущенных волос, в которые вплетали эти цветы, запах его ладоней, когда он потом, уже утром, касался этого венка…

Я не сдержала резкий, короткий вдох. Рука сама потянулась, пальцы дрогнули в сантиметре от хрупкого стебелька.

— Тот самый цветок… — прошептала я, и голос прозвучал чужим, полным немого изумления.

Кот внимательно смотрел на меня своими не моргающими золотыми глазами. Он не мурлыкал. Не требовал ласки. Он просто сидел, как посланник, выполнивший свою миссию. Доставший из небытия невозможное.

Я всё же дотронулась. Лепестки были прохладными и бархатистыми, совсем как тогда. Я подняла цветок, и он засиял в моей ладони, словно крошечная, пойманная звезда. От этого света внутри всё ёкнуло — больная, развороченная Ягиней пустота, та самая, где когда-то жила связь с Белетом, отозвалась тупой, свежей болью. Но в этот раз боль была… осмысленной. Как будто в рану вложили не нож, а ключ.

Я посмотрела на кота. В его взгляде не было ответа на мои немые вопросы «как?» и «зачем?». Было лишь спокойное присутствие. И странное, абсолютное знание — он принёс это именно мне. И именно этот цветок.

— Спасибо… — выдохнула я, сама не зная, кому говорю. Ему? Лесу? Призраку прошлого, который вдруг проявил такую чудовищную точность?

Кот медленно моргнул, поднялся, потянулся во всю длину своего гибкого тела. Потом, проходя мимо, на секунду прижался тёплым, шершавым боком к моей голой щиколотке — жест краткий, но невероятно тёплый и живой. А затем так же бесшумно, как и появился, растворился в темноте подступающего леса.

Я осталась одна с цветком в руке. Его свет теперь был единственным источником в наступившей темноте. Я не плакала. Не рыдала. Я просто смотрела на этот хрупкий, невозможный артефакт из другой жизни. Он не был напоминанием о смерти. Он был напоминанием о том, что было до. О той чистоте, том счастье, той любви, которые оказались сильнее, чем я думала, раз их отголосок мог пробиться ко мне сквозь почти двести лет забвения и бега.

Я сидела на ступеньке ещё долго после того, как кот исчез, уставившись в ту синеватую мглу, куда он ушёл. Мне показалось — нет, почудилось — что его силуэт не просто скрылся в тени, а дрогнул, стал чуть прозрачным и будто растворился в самом воздухе, как мираж. Может, это духи леса? Или разломы, на которых стоит дом, так шалят — материализуют обрывки мыслей? Голова гудела от усталости и этого странного, щемящего волнения. Я медленно поднялась, бережно сжимая в ладони хрупкий, светящийся стебелёк, и зашла в дом.

В избе пахло жареным луком и сушёным чабрецом. Ягиня, стоя у печи, что-то помешивала в чугунке. Она бросила на меня беглый взгляд, и её острый взгляд сразу же зацепился за мою руку, сжатую в кулак, из которого пробивался призрачный серебристый свет.

— Что это у тебя, Машка? — спросила она, не отрываясь от своей каши, но в голосе появилась знакомая мне настороженная нотка.

Я разжала ладонь. Цветок лежал на ней, будто кусочек ночного неба, упавший на землю. Его свет озарил наш угол у печи.

— Лунный Шёпот… — прошептала я. — Это тот цветок… венок из которого был на моей… на свадьбе.

Я сглотнула, чувствуя, как комок подступает к горлу, но слёз не было. Только это огромное, тихое потрясение.

Ягиня перестала мешать. Она обернулась, её проницательные глаза сузились, изучая цветок, потом моё лицо.

— Ух… — протянула она, и в её интонации было больше понимания, чем удивления. — Кот, что ль, принёс?

— Да, — кивнула я. — Он положил его мне к ногам и ушёл. А мне показалось… что он не просто ушёл, а растворился.

— Ну, я ему задам! — рявкнула Ягиня, но без настоящей злости. Скорее, с оттенком досады и… чего-то вроде уважения? Она махнула ложкой в сторону леса. — Шастает тут, чудеса показывает, нервы треплет…

— Ягиня… — тихо спросила я, не в силах оторвать взгляд от цветка. — Это… это дух? Лесной дух принял такой облик?

Старуха фыркнула, снова повернувшись к печи, но её плечи были напряжены.

— Дух, своего рода… — проворчала она себе под нос, намеренно делая голос ворчливым и будничным. — Не простой мурлыка, это уж точно. Чует, видать, что тебе нужно. Или кто-то через него чует. Разломы, говоришь… Может, и они. А может, и нет. Не наше это дело — разгадывать, откуда кот подарки таскает. Наше дело — что с подарком делать будешь.

Она налила себе в миску каши и плюхнулась на лавку.

— Ну? — ткнула она ложкой в мою сторону. — Будешь его в воду ставить, что ль? Или опять засушишь, как ту лепёшку на подоконнике? Только он, вроде как, живой ещё. От разломов, поди, силой напитался. Простоит.

Я посмотрела на цветок. Он был живым. Он дышал этим невозможным ароматом и светился. Хранить его как музейный экспонат, как ту лепёшку-помин — казалось кощунством. Он был подарком. Живым приветом.

— Поставлю, — сказала я твёрже, чем ожидала. — Найду какую-нибудь баночку.

— Вот и умница, — буркнула Ягиня, с аппетитом хлебая кашу. — Пусть стоит. Напоминает. Только смотри, чтобы напоминал не об одном. Обо всём. И о хорошем тоже. А то опять в слезы ударишься — я тебе миску на голову вывалю. Есть нужно, силы копить, а не реветь над прошлым, которое, гляди, и не такое уж прошлое.

Она сказала последнюю фразу так тихо и так странно, что я подняла на неё взгляд. Но она уже уткнулась в еду, демонстративно показывая, что разговор окончен.

Я нашла маленькую, грубую глиняную кружку, налила воды из кувшина и осторожно опустила в неё стебелёк Лунного Шёпота. Поставила на стол, рядом с лавкой, где сидела сама. Он светился, отбрасывая причудливые тени на тёмное дерево стола.

«Дух, своего рода…» — эхом отозвалось в голове. Кот. Цветок. Золотые глаза. Не прошлое. Не призрак. Что-то живое и действующее сейчас. И это «сейчас» было наполнено такой странной, тихой заботой, что внутри, поверх усталости и боли, впервые за долгое время начало теплиться нечто, очень отдалённо напоминающее… надежду. Неясную. Пугающую. Но настоящую.

Я вышла на улицу, словно меня вытолкнула наружу тихая буря внутри. Воздух уже остывал, пахло вечерней сыростью и дальним дымком. Глаза инстинктивно искали в наступающих сумерках чёрную, плавную тень. Ничего. Кота не было видно. Он растворился, как и пришёл — бесшумно, оставив после себя только цветок в глиняной кружке и вихрь в душе.

Побродив бесцельно у дома, я потянулась к лесу, к узкой тропинке, ведущей к ручью. Ноги сами несли меня, будто пытаясь уйти от немого вопроса, застрявшего в горле. Странный кот. Золотые глаза. Лунный Шёпот, который не мог быть здесь. Может… может, он не просто дух леса? Может, он… может бывать там? В моём мире? В тех местах, что давно стали для меня лишь картиной в запертой комнате памяти?

Мысль была такой безумной и такой желанной, что от неё перехватило дыхание. Я дошла до ручья, до его негромкого, вечного журчания, и опустилась на корточки на мшистый камень. Вода была тёмной, почти чёрной в этом свете, лишь кое-где отсвечивая последним багрянцем заката. Сердце колотилось где-то в висках.

Механически, чтобы унять дрожь в руках, я зачерпнула пригоршню воды. Холодная влага обожгла кожу. Я поднесла её к лицу, но взгляд упал на воду, на её тёмную, дрожащую поверхность, служившую зеркалом.

И в ней — мелькнуло.

Не кот. Совсем другое. Чёткий, ясный, будто выгравированный на мгновение образ. Резкие черты, бледная кожа, и глаза… Золотые глаза. Не теплые, как у кота, а напряжённые, полные такой сосредоточенной, почти болезненной силы, что меня обдало ледяным жаром. Белет.

Я вскрикнула, точнее, из горла вырвался сдавленный, беззвучный звук. Рука дёрнулась, вода выплеснулась, образ в чёрной глади ручья разбился на тысячи бегущих, искрящихся осколков. Я отпрянула так резко, что чуть не упала на спину, оперевшись о скользкий мох.

Сердце бешено колотилось, в ушах звенело.

— Боги… — прошептала я, задыхаясь. — Это… это разломы. Видения. Как Ягиня говорила…

Я сидела на земле, прижимая мокрые, дрожащие ладони к лицу, пытаясь отдышаться, прогнать этот призрак. Да, конечно. Разломы. Место, где границы тонки. Они показывают эхо, тени, обрывки других реальностей, прошлого… будущего… чужой боли. Это не он. Это не может быть он. Это просто моя непрожитая скорбь, выплеснувшаяся наружу, принявшая его черты. Или игра света. Или усталость. Тысячи объяснений, и все они были логичнее, безопаснее, чем то, во что боялось поверить моё безумное, израненное сердце.

Я поднялась, ноги были ватными. Один, последний раз я посмотрела на ручей. Вода уже успокоилась, в ней отражалось только тёмное небо и силуэты сосен. Никаких золотых глаз.

Развернувшись, я почти побежала обратно к дому, к свету в окне, к ворчанию Ягини, к простой, грубой реальности деревянных стен и травяного чая. К чему-то, что можно было потрогать и понять. Кот с цветком — это уже было слишком. Видение в ручье — это перебор. Это был знак, что мой рассудок на пределе, что разломы не просто дают силу, но и забирают покой.

Я влетела в дом, захлопнув дверь, и прислонилась к ней спиной, пытаясь успокоить бешеный стук сердца. Ягиня, сидевшая у стола и чинившая что-то, подняла на меня взгляд.

— Чего припустила, как ошпаренная? — спросила она, отложив шитьё. — Кого в ручье увидела, русалку?

— Ничего… просто темно. Показалось, — выдохнула я, не в силах объяснить ту леденящую вспышку — образ в воде.

Она изучающе посмотрела на меня, но лишь хмыкнула.

— Разломы шутят. Не корми их своим страхом. Чай пей, успокоительный, на столе стоит.

Я кивнула и направилась к столу, к кружке, где светился Лунный Шёпот. Его холодный свет теперь казался зловещим.

Ягиня, допив свою чашку, вдруг отложила её со стуком.

— Так, слушай сюда, Маш. Я завтра еду в город по делам. Навестить сестру, она там обосновалась. Ты сиди и смотри — не уходи никуда далеко. А лучше вообще из дома не выходи.

Я вздрогнула, оторвавшись от созерцания цветка.

— А что? Кто-то может прийти?

— Ну, мало ли всяких, — буркнула она, избегая прямого взгляда. — Вот Волот твой шастает, золотоглазый… Да и не только он. Лес лесом, но слухи по границам ползут. Дом охраняет и никого внутрь не пустит, но ты лишний раз не искушай судьбу. Сиди, отдыхай, силы копи. Я вернусь к вечеру.

Я сглотнула. Мысль остаться одной в этом доме на краю разломов, где в ручье являются видения, а коты приносят цветы из прошлого, была не из приятных.

— Да… поняла, — тихо ответила я.

— Вот и умница, — кивнула Ягиня, вставая. — А теперь давай-ка, помоги мне травы эти разложить, что на завтра собрала. И про видения забудь. Спишь плохо — от этого всё.