Оборванная связь

Глава 29 Меч Расплат. Белет

Зал Расплат встретил меня знакомым гулом — не звуковым, а давлением. Давлением вековой боли, страха и неотвратимости. Воздух был густым, пахнущим озоном, железом и чем-то сладковато-гнилым — запахом разлагающейся магии и сломленных душ. Бра по стенам пылали не огнём, а сгустками багровой тьмы, отбрасывая искажённые, прыгающие тени.

В центре зала, на круглой плите из чёрного адамантита, испещрённой рунами умерщвления, стоял он. Отец. Артамаэль. Каратели отступили к стенам, слившись с тенями, оставив его одного в кольце пустоты. Его руки были скованы за спиной невидимыми оковами воли, но он стоял прямо, в своих парадных чёрно-золотых одеждах, будто явился на совет, а не на казнь. Его лицо было маской спокойствия. Только в глубине холодных, как ледяные озёра, глаз плавала та самая, знакомая мне с детства, ядовитая усмешка. Усмешка того, кто всегда на два шага впереди.

Я шагнул в круг света, падающего с потолка — единственного источника, холодного и безжалостного, как сам приговор. Мои крылья непроизвольно расправились, хвост с лёгким стуком ударил по камню. В руке Меч Расплат отозвался низкой вибрацией, узнав свою цель.

— Сын, — произнёс Артамаэль первым. Его голос был ровным, почти ласковым. — Какой внушительный вид. Вторая ипостась… Прямо как в день твоего совершеннолетия. Только тогда в твоих глазах был трепет. А сейчас… что это? Ярость? Или всё-таки страх?

Я не ответил. Я дал ему говорить. Пусть изольёт свою желчь. Пусть попробует отравить воздух, как отравлял мою жизнь.

— Жаль, — продолжал он, делая маленький, изящный шаг вперёд, будто не связанный. — Жаль, что ты пришёл с мечом, а не с вопросами. Я мог бы рассказать тебе столько интересного. О причинах. О весах, на чашах которых лежало будущее нашего рода. О той хрупкой девочке, что оказалась… неподходящим сосудом для нашей крови.

Слово «девочка», брошенное о Марии, вонзилось мне в грудь острее любого клинка. По жилам пробежала волна жара и золотые прожилки на рогах вспыхнули ярче. Но я сдержался. Только пальцы крепче сжали рукоять меча.

— Молчишь? — он притворно-огорчённо вздохнул. — Всегда был эмоциональным. Прямо как твоя мать. Она тоже… слишком много чувствовала. Это слабость, Белиал. Слабость, которую нельзя допускать у того, кто будет править.

— Ты лишился права называть её имя, — вырвалось у меня наконец. Голос прозвучал низко, рычаще. — Ты лишился права говорить обо мне. О нас. Ты торговал нашей болью. Болью твоего же внука, который так и не увидел свет.

На его лице мелькнула тень раздражения, будто я прервал хорошо отрепетированную речь.

— «Торговал»? — он усмехнулся. — Я инвестировал. Боль такой чистоты, такого накала… это редкий ресурс, сынок. Мал'кор оценил. А что получил я? Стабильность. Ты, ослеплённый горем, не рвался в политические игры. Ты был… управляем. А та девочка, с её светлой, нежной душой… она была слабым звеном. Она сделала бы тебя уязвимым. Я просто… устранил угрозу. Ради тебя. Ради нашего дома.

«Ради меня». Эти слова взорвались во мне чёрным, ядовитым пламенем. Вся ярость, всё отчаяние 180 лет, вся боль Марии, всё горе по нерождённому сыну — всё это сконцентрировалось в один белый, свистящий в ушах гнев.

— ТЫ ЛЖЕШЬ! — мой рёв потряс своды зала. Бра на стенах задрожали. — Ты сделал это ради СЕБЯ! Ради власти, которой ты боялся потерять! Ты увидел в нашей любви силу, которую не мог контролировать! И ты её УНИЧТОЖИЛ! Не угрозу — СЧАСТЬЕ! Ты не устранил слабость — ты убил самую сильную часть меня! И ты ПРОДАЛ нашу боль, как торговец на базаре!

Я сделал шаг вперёд, и земля под ногой слегка треснула. Моя вторая ипостась бушевала, требуя крови.

— Ты говоришь о будущем рода? Какого рода, отец? Рода лжецов и предателей? Рода, где отец продаёт агонию сына? У такого рода не должно быть будущего! Его не будет! Я ВИДЕЛ её! Видел, как она умирала по кускам все эти годы! Я ЧУВСТВОВАЛ пустоту, которую ты оставил! И ты смеешь говорить о «весах»⁈

Артамаэль отступил на шаг. Впервые на его маске спокойствия появилась трещина. Не страх, а холодная злоба.

— Сентиментальный дурак, — прошипел он. — Ты всегда был таким. Мягким. Она тебя испортила окончательно. И что ты добился? Привёл её сюда? В самое пекло? Чтобы она снова увидела, как ты становишься монстром? Ты думаешь, она сможет смотреть на тебя после того, как ты сделаешь это?

Он указал взглядом на меч в моей руке. Это был последний, отчаянный укол. Попытка поселить сомнение.

И она не сработала.

Потому что я не видел перед собой отца. Я видел архитектора нашего ада. Источник всех наших слёз. И ярость моя, кипевшая столько лет, внезапно улеглась, сменившись леденящей, абсолютной ясностью.

— Она не увидит, — сказал я тихо, и тишина после моего рёва была страшнее любого крика. — Она спит. Под защитой, которую не сломить. Она увидит меня потом. Когда всё кончится. И она увидит не монстра. Она увидит мужчину, который защитил её память, её боль и её будущее. Который очистил наш мир от яда, отравлявшего его с самого начала.

Я поднял Меч Расплат. Лезвие замерло в воздухе, направленное на него.

— Ты не умрёшь как мученик или стратег, отец. Ты умрёшь как вор. Как торговец чужим горем. Как осквернитель самой святой связи, данную Вселенной. И твоя смерть будет платой. Не по счёту Мал'кора. По счёту твоего нерождённого внука. По счёту Марии. За каждую украденную секунду счастья.

В его глазах, наконец, промелькнул настоящий ужас. Не перед смертью. Перед тем, что его последняя попытка манипуляции провалилась. Что его логика, его расчёты, его холодная философия власти — разбились о простую, неистовую правду нашей любви и нашей боли.

— Белиал, подожди… — начал он, но было уже поздно.

Я не ждал. Вся моя ярость, вся моя боль, вся моя любовь — всё это вложилось в один, сокрушительный удар.

Меч Расплат вспорол воздух с тихим, жутким свистом, и в этом звуке был весь гнев ангелов и ненависть демонов, слитые воедино.

Я не бил его, как воина. Я не наносил удар чести. Это было возмездие. Очищение.

Лезвие, холодное и неумолимое, вошло в него чуть ниже пояса и пошло вверх. Не быстро. Не изящно. С мерзким, влажным звуком рвущейся плоти, ломающихся рёбер, разрываемых органов. Я смотрел в его глаза, в эти холодные озёра, которые теперь вдруг наполнились не просто ужасом, а абсолютным, животным непониманием. Он не мог осознать, что его расчёты, его тысячелетние интриги, его власть — всё это ничего не значит перед лицом простой, сыновней ярости, выросшей из преданной любви.

Он не закричал. Из его горла вырвался лишь хриплый, клокочущий выдох. Его тело, всегда такое прямое и надменное, изогнулось, пытаясь увернуться от неотвратимого, но невидимые оковы воли Люцифера держали его на месте.

Лезвие шло вверх, к горлу, рассекая грудную клетку, и на его губах выступила пена, смешанная с тёмной, почти чёрной кровью.

— За… неё… — прошипел я, вкладывая в последний дюйм подъёма всю силу своего существа. — За… нашего… сына…

Меч вышел у самого основания его шеи. Он стоял, рассечённый почти пополам, его глаза остекленели, но в них ещё теплилась искра осознания — осознания полного, окончательного провала.

Но это было ещё не всё. Плата не была выплачена до конца.

Я выдернул меч назад с тем же медленным, ужасающим усилием. Его тело, лишённое опоры, дёрнулось, но не упало — его всё ещё держала магия.

И тогда я, не отводя взгляда от его лица, перехватил меч двумя руками и с коротким, мощным рывком вонзил его прямо туда, где должно было биться сердце. Если, конечно, оно у него когда-либо было.

Клинок вошёл с глухим стуком, пронзив то, что осталось от грудины, и вышел где-то со спины. Я вогнал его по самую рукоять, чувствуя, как последние искры жизни в нём гаснут под холодной сталью правосудия.

Всё. Тишина.

Тяжёлое, предсмертное хрипение прекратилось. Его тело наконец обмякло, но не упало — его пронзал меч, торчащий из груди, как чёрный столб, воздвигнутый на алтаре расплаты.

Я отпустил рукоять, отступив на шаг. Моё дыхание было ровным. Внутри не было ни ликования, ни опустошения. Был холод. Чистый, безразличный холод выполненного долга. Яркая, режущая ярость испарилась, выполнив свою работу, оставив после себя лишь пустоту, но не ту, старую — новую. Очищенную.

Я поднял глаза и встретился взглядом с Волотом, стоявшим у стены. В его глазах не было одобрения или осуждения. Было понимание. И что-то вроде… траурной тяжести.

Потом мой взгляд скользнул по карателям, по стенам, по багровым бра. Всё было кончено.

Я повернулся и, не оглядываясь на то, что осталось от отца, направился к тому месту, где открылся мой портал. Мои крылья мягко сложились за спиной, хвост перестал биться в нервном ритме.

Дело было сделано. Палач выполнил свою работу. Теперь пришло время для мужа. Для того, кому предстояло вернуться в комнату, где под крепкими чарами спала его жена, и начать долгий и трудный путь к тому «завтра». К завтра, где мы снова сможем чувствовать друг друга.

Я шагнул в портал, и кровавый зал исчез, уступив место тишине моего кабинета. От меча, от ярости, от расплаты на моей коже не осталось и следа. Осталась только усталость. И тихая, ещё неоформленная надежда.

Я вошёл в спальню, и сияющие синим пламенем печати на дверях мгновенно угасли, почувствовав мое присутствие. Магия, которую я вложил в них, была связана со мной — пока я был в Зале, они стояли неколебимо. Теперь, когда я вернулся, их работа была окончена.

Тишина комнаты была нарушена лёгким всхлипом, а затем шорохом простыней. Она проснулась. Не от шума, а от смены энергии в комнате, от исчезновения давящей защиты. Я видел, как её силуэт приподнимается на кровати в полумраке.

— Белет?

Её голос был сонным, хрипловатым, но в нём уже звучала тревога. Она чуяла. Чуяла остаточную энергию с Зала, холод стали, запах озонованного воздуха, который я принёс с собой.

Я не стал подходить к кровати. Я не мог. Не сейчас.

— Всё хорошо, — сказал я, и мой голос прозвучал глухо, из другой комнаты. Я уже шёл в сторону ванной, в тёмный проход, ведущий к душевой. Мне нужно было смыть. Смыть кровь, смыть холод Зала, запах смерти и ту ледяную пустоту, что сковала мою душу после удара.

Я скинул футболку, уже занося руку к застёжке штанов, когда услышал лёгкие, босые шаги. Она стояла в дверном проёме ванной, её фигура тонкой тенью на фоне слабого света из спальни. Её глаза, широко раскрытые, уже привыкшие к темноте, смотрели на меня. А потом — на пол, куда я бросил футболку.

На тёмной ткани, почти незаметной, но для её взгляда, обострённого страхом и пробудившейся силой, было несколько мелких, тёмных, почти чёрных брызг. Не моя кровь. Его.

— Белет… — её шёпот стал тоньше, полным ужаса. — Это… это кровь?

Я замер, стоя к ней полубоком. Внутри всё сжалось. Я не хотел, чтобы она это видела. Не сейчас. Не так. Я повернул к ней голову. В полутьме она, наверное, видела только силуэт моих рогов, блеск глаз.

— Мария, — сказал я, и в голосе моём не было ни ласки, ни успокоения. Был усталый, железный итог. — Это кровь врага.

Я не сказал «отца». Не сказал «Артамаэля». Для неё, для той части её памяти, что связана с этим человеком, он был монстром, источником её боли. И сейчас он перестал быть даже им. Он стал просто «врагом». Уничтоженной угрозой.

Я увидел, как она вздрогнула, обхватив себя руками. Её глаза не отрывались от пятен на футболке. Я ждал. Ждал крика, отвращения, вопросов.

Но она лишь сглотнула, и её взгляд медленно поднялся, чтобы встретиться с моим.

— Ты… ты вернулся, — прошептала она, и в её голосе была не брезгливость, а что-то другое. Облегчение? Признание?

— Я вернулся, — подтвердил я. — И он больше никогда не причинит тебе боли.

Она кивнула, один раз, коротко, будто отсекая этим жестом всё прошлое, связанное с этим человеком и этой кровью. Потом она сделала шаг вперёд, не к футболке, а ко мне. Её рука дрогнула, но поднялась, и пальцы осторожно коснулись моей щеки, скользнули к линии челюсти, будто проверяя, цел ли я, настоящий ли.

— Душ… — сказала она просто. — Иди. Смой.

В её глазах я увидел не страх. Я увидел понимание. Глубокое, бездонное, женское понимание того, что иногда, чтобы защитить очаг, нужно выйти в ночь и запачкать руки. И что после этого нужно вернуться и отмыться. Чтобы снова быть тем, кто нужен у очага.

Я наклонился, целуя её ладонь, чувствуя на губах привкус её кожи.

— Подожди меня, — попросил я. — Я скоро.

Она кивнула, и её тень отступила назад, в спальню.

Я вошёл под ледяные струи адского душа, которые обжигали кожу, но не могли смыть память. Я стоял, чувствуя, как вода уносит с меня невидимую грязь, запах расплаты, остатки чужой жизни. Я смывал палача. Чтобы выйти к ней просто Белетом. Мужем. Тем, кто только что расчистил путь к нашему общему «завтра».