Оборванная связь

Глава 28 Совет. Волот

Чёрный Зал Совета. Воздух здесь был не просто тяжёлым. Он был древним, пропитанным властью, кровью и решениями, ломавшими судьбы миров. Я стоял в центре пентаграммы из обсидиана, чувствуя, как взгляды Владык, острые как бритвы и древние как сам Хаос, сдирают с меня слой за слоем.

— Докладывай, Волот, сын Ярости, брат Крови, — голос Люцифера вошёл прямо в сознание.

Я сделал шаг вперёд.

— Владыки. Князья. Я принёс вам факт преступления, которое оскверняет основы мироздания.

Я поднял руку, и в воздухе вспыхнули голограммы — сиреневые идеограммы Протодревних.

— Запись о паттерне «Распада Крови и Света». Интеграция внешней сущности Мал'кора, Плетальщика, в ядро чужой скорби.

Ропот. Имя «Мал'кор» было ядовитым даже здесь. Я сменил изображение на копию договора со щита. Печать Артамаэля и узор-пустота.

— Договор о предоставлении права на паттерн скорби. Заказчик — князь Артамаэль. Исполнитель — Мал'кор. Услуга — сокрытие.

Я выдержал паузу, позволив тишине сгуститься. Потом продолжил, и каждое слово падало, как отточенный камень.

— Но что было платой, Владыки? Что можно было дать такой сущности, как Мал'кор, в обмен на услугу по сокрытию? Не золото. Не души. — Я посмотрел прямо на Люцифера. — Платой была сама скорбь. Её чистейшая, самая концентрированная форма. Боль от утраты нерождённого наследника. Будущего князя. Сына Белета и Марии.

В зале воцарилась мертвенная тишина. Даже самые циничные из архидемонов замерли. Посягнуть на потомство, на продолжение крови и власти — это было табу. Священное и неписанное. А отдать боль этой утраты на потрошение внешней сущности…

— Артамаэль, — мой голос прозвучал как приговор, — не просто обманул сына. Он продал. Продал горе собственного сына и его жены по потере их ребёнка. Он отдал на растерзание Плетальщику самое святое, что есть у демона, кроме самой Истинной Пары, — боль за несостоявшегося наследника. Он сделал эту боль валютой. И за эту валюту купил иллюзию их смерти.

Я вывел последнее изображение — обгоревший лоскут с вензелем «М».

— Смерть была инсценирована. Связь — заблокирована. Двое, потерявшие дитя, были разлучены на два века, чтобы носить в себе проданную, изуродованную чужой магией боль.

Теперь в тишине зала стоял уже не ропот, а гул нарастающего отвращения и гнева. Это выходило за все рамки. Это было осквернением всего.

— Артамаэль совершил преступление не только против семьи. Он совершил ересь. Он торговал тем, что не имел права трогать. Он впустил древнее зло в самую сокровенную рану двух душ, связанных узами Вселенной.

Я обвёл взглядом зал, встречая ледяные, но теперь уже понимающие взгляды.

— Князь Белиал требует справедливости. По нашим законам. Он требует права стать палачом тому, кто продал боль его нерождённого сына. Кто превратил его горе в товар. Кто осквернил память его крови и его будущего.

Я выпрямился, глядя прямо на Люцифера.

— Он требует у Совета утвердить это его право. Не как месть сына. Как акт очищения. Как возвращение долга тому, кто так и не родился. И как защиту — для той, чьё горе было продано вместе с его.

Люцифер медленно поднял голову. В его бездонных глазах отражались сиреневые вспышки доказательств.

— Совет признаёт доказательства, — произнёс он, и его голос был холоден и неумолим, как судьба. — Преступление князя Артамаэля есть высшая форма кощунства. Право князя Белиала на исполнение приговора… утверждается.

Я поклонился, низко и глубоко. Дело было сделано. Теперь справедливость — холодная, адская, неумолимая — должна была свершиться. И брату предстояло нести её тяжесть на своих плечах.

Слово Люцифера повисло в воздухе, кристаллизуясь в приказ. «Утверждается». Оно отозвалось ледяным эхом по каменным сводам, и в этом эхе уже слышался скрежет цепей и шипение раскалённого металла.

Люцифер не просто произнёс его. Он встал.

Это было редко. Он редко покидал свой трон из спрессованной тьмы. Его фигура, исполненная падшей грации, выпрямилась во весь рост, и крылья из живой тени расправились, на мгновение поглотив свет синих огней. Весь Зал, все Владыки, казалось, втянули головы в плечи, ощутив на себе всю тяжесть его внимания.

Он не повысил голос. Он и не нуждался в этом. Его воля, холодная и абсолютная, пронеслась по скрытым магическим каналам замка, по нервам стражей, по самой сути реальности в этих стенах.

— Карателям. К оружию. — Его голос прозвучал не в зале, а везде сразу, в сознании каждого, кто носил печать личной гвардии Падшего.

Где-то в глубинах цитадели, в казармах, высеченных в венах самого Ада, зазвенела сталь. Тяжёлый, мерный топот. Не бег, а шествие. Шествие смерти.

Двери в конце Зала Совета, высокие, в три роста демона, обитые пластинами из осколков грехов, беззвучно распахнулись. В проёме возникли они. Десять фигур. Не просто воины. Каратели. Их доспехи были не украшены — они были функциональны, как гильотина, чёрные, впитывающие свет. Лиц не было видно под глухими шлемами, только прорези, из которых лилось неяркое, тускло-красное свечение. В руках — не мечи, а тяжелые, прямые клинки-тесаки, инструменты для одной работы: захвата и убийства. От них исходил не страх, а пустота. Полное, бездушное подчинение приказу.

Они вошли и встали по стойке «смирно», обратив свои «лица» к Люциферу. Воздух запах озоном и холодным железом.

Люцифер скользнул взглядом по ним, потом перенёс его на меня. В его глазах не было вопроса. Было поручение.

— Волот, сын Ярости. Проводи их. И стань свидетелем. — Он сделал едва заметную паузу. — Чтобы никто не усомнился в законности происходящего.

Потом он повернулся к замершему в молчании Совету. Его голос, обращённый теперь ко всем, приобрёл оттенок церемониального, страшного величия.

— Князь Артамаэль, уличенный в ереси против основ мироздания, в осквернении Истинной Пары и священной боли утраты, лишается титулов, владений и покровительства Закона. По воле Совета и моей собственной, да будет он доставлен в Зал Расплат для свершения правосудия.

Он произнёс последние слова, и они прозвучали как падение каменной плиты на крышку гроба:

— Артамаэля — в Зал Расплат.

Каратели разом повернулись, их движение было абсолютно синхронным, жутким. Их командир, фигура чуть крупнее остальных, кивнул мне. Ждать было нечего.

Я развернулся и тяжело зашагал к выходу, каратели — беззвучной, мрачной тенью — двинулись за мной. Их шаги, заглушённые магией, не издавали звука, но я чувствовал их присутствие, как чувствуют приближение ледника.

Мы шли по бесконечным коридорам цитадели. Придворные, лакеи, воины — все шарахались в стороны, прижимаясь к стенам, увидев карателей. Никто не спрашивал. Все понимали. Шёпот, полный ужаса и предвкушения, катился перед нами: «Каратели… Ведут Волота… К крылу Артамаэля…»

Я не думал о предстоящем. Я думал о брате. О том, что он сейчас чувствует. Знал ли он, что приговор приведён в исполнение так быстро? Ждал ли он этого в своих покоях, держа в объятиях ту, чьё горе продали, слушая её дыхание?

Мы подошли к резным, позолоченным дверям личных апартаментов моего отца. Стража у дверей, его личные верные демоны, побледнели, увидев нас. Их руки дрогнули у эфесов мечей.

— По воле Совета и Люцифера, — бросил я, не останавливаясь. — Отойдите. Или разделите его участь.

Они отступили. Не из трусости. Из понимания. Перед лицом Карателей и высшей воли спорить было бесполезно.

Каратель-командир шагнул вперёд и просто толкнул массивную дверь. Древесина и металл с хрустом поддались магической силе. Мы вошли.

Внутри царила роскошная, выверенная тишина. Артамаэль сидел у камина, в высоком кресле, и читал какой-то древний фолиант. Он поднял глаза. На его лице не было ни страха, ни удивления. Только холодная, всепонимающая усталость и… тень чего-то вроде горького удовлетворения. Как будто он ждал этого. Как будто долгая игра наконец подошла к концу.

Он медленно закрыл книгу.

— Так быстро, — сказал он спокойно, его взгляд скользнул по карателям и остановился на мне. — Я думал, у Белиала хватит такта поговорить со мной перед… финальным актом.

— Разговора не будет, — отрезал я. — Совет вынес приговор. Люцифер утвердил. Твоё право на слова закончилось 180 лет назад, в тот миг, когда ты решил продать боль своего внука.

На его лице что-то дрогнуло. Лишь на мгновение. Затем он снова обрёл ледяное спокойствие.

— Интересно, — тихо произнёс он, поднимаясь. — Будет ли он смотреть мне в глаза, когда будет это делать.

— Он будет смотреть, — сказал я. — И ты увидишь в его глазах не только ярость. Ты увидишь ту самую боль, которую ты продал. Она вернулась к нему. И теперь она потребует плату с процентами.

Каратели сомкнулись вокруг него. Не схватили. Просто взяли в кольцо. Артамаэль не сопротивлялся. Он лишь смерил меня долгим, оценивающим взглядом.

— Приведи его в Зал, Волот. И будь добр, — в его голосе прозвучала странная, извращённая почтительность, — передай брату: игра началась. Посмотрим, выиграет ли он партию.

Он сделал шаг вперёд, и каратели разомкнулись, пропуская его, и сомкнулись снова, ведя его вперёд, к двери, к коридорам, ведущим в самое сердце цитадели — в Зал Расплат.

А я шёл следом, чувствуя на своих плечах тяжесть не только этого мрачного шествия, но и всей той боли, ярости и надежды, что сейчас клокотали в покоях моего брата. И понимая, что через несколько часов всё это выплеснется в одном месте. В месте, где свершится правосудие. Или месть. Или то, что будет страшнее и того, и другого.

Я не стал стучать. Чар на его дверях сейчас не было — только гулкая, напряжённая тишина, исходящая изнутри. Я распахнул портал прямо в его кабинет и шагнул сквозь мерцающий разлом.

Он стоял у огромного окна, глядя в багровую муть адского неба, но не видел его. Он был уже готов. Не в княжеских одеждах. В простой чёрной рубашке и чёрных кожаных штанах — одежде для дела, а не для церемоний. Но это была не вся правда.

Его вторая ипостась, обычно скрытая под маской аристократа, была явлена миру. Из влажных от недавнего душа чёрных волос вздымались массивные рога — не просто тёмные, а чёрные, как ночь без звёзд, с причудливыми, мерцающими золотыми прожилками, будто по ним струилась раскалённая лава. Из-за спины, слегка подрагивая, выходили мощные, кожистых крылья, того же угольного оттенка. И хвост, тяжёлый и гибкий, с острым, как стрела, наконечником, медленно раскачивался за ним, выбивая нервный ритм по каменному полу.

В его руках, обхваченных перчатками, он держал не церемониальный клинок, а Меч Расплат. Длинный, прямой, без украшений. Лезвие из тёмного, почти чёрного металла, вобравшего в себя свет, казалось, было холоднее самой вечной мерзлоты Бездны. От него исходила тихая вибрация — голодная, целенаправленная.

Он медленно повернул голову. Его золотые глаза, всегда полные огня, сейчас были подобны двум расплавленным и тут же застывшим солнцам. В них не было безумия, не было горячки мести. Была абсолютная, ледяная ясность.

Мы смотрели друг на друга в течение долгой секунды. Весь воздух в кабинете звенел от его собранной мощи. Я был здесь, чтобы сказать одно. И я сказал.

— Всё сделано. Совет утвердил. Каратели уже ведут его в Зал.

Он кивнул, едва заметно. Его взгляд, тяжёлый и проницательный, просканировал меня с ног до головы, будто проверяя, нет ли на мне следов борьбы, ран, лжи. Потом он спросил. Голос его был низким, чуть хриплым, но абсолютно спокойным. Всего одно слово, но в нём был весь смысл.

— Мария?

— Спит, — отрезал я. Не было нужды добавлять что-то ещё. Я видел, как он уходил из спальни, как ставил последние, самые сильные чары на дверь. Печати пламенели таким густым синим светом, что к ним было больно смотреть. Это была не просто защита. Это была крепость. — Чары двойные. Непробиваемые. Она не проснётся. И никто не войдёт.

Какое-то невидимое напряжение в его плечах ослабло. На миллиметр. Этого было достаточно. Он снова стал сосредоточенным, цельным, как тот самый меч в его руке.

Не говоря больше ни слова, он поднял свободную руку. Пальцы сжались, и он с силой, не оставляющей сомнений, рванул пространство перед собой. Воздух затрещал и разорвался, открыв не портал в обычном смысле, а короткий, прямой разлом. За ним виднелся знакомый кровавый камень пола Зала Расплат и стояла тягостная, предсмертная тишина.

Белет не колебался ни мгновения. Он шагнул вперёд и вошёл в разлом. Его крылья на миг расправились, заполнив собой проход, хвост извился за ним. Он не оглянулся.

Я, сделав глубокий вдох, шагнул следом. Мне предстояло быть свидетелем. И, если что, — последним рубежом между этой кровавой расплатой и той, что спала в своей крепости, не подозревая, что адское правосудие вершится ради неё.