Оборванная связь

Глава 26 Возвращение домой

Сознание вернулось не сразу. Сначала я почувствовала запах. Не трав и дерева из избушки Ягини. Не пыли и старины из кабинета. Это был… другой запах. Дорогие, тяжёлые ткани, едва уловимый дымок особых благовоний, которые использовали только здесь, и… и его запах. Тот самый, смесь кожи, стали и тёплой, живой силы.

Я лежала на чём-то очень мягком. Открыла глаза. Потолок был знакомым — тёмное дерево с инкрустацией из перламутра, складывавшейся в созвездия нашей первой ночи. Я в его покоях. В нашей… в его спальне.

И рядом… тепло. Дыхание. Я медленно, будто боясь разбить хрустальную грань сна, повернула голову.

Он лежал рядом. Не призрак. Не кошмар. Реальный. Его лицо было так близко, что я могла разглядеть каждую ресницу, каждую тонкую морщинку у глаз, которых раньше не было. Его золотые глаза были широко открыты и смотрели на меня с такой концентрацией, будто он боялся, что я рассыплюсь в прах, если он моргнёт. В них бушевала буря: невыразимая боль, безумная надежда и что-то хрупкое, почти паническое.

— Маша… — его голос был хриплым, едва слышным, будто он два века не произносил этого имени.

И в этот миг воспоминания, не те светлые обрывки из капеллы, а самые страшные, самые чёрные, обрушились на меня лавиной. Холодный зал дворца. Отец с каменным лицом. Тело на погребальных дрогах. Те самые, знакомые до боли черты, искажённые магическим огнём. И внутри… внутри та самая леденящая пустота, зияющая дыра, где раньше жила наша связь. Смерть. Его смерть. И моя собственная смерть вслед за ним.

— Белет… — прошептала я, и голос сорвался. — Это… это невозможно… Я видела… я чувствовала… связь… её нет…

Слова путались, логика разлеталась в клочья. Единственное, что было реальным — это он, живой, дышащий, здесь. И невыносимое противоречие между этим и двухсотлетней уверенностью в его гибели разрывало сознание на части.

— Я сошла с ума, — выдавила я, чувствуя, как по щекам уже текут горячие, солёные потоки. — Меня поглотил разлом… Это видение… галлюцинация…

Я попыталась отодвинуться, отшатнуться от этого мучительного, прекрасного миража, но его руки, которые лежали между нами, вдруг сомкнулись вокруг меня. Не жестко. Не как захват. Но с такой силой, с такой абсолютной, отчаянной реальностью, что воздух вырвался из моих лёгких. Он притянул меня к себе, к своей груди, и я почувствовала стук его сердца — быстрый, неровный, живой.

— Нет, — прошептал он мне в волосы, и его голос дрожал. — Нет, лучик. Это не разлом. Это не безумие. Это я. Это правда.

Его объятия были крепкими, тёплыми, пахли им, и в этом не было ничего от призрака или иллюзии. Но моё тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Разум отказывался принимать. Всё, на чём держалась моя реальность последние 180 лет, рухнуло в одно мгновение. Я была уверена в его смерти так же твёрдо, как в том, что земля под ногами. А теперь… теперь земля уходила из-под ног.

Слёзы лились беззвучно, я даже не рыдала. Просто плакала, уткнувшись лицом в его плечо, в ткань его рубашки, чувствуя его тепло, его дыхание, его живое сердцебиение и одновременно — ту самую, чудовищную пустоту внутри себя, где наша связь должна была пылать ярким пламенем, а была лишь холодная, мёртвая тишина.

— Связь… — пробормотала я сквозь слёзы. — Она молчит… Почему она молчит, если ты жив?..

Он не ответил сразу, лишь сильнее прижал меня к себе, и в его объятии была не только нежность, но и ярость — ярость на того, кто всё это устроил.

— Отец, — прошептал он, и в этом слове было столько ненависти, что стало холодно даже в его тепле. — Он обманул нас обоих. Он всё подделал. И нашу связь… он её заблокировал, чтобы мы поверили.

Слова доходили до сознания медленно, как сквозь толстый слой ваты. Обман. Подделка. Блокада. Это было слишком огромно, слишком чудовищно, чтобы осознать сразу.

Я просто лежала в его объятиях, плача, дрожа, пытаясь совместить в голове несовместимое: холод трупа, который я видела, и тепло этого живого тела; пустоту внутри и его голос, звучащий так близко; 180 лет тоски и эти несколько секунд абсолютного, ослепляющего шока.

Я была не в аду и не в раю. Я была в самом центре разлома своей собственной жизни. И единственной опорой в этом падении были его руки, державшие меня так крепко, будто он больше никогда не отпустит. Даже если я сама ещё не могла поверить, что это — не сон.

Его шёпот прозвучал прямо у моего уха, сдавленный, полный такого благоговейного ужаса и обожания, что слёзы хлынули с новой силой.

— Моя… Мария… Боги…

Он не отпускал меня, но его объятия из железных стали трепещущими. Он прижимал меня к себе, будто впитывая каждый контур моего тела, каждый вздох, как человек, нашедший источник в пустыне после долгих лет жажды. Его губы коснулись моего виска — не поцелуй, а скорее прикосновение, проверка на реальность. Потом ещё одно — на скулу, подхватывая солёную каплю.

— Не плачь, — прошептал он, но его собственный голос был разбитым. — Не плачь, лучик, пожалуйста…

Но он сам «забирал» эти слёзы. Его губы, тёплые и чуть шершавые, перемещались по моему лицу, ловя каждую слезинку, как драгоценность. Касались уголков глаз, переносицы, щёк. Каждое прикосновение было нежным, почти невесомым, но за ним стояла такая всесокрушающая сила чувств, что мне казалось, я рассыплюсь под этим напором нежности после 180 лет ледяного одиночества.

Я не могла ответить. Не могла даже поднять руки, чтобы обнять его. Я была парализована шоком, противоречием между тем, что видят глаза и чувствует кожа, и тем, что знает разум и помнит душа. Я просто позволяла ему, зажмурившись, чувствуя, как его дыхание смешивается с моим, как его тепло медленно проникает сквозь одежду, растапливая лёд внутри.

Он закончил «собирать» слёзы и на миг отстранился, всего на сантиметр, чтобы посмотреть мне в лицо. Его золотые глаза были влажными, в них плавилось что-то дикое и беззащитное одновременно.

— Это правда, — сказал он снова, и теперь в его голосе была стальная убеждённость, сквозь которую всё ещё пробивалась дрожь. — Я клянусь тебе чем угодно. Это не сон. Не видение. Это я. Я жив. И ты… ты жива. Ты здесь.

Он снова притянул меня, уже не стараясь остановить слёзы, а просто держа, укрывая своим телом, будто от всех зол мира. Его губы нашли мои. Это был не страстный поцелуй. Это было соединение. Молчаливая клятва. Подтверждение. В нём была горечь слёз, отчаяние прошедших веков и такая хрупкая, новая надежда, что сердце защемило ещё больнее.

Когда он наконец оторвался, я смогла выдохнуть. Дрожь понемногу стала отступать, сменяясь всепоглощающим изнеможением и странным, глубинным чувством… дома. Даже здесь, в его покоях в самом сердце Ада, даже с пустотой вместо связи внутри — в его объятиях было то единственное место во всех мирах, где я когда-то чувствовала себя в безопасности. По-настоящему.

Я медленно, неуверенно, подняла руку и коснулась его щеки. Кожи, тёплой, живой. Он замер, прикрыв глаза, и прижался к моей ладони.

— Как? — прошептала я наконец, голос был хриплым от слёз. — Как мы… оба?..

— Потом, — он перехватил мою руку, прижал её к своим губам. — Всё расскажу. Всё. Но сейчас… просто дай мне знать, что это не мираж. Что ты не исчезнешь, когда я проснусь.

Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде была та же паника, что клокотала во мне. Мы оба были сломлены этой ложью. Оба оказались в новой реальности, слишком хрупкой, чтобы в неё поверить.

— Я… не исчезну, — выдавила я, и это была первая за 180 лет правдивая клятва самой себе. Не «убегу», не «спрячусь». А «останусь». Хотя бы для того, чтобы узнать правду. Хотя бы пока он держит меня так, будто я его единственный якорь в этом безумном мире.

Его губы были на моих снова, но на этот раз не просто как печать или молчаливая клятва. Была в них робость, неуверенность, будто он боялся напугать, причинить боль, разрушить эту хрупкую грань новой реальности. Он касался меня осторожно, почти несмело, даря поцелуи, как подношения — на уголки губ, на верхнюю губу, снова и снова возвращаясь, будто проверяя, не растворилась ли я.

А внутри меня что-то надрывалось. Стена, плотина, которую я строила веками изо льда, боли и тоски, дала трещину от первого прикосновения, а теперь под напором его тепла, его живого дыхания, его этих бесконечно осторожных, бесконечно родных прикосновений — рухнула.

Низкий, горловой, почти животный звук вырвался из моей груди. Не крик. Не рыдание. Рёв. Сдавленный, хриплый, в котором смешались все 180 лет отчаяния, все ночи, проведённые в пустоте, вся ярость на несправедливость мира, вся безысходная тоска и… и эта невероятная, ослепляющая ярость на саму себя, что позволила поверить в ложь. Что бежала. Что выжгла себя. Что почти позволила его памяти, настоящему ему, умереть в себе.

— Я… — я попыталась что-то сказать, но слова превратились в новый, беззвучный всхлип. — Я не думала… никогда… не надеялась…

Я не думала, что снова увижу эти золотые глаза так близко. Не думала, что снова почувствую его кожу под своими пальцами. Не думала, что когда-нибудь перестану бояться этого мира настолько, чтобы вернуться в его самое сердце.

И тогда я перестала быть пассивной. Перестала быть сломленной вдовой, призраком, жертвой. Глубинный инстинкт, древний и неистовый, поднялся из самых потаённых уголков души, оттуда, где ещё жила та девушка, что бесстрашно полюбила демона.

Я ответила на его поцелуй.

Не осторожно. Не робко. Со всей силой накопившейся боли, отчаяния и этой новой, безумной, всепоглощающей надежды. Мои губы прижались к его, мои руки вцепились в его плечи, чтобы притянуть ближе, вцепиться в эту реальность, в это чудо, в этого живого человека, который был моим мужем, моей любовью, моей погибелью и моим воскрешением.

Поцелуй изменился. Из вопросительного, из испуганного, он стал утверждением. Голодным. Отчаянным. Мы дышали друг в друга, смешивая слёзы, боль и это невероятное, едва родившееся ощущение, что ад закончился. Что кошмар рассыпается. Что мы оба, израненные, сломленные, но живые, наконец нашли друг друга в руинах мира, построенного на лжи.

Он ответил мне с той же силой, его руки сомкнулись на моей спине, прижимая так, что кости затрещали, но это была не боль — это была необходимость. Необходимость стереть дистанцию, годы, страдания. Слить воедино два осколка одной разбитой судьбы.

Когда мы наконец разъединились, чтобы перевести дух, лбы наши соприкасались. Дыхание срывалось, сердце колотилось в унисон, как будто тот самый разорванный ритм наконец-то нашёл свою пару.

— Никогда больше, — прошептал он, и в его голосе звучала клятва, выкованная в горниле ада. — Я никогда больше не отпущу тебя. Никогда.

Я не могла ответить. Просто кивнула, чувствуя, как по лицу снова текут слёзы, но теперь это были слёзы не горя, а какого-то невыносимого, слишком сильного, слишком нового чувства, для которого у меня не было имени. Кроме одного. Кроме того, что жило в его взгляде, в его прикосновениях, в этом поцелуе, разорвавшем два столетия тьмы.

Любовь. Она не умерла. Она просто ждала.

Его поцелуи изменили характер. Робость и нерешительность сменились чем-то глубинным, диким, долго сдерживаемым. Они сползали с моих губ к углу челюсти, к чувствительной коже под ухом, оставляя за собой следы жгучего тепла. А потом опустились ниже, к шее. Каждое прикосновение его губ было одновременно нежным и требовательным, голодным до боли, как будто он пытался впитать меня через кожу, запечатлеть каждую молекулу, чтобы никогда больше не забыть.

— Маша… — его голос, глухой, прерывистый, звучал прямо у моего уха, обжигая. — Я… когда узнал, что ты жива… боялся… боялся, что ты ненавидишь меня. Что у тебя… своя жизнь. Свой мир. Без меня.

В этих словах, вырванных из самого нутра, сквозь шёпот прорывалась та же агония, что и во мне. Он тоже был сломлен этой ложью. Тоже жил с уверенностью в моей смерти и с муками вины выжившего.

Его признание разбило последние остатки льда вокруг моего сердца. Мои руки, всё ещё вцепившиеся в ткань его рубашки, зашевелились. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы приблизить. Пальцы нашли шнуровку на груди, и я, не отрываясь от его поцелуев на шее, начала расстёгивать её. Движения были неуклюжими, дрожащими, но настойчивыми.

— Без тебя… — выдохнула я, и мои губы коснулись его висок, чувствуя, как под кожей бешено бьётся его пульс. — … это не жизнь, Белет. Это существование. Это тень. Я пыталась… — голос снова сорвался, но я заставила себя продолжать, пока мои руки боролись с завязками. — Я пыталась сделать её жизнью. Но это была ложь. Как и всё остальное.

Последний узел поддался. Я откинула полы его рубашки, обнажив грудь. Кожа была бледной, в шрамах — старых и, увы, новых. Я прижалась к ней щекой, зажмурившись, вдыхая полной грудью его запах — теперь без барьера из ткани. Запах родного дома. Запах безопасности. Запах мужа.

— Ты здесь, — прошептала я в его кожу, чувствуя, как он весь напрягся от этого прикосновения. — Живой. И я здесь. И всё остальное… всё остальное теперь не имеет значения.

Он издал низкий, сдавленный звук, похожий на стон, и его руки снова сомкнулись на мне, но теперь уже иначе. Одна легла на мою спину, прижимая ещё ближе, а другая запуталась в моих волосах, слегка откинув мою голову назад, чтобы его губы снова нашли мои. В этом поцелуе уже не было вопроса. Была ярость. Была тоска. Была благодарность. И была обещание — никогда больше не терять.

Мир сузился до ощущений. До его губ на моих, жарких и влажных, до его рук, сжимавших меня с такой силой, что, казалось, он пытался вдавить в себя, стереть границы между нашими телами. Его дыхание было прерывистым, моё — сбившимся настолько, что в висках стучало.

Его ладонь, лежавшая на моей спине, скользнула ниже, к талии, а затем, одним резким, уверенным движением, задрала подол моей простой хлопковой юбки. Холод воздуха коснулся кожи бёдер, и я вздрогнула — не от страха, а от щемящей, давно забытой остроты. Это было не насилие. Это было возвращение.

Затем он легко, почти без усилий, перевернул меня. Пространство поплыло, и я оказалась на спине, в мягких подушках его огромной кровати, а он — надо мной, опираясь на локти, чтобы не давить всей тяжестью. Его золотые глаза, тёмные от расширившихся зрачков, смотрели в мои с такой концентрацией, будто он читал в них всю историю наших двухсот лет разлуки.

Ничего не было сказано. Слова кончились, растворились в этом гуле крови в ушах, в тихом потрескивании огня в камине. Было только его тело, знакомое и изменившееся, его вес, его тепло, его взгляд, полный той же бури, что бушевала во мне: шок, боль, ярость и эта новая, жгучая, всепоглощающая потребность.

Он снова наклонился, и его поцелуй стал глубже, требовательнее. Рука, что задрала юбку, теперь лежала на моём бедре, большой палец рисовал медленные, жгучие круги на коже. Каждое прикосновение было как удар током, пробуждающим нерв за нервом, чувство за чувством, которые я давно похоронила.

Я обвила его шею руками, вцепилась пальцами в его волосы, коротко остриженные, но всё такие же густые. Притянула его ближе, отвечая на его голод своим собственным. В этом не было изящества, не было той неспешной нежности, что бывала между нами раньше. Это было падение в водопад после долгой засухи. Это было утверждение жизни после двухсот лет мёртвого существования.

Он оторвался от моих губ, чтобы снова опустить голову к моей шее, и я почувствовала, как его зубы слегка сжимают кожу — не больно, а властно, помечая. И в этом жесте было всё: «Ты моя. Ты вернулась. Ты никогда больше не уйдёшь».

Я закинула голову назад, позволив ему это, позволив быть всему. Слёзы снова выступили на глазах, но теперь они были сладкими от счастья, горькими от потери лет и горячими от этого нового, безумного пламени, что разгоралось между нами. Пламени, которое могло и сжечь дотла, и согреть после вечной мерзлоты.

В его взгляде, когда он снова поднялся, чтобы посмотреть на меня, я увидела ту же смесь. И страх — страх потерять снова. И решимость — никогда этого не допустить. И любовь. Ту самую, что не умерла. Ту, что проросла сквозь толщу лжи, пепла и времени, чтобы вспыхнуть с новой, опаляющей силой.