Оборванная связь

Глава 18 Белет

Пыль здесь была не простой. Она состояла из истлевшего пергамента, пепла запретных свитков и тихой, вечной скорби знаний, которые лучше бы не знать. Воздух стоял неподвижный, тяжёлый, как в гробнице. Я стоял у стеллажа, заваленного коробами без описей — это был «некрополь» документов, те, что были слишком опасны, слишком компрометирующи или просто не вписывались в официальную историю Дома Артамаэля. Сюда они попадали, чтобы никогда не быть найденными. Если отец что-то и прятал, то здесь.

Я уже три дня рылся в этих коробах, игнорируя свитки о забытых войнах, договоры с ныне истреблёнными расами, признания в чудовищных, но уже неважных преступлениях. Мой разум, отточенный веками управления и двумя веками бесполезного существования, работал теперь с холодной, безжалостной эффективностью. Я искал не всё подряд. Я искал аномалии вокруг той даты.

И вот, наконец, нашёл.

Не отчёт. Не дневник. Счёт. Обычный, сухой счёт от Конторы Обеспечения Дворцовых Церемоний. В нём расписывались за поставку тканей, цветов, продуктов для официальных мероприятий. В столбце за несколько дней до того дня, когда мне показали тело Марии, стояла неприметная запись: «Доставка и установка кристаллического саркофага временного хранения (кат. „А“) — 1 ед. Поставщик: мастерская Мордиуса».

Мордиус. Не некромант. Ювелир. Вернее, создатель магических сосудов и контейнеров высочайшего качества. Его изделия использовали для временного сохранения особо ценных артефактов, хрупких существ или… для создания иллюзий столь великих, что их нужно было «поддерживать» в стабильном состоянии. Категория «А» означала высший уровень сложности и секретности.

Зачем отцу накануне «трагедии» понадобился кристаллический саркофаг высшей категории от лучшего мастера? Чтобы хранить «тело» до опознания? Для демонского тела, тем более княжеской крови, это было не нужно — их либо хоронили с почестями сразу, либо прах развеивали. А для фальшивки, для сложной, живой иллюзии, которую нужно было сохранить в безупречном состоянии несколько дней… это было идеально.

Я отложил свиток. Это была первая настоящая зацепка. Не доказательство, но стрелка, указывающая направление.

Дальше. Я нашёл приказ о временном отводе с поста начальника личной охраны наследника — старого теневра Таэля. С формулировкой «для выполнения особого поручения Повелителя». Дата — за день до «трагедии». Таэль был предан мне. После того дня я его больше не видел. Говорили, погиб при исполнении. Теперь я думал иначе. Он видел что-то. Или делал что-то. И его убрали.

Следующая ниточка вела в Архив Некромантии, доступ в который был запечатан личной печатью отца. Я не мог войти туда силой — не сейчас, но я нашёл журнал посещений. За неделю до рокового дня туда трижды входил и выходил некто под обозначением «Гость А.». Без имени. Но время посещений совпадало с часами, когда отец обычно проводил закрытые аудиенции в своих покоях.

Я складывал пазл. Дорогой саркофаг для хранения иллюзии. Увод верного офицера. Визиты таинственного гостя в архив некромантии. Вырезанные страницы из журнала порталов.

Картина вырисовывалась, но не хватало главного: мотива. Зачем отцу такая сложная, многоходовая афера? Чтобы сломить меня? Возможно, но он мог найти способы проще. Чтобы избавиться от Марии? Тогда зачем сохранять её жизнь и прятать?

И тут я вспомнил. Вспомнил тот период, прямо перед… перед потерей ребёнка и всем, что последовало. Отец стал активно налаживать связи с одним из самых древних и изолированных кланов Преисподней — Домом Молчаливых Скрижалей. Они были хранителями чего-то, что делало их нейтральными, но невероятно влиятельными. Переговоры шли трудно. А потом… потом случилась наша трагедия. И переговоры как-то сами собой сошли на нет. Я тогда не думал об этом, поглощённый горем.

Теперь эта мысль вонзилась в мозг, как отравленный шип. А что, если я и Мария были не целью, а разменной монетой? Что, если наш союз, наша потенциальная мощь (князь Ада и Ходячая), а затем наша катастрофа, были частью какой-то более крупной сделки отца? С Молчаливыми Скрижалями? Или с кем-то ещё?

От этой мысли стало физически холодно. Мы с ней, наша любовь, наша потеря — всё это могло быть просто инструментом в его бесконечной, ледяной игре за ещё большую власть.

Я сгрёб найденные свитки в прочный, маскировочный мешок. Этого было мало для обвинения, но достаточно, чтобы продолжить копать в правильном направлении и чтобы понять: моя ярость должна быть направлена не только на месть. Надо было разгадать саму игру. Понять, какую цель преследовал отец. Потому что, возможно, эта цель всё ещё была актуальна. И Мария, живая и скрывающаяся, могла снова оказаться в центре его планов.

Я потушил светильник и бесшумно покинул архив, растворяясь в тенях коридоров. В голове уже строился новый план. Нужно было найти Таэля, живого или мёртвого. И выяснить, кто такой «Гость А.». А для этого придётся спуститься в самые тёмные, самые опасные трущобы информационного рынка Ада. Туда, куда наследник Князя никогда не должен был соваться. Но наследника Князя уже не было. Был я. И у меня была причина, ради которой я готов был запачкать руки самой чёрной грязью Преисподней.

Воздух в моих покоях был пронизан тишиной, но теперь это была тишина концентрации, а не пустоты. На столе передо мной лежали три свитка: счёт от Мордиуса, приказ об отводе Таэля, копия страницы из журнала посещений Архива Некромантии. Они были разложены как карты на столе стратега, указывая на контуры чудовищной лжи.

Внезапно пространство в углу комнаты исказилось, и из густого марева шагнул Волот. Он был без своего плаща, в простой походной одежде, лицо его было серьёзным, а в глазах горело не привычное дерзкое пламя, а что-то более тёмное, озабоченное.

— Ты вызвал, — сказал он просто, не здороваясь. Он знал, что церемонии сейчас ни к чему.

— Да, — я отодвинул от себя свитки. — Что нового с земли? С ней?

— Жива. Твоя Ягиня железной хваткой держит. — Волот подошёл к столу, его взгляд скользнул по документам. — Но я пришёл не только за этим. У меня… есть догадка. Чёрная.

— Говори.

Он глубоко вздохнул, как бы собираясь с духом.

— Мы ищем, кто делал тело. Мастера иллюзий такого уровня можно пересчитать по пальцам. И один из них… Мал'кор.

Имя повисло в воздухе, наполняя комнату немым гулом древнего ужаса. Мал'кор. Плетальщик Реальности.

— Продолжай, — сказал я, и голос мой звучал ровно, но внутри всё похолодело.

— Мал'кор не берёт обычную плату. Он берёт… события. Уникальные. Боли. Катастрофы. — Волот посмотрел на меня прямо. — Отец показал ему… что? Вашу историю. Сначала — настоящую смерть ребёнка. Потом — иллюзию смерти вас обоих. Чистую, законченную трагедию. Это и была плата. Наше горе.

Слова брата вонзились в сознание, как раскалённые ножи. Они не были неожиданностью. Они были логичным, чудовищным завершением той картины, что складывалась у меня в голове. Отец не просто убивал. Он использовал. Использовал нашу самую сокровенную боль как валюту. Он продал нашу трагедию древней сущности в обмен на идеальную ложь.

Я закрыл глаза на секунду, чувствуя, как ярость, холодная и всепоглощающая, сковывает каждую клетку. Это было хуже, чем просто убийство. Это было осквернение самой памяти о том, кого мы потеряли. Осквернение нашей любви.

— Ты уверен? — спросил я, открыв глаза. В них теперь не было ничего, кроме ледяного пламени.

— Нет. Но зацепки есть. Я рылся в Нижнем Городе. Нашёл одного старика-архивариуса, который вёл неофициальные записи поставок во дворец. Он помнит, что за месяц до того дня во дворец тайно ввозили «сырьё для высших иллюзий» — пепел сновидений, слёзы фей-обманщиц. Вещи, которые мог использовать только кто-то вроде Мал'кора. И оплата была не золотом. Запись гласит: «Урегулировано предоставлением эксклюзивного права на событие катастрофы Крови и Света».

«Кровь и Свет». Это могли быть только мы. Я и Мария.

— Где этот архивариус? — спросил я тихо.

— Умер. Естественной смертью. Через день после того, как я с ним поговорил. — В голосе Волота прозвучала язвительная горечь.

Значит, отец до сих пор прикрывает следы. Или тот, с кем он заключил сделку.

Я откинулся на спинку кресла. Информация была ужасающей, но она давала направление.

— Ты… ходил туда? На землю? — спросил я, меняя тему. Мне нужно было знать. Даже если ответ разорвёт мне душу.

Волот кивнул, не глядя на меня.

— Да. Один раз. Ягиня меня, понятное дело, чуть не прибила. Но я видел её. Мельком.

— И как она? — вопрос вырвался сам, голос дрогнул, выдав ту боль, которую я пытался держать под контролем.

— Жива, — сказал Волот, и в его голосе прозвучала странная смесь облегчения и чего-то ещё. — Выглядит… не так, как раньше. Измождённая. Но… краску с волос смыла. Та, коричневая гадость. Пробивается её цвет. Слабый, но пробивается.

Её цвет. Золотой луч. Мысль о том, что она снова позволяет ему быть, пронзила меня острой, сладкой болью.

— А в остальном? — вынудил я себя спросить.

— Яга её лечит. Не знаю как, но лечит. Говорит, «разгребает завалы». У неё внутри, видимо, всё в руинах. Но она на ногах. И… она отпустила своего человека. Того, с кем жила.

Эта новость заставила меня вздрогнуть. Я не думал о нём. Не позволял себе. Но теперь, узнав, что она сделала этот шаг… это означало, что она двигается. Пусть через боль. Но двигается. Прочь от того мира. Возможно… назад. К себе.

— Яга не даёт мне приближаться, — добавил Волот. — Сказала, закроет порталы, если буду маячить. На неделю.

— Она права, — сказал я, и это было правдой. Мария нуждалась в покое. В безопасности. Вдали от всего, что связано с Адом. Включая нас. — Оставь её в покое. Твоя задача — следить, чтобы отец не нашёл дорогу к ней. Всё остальное… всё остальное сделает Ягиня.

Волот кивнул, не споря.

— А что с Мал'кором? — спросил он.

— Пока — ничего.

— Понял. — Волот повернулся, чтобы уйти, но задержался. — Брат… она сильная. Сильнее, чем кажется. Даже в таком состоянии.

Он исчез так же, как и появился. Я остался один со свитками и с новой, чудовищной догадкой, которая ложилась поверх всех остальных. Мал'кор. Наше горе как плата. И Мария там, на земле, медленно и мучительно возвращающаяся к жизни, даже не подозревая, что её самая страшная боль может быть не только её собственной, но и частью сделки с древним ужасом.

Я сжал кулаки так, что костяшки побелели. Теперь у меня было две цели. Раскрыть всю правду об отце. И защитить её от любой угрозы, даже той, что была сплетена из её собственных слёз.

В покоях воцарилась тишина, настолько густая, что в ней можно было услышать тиканье невидимых часов, отсчитывающих не минуты, а 180 лет тоски. Я сидел в кресле, глядя не на свитки с уликами, а в пустоту перед собой, и позволил той боли, которую держал на железном поводке, ненадолго вырваться на волю.

Как давно я жил с этой болью в душе… в сердце…

Не «жил». Существовал. Дышал. Двигался. Но жил — нет. Жизнь закончилась в тот день, когда отец привёл меня в зал со словами «прими наши соболезнования» и показал на каменную плиту.

Но до этого… До этого была целая вечность счастья. Я помнил каждый день. Не как последовательность событий, а как калейдоскоп живых, ярких, обжигающих ощущений.

Первое знакомство. Она влетела в зал, запыхавшаяся, босая, в простом платье, и весь её мир будто влетел вместе с ней — светлый, пахнущий ветром и чем-то неуловимо иным. Её золотые кудри, её растерянный взгляд. Мои губы, коснувшиеся её руки. И эта волна… тёплая, как первый луч после долгой ночи. Я тогда подумал: «Вот он. Мой покой. И моя погибель».

Первый поцелуй. На Фестивале Слияния Теней. Под музыку, сотканную из эхо чужих миров. Её тело в моих руках, лёгкое, податливое, и в то же время — излучающее такую внутреннюю силу. Её губы… они были мягкими, тёплыми, и в том поцелуе было столько доверия и столько отваги, что у меня перехватило дыхание. «Ты напоминаешь мне, за что стоит сражаться», — сказал я ей тогда. И это была самая чистая правда в моей жизни.

Первый раз. В наших покоях. После тайной клятвы в заброшенной капелле. Её кожа под моими пальцами, её тихие вздохи, смешанные с моим именем. Это было не обладание. Это было слияние. Как будто две половинки вселенной, разбросанные по разным полюсам, наконец нашли друг друга. В тот миг я понял, что готов сжечь весь Ад и пойти против отца, лишь бы это чувство длилось вечно.

И момент… момент, когда мы узнали. Она была бледной, но глаза её сияли таким сокровенным, таким хрупким счастьем, что мир вокруг перестал существовать. «У нас будет ребёнок, Белет». Наш ребёнок. Смесь наших кровей, наших судеб. Надежда. Будущее. Сама жизнь, зародившаяся в самом сердце нашего союза. Я помню, как прижал её к себе, боясь раздавить, и чувствовал, как внутри меня распускается что-то новое, незнакомое и бесконечно прекрасное — отцовство. Мы строили планы. Глупые, трогательные. Как будто обычная семья, а не князь Преисподней и Ходячая сквозь миры.

А потом… Потом всё рухнуло. Сначала — тихо. Она побледнела, стала жаловаться на недомогание. Потом — боль. Кровь. Пустота в её глазах, которую не могли заполнить даже мои руки. Наш ребёнок… наша надежда… превратился в призрак, в ещё одну рану, которую не залатать.

И через совсем короткое время — финальный удар. Отец. Граница. Тело.

180 лет я носил в себе эту хронологию боли. Каждую сцену. Каждое ощущение. Каждый запах. Они были выжжены в памяти с такой чёткостью, что временами я физически чувствовал прикосновение её руки или вкус её слёз. Это была моя темница. Моя вечная пытка.

Но теперь… теперь Волот сказал, что она смыла краску. Что её цвет возвращается. Что она отпустила того человека. Она борется. Возвращается к себе. Через ту же самую боль, которую я носил в себе все эти годы.

И впервые за 180 лет ледяная глыба в моей груди дала не трещину от новой ярости, а… дрогнула от чего-то иного. От горькой, невероятной гордости за неё. И от страха. Страха, что, когда она станет собой, она взглянет на того, кем стал я — на сломленного, холодного, вечно несущего в себе эту боль демона — и не узнает. Или не захочет.

Я поднялся с кресла и подошёл к окну. Багровое небо Ада не могло дать ответов. Но где-то там, за бесчисленными слоями реальности, шла моя жена. И она была сильнее всей лжи моего отца, сильнее самой смерти, которую он ей подарил. Она смывала краску. Буквально и метафорически.

И мне, чтобы когда-нибудь снова иметь право стоять перед ней, нужно было сделать то же самое. Не смыть боль — это невозможно. Но переплавить её. Из тюремных цепей — в оружие. Из груза, что гнул к земле, — в топливо для мести и правды. Ради неё. Ради памяти о том нерождённом ребёнке. Ради нас, какими мы были когда-то, на заре нашего невозможного, прекрасного и обречённого союза.

Я повернулся от окна, и взгляд мой упал на свитки. Боль была жива. Но теперь у неё появилась цель. И это меняло всё.