Общество самоубийц

Глава тридцать третья

Цветы, заполнявшие вазы, начали увядать. Огромные головки ярко-розовых пионов и тяжелые белые розы раскрывались, их плотные лепестки заворачивались наружу, непристойно обнажая оранжевые сердцевинки с пыльцой. Голые стебли, не выдерживая веса цветков, постепенно клонились книзу. Шарики тоже сдувались, гелий вытекал в плотный воздух комнаты, согретый жаром человеческого дыхания. Конечно, шариков было столько, что они все еще закрывали потолок, но некоторые уже спустились ниже, и их завязки с хвостиками свисали до полу.

Дети нетерпеливо ерзали на своих местах и мрачно косились на торт. Родители гладили их шелковистые головки, ворковали в маленькие ушки. «Еще немножко, — шептали они. — Веди себя хорошо». Лии казалось, что все гости украдкой поглядывают на нее — сначала на нее, потом на ее мать, которая кружила по комнате, разливая овощной пунш и распространяя хорошее настроение — упреждая назревающие скандалы и отвечая на вопросы, задаваемые напряженными голосами.

Сейчас мать оказалась у нее за спиной. Лия это знала, потому что слышала ее запах — яркие летние духи поверх солоновато-сладкого запаха ее тела, который настолько пропитал все уголки жизни Лии, что она не могла даже сказать, приятный он или нет.

— Лия, — сказала мать, опускаясь на колени рядом с ней.

Лия посмотрела в лицо матери, надеясь, что вид тепло-золотистой кожи, темных глаз и полных ореховых губ ее утешит. Но этого было мало, всегда слишком мало. Лия не могла упасть в объятия матери, не могла спрятать лицо у нее на груди. Мать была слишком сильной, слишком твердой, слишком туго натянутой. Лии не за что было зацепиться, и она снова опустила глаза. Она знала, что мать сейчас скажет.

— Он не успеет, Лия. Наверное, его рейс задержали, — она повернулась к Сэмюэлу, который стоял с ней рядом. — Скажи ей, Сэмюэл.

Сэмюэл повторил за матерью:

— Похоже, он не успеет, Лия.

Он не успеет. От этих знакомых слов что-то внутри Лии сжалось, и она почувствовала, как защипало глаза. Но она прекрасно улавливала атмосферу неловкости, переглядывания и нервные шепотки друзей и одноклассников, просидевших в разных углах гостиной несколько часов после того, как были сыграны все игры и выпит весь овощной пунш. Солнце спускалось к закату, оставляя последние оранжевые просветы в забранных жалюзи окнах.

Лии казалось, что ноги ее словно налиты свинцом, но она послушно поднялась. Комната, полная вялых детей, будто зашелестела, гости стали оживать и поднимать головы.

— Пора разрезать торт! — решительно объявила мать скорее для Лии, чем для заполнявших гостиную людей.

Гости заволновались. Дети шумно вскакивали с мест, бросая флажки и игрушки, матери поправляли волосы, отцы откашливались. Все собрались вокруг стола в самом центре комнаты. На нем красовался торт.

Лию подвели к столу и сунули ей в руку розовый пластиковый нож. Она послушно взяла его и медленно подошла к торту, не в силах отвести взгляд от входной двери.

Он сказал, что в этот раз точно успеет. Он обещал.

Но в дверях, украшенных разноцветными воздушными шариками, так никто и не появился. Он не успеет.

— Пора разрезать торт! — с легким нажимом повторила мать. В ее бодром тоне Лия слышала предупреждение, чувствовала давление, которое всегда заставляло ее слушаться. Потом мать подхватила ее под мышки и посадила на высокий стул, стоявший возле стола с тортом.

Лия ухватила липкий пластиковый нож двумя руками и оглядела толпу гостей. Может, он прячется среди этих людей, готовит ей сюрприз? Разве я могу пропустить день рождения моей любимой девочки? Но его не было, она ждала, она заставила всех ждать, и вот теперь шарики сдуваются, лед тает, а торт разрежут без него.

— С днем рожденья тебя, — громко запела мать официальным праздничным голосом. Сэмюэл подхватил, а потом и остальные гости сбивчивым хором допели: — С днем рождения, Лия, с днем рожденья тебя!

Даже когда Лия сидела на высоком стуле, стол был ей по грудь. Огромный белый торт навис над ней. Его украшали цветы из красного крема, броского, как клоунский грим.

— С днем рожденья тебя.

Мать Лии наклонилась к ней, приобняв за плечи своими сильными руками. Обнимая Лию, она держала ее руки, направляя нож к торту.

Ну еще немножечко. Лия в панике посмотрела на дверь. Он еще не приехал! Нельзя разрезать торт без него.

Но розовый пластиковый нож уже погружался в ближайший угол торта, вылепленный из чистого сливочного крема, а уверенные руки матери сжимали ее маленькие потные ручки. Все хлопали в ладоши, и аплодисменты звучали, словно треск хлопушек. У Лии болели от них уши.

Она попыталась отдернуть нож, но было уже поздно. Светлый слой крема был прорезан, и Лия видела скрытый под ним темный шоколадный корж. Он не приехал. И теперь слишком поздно.

Внутри нее что-то вскипело, и Лия надавила на нож сильнее, не сдерживаясь. Он неровно прорезал толстый слой коржа — на стол посыпались крошки, — а потом наконец стукнулся о твердую поверхность поддона.

Аплодисменты стали громче. Мать Лии выпустила ее руки и выпрямилась.

— Спасибо всем, — сказала она удовлетворенно. Вечеринка явно прошла успешно.

Но гости смотрели не на нее. Они смотрели на Лию, которая сидела на высоком стуле и все еще крепко сжимала обеими руками рукоятку пластикового ножа. И этим ножом она полоснула торт еще раз, параллельно первому разрезу, а потом еще раз, теперь уже целясь куда попало, круша очередной слой этого великолепия. Она так глубоко погрузила пластиковый нож во внутренности торта, что перепачкала пальцы кремом.

Аплодисменты постепенно утихли. Лия замерла и подняла голову, поймав глазами взгляд матери.

По лицу матери пробежала тень какой-то незнакомой эмоции, которую Лия не могла ни опознать, ни назвать.

— Лия, ну что же ты наделала, глупышка, — нарочито весело пропела мать и широко улыбнулась. Изъяв нож из перепачканных кремом рук Лии, она подняла его двумя пальцами. — Вот в чем проблема с нашей Лией, — она повернулась к гостям, стараясь обыграть ситуацию, — у нее вечно переизбыток энтузиазма.

Все начали хохотать, поначалу как-то неловко и неестественно, будто включилась запись смеха в комедийной передаче, но постепенно расслабились и засмеялись с удовольствием.

Лия сидела молча, глядя на темные раны в светлой поверхности торта. Ей хотелось засунуть туда руки, набрать полные пригоршни этого ядовитого мягкого жирного коржа и запихать в рот. Выяснить, каков он на вкус, взять хотя бы одну крошечку.

Лия огляделась. Никто больше на нее не смотрел, гости будто сознательно отводили глаза. Они передавали друг другу пальто и шляпы, обменивались прощальными поцелуями.

Лия повернула правую руку ладонью вверх. Она чувствовала, что между пальцами у нее маслянистый липкий крем, видела, что ладонь усыпана крошками.

Мать принимала подарки и прощалась с гостями. На Лию она не смотрела. Сэмюэл уже начал прибираться — поднимал с пола ленточки и использованные салфетки. А отец… ну, его вообще не было.

Поэтому Лия украдкой поднесла руку ко рту и лизнула ладонь. Она думала, что торт окажется горьким на вкус, как и все остальное, что она пробовала, — едко-жгучий отцовский черный крем для обуви, слегка терпкая сера из ушей. Горечь — это когда что-то пошло не так, даже в детстве Лия понимала это. И она хотела съесть что-то горькое в тот самый день, когда отец обещал приехать и не приехал.

Но вкус торта не похож был ни на что из того, что Лии доводилось раньше пробовать. Он немножко напоминал овощное пюре, которое мать ей иногда давала, — как будто фея из сказки взяла маленькую бледную крупинку этого пюре и превратила ее во что-то большое, яркое и ослепительно прекрасное. Лия поводила языком по нёбу. Да, точно, торт ни капельки не похож на крем для обуви.

Лия опять высунула язык и собралась облизать другую ладонь, но вдруг оглянулась. Мать все еще прощалась с гостями, которые толпились у входа, собирая пакеты с подарками для поздравлявших Лию детей и завязывая шнурки, и посреди всего этого хаоса он умудрился проскользнуть незамеченным.

Отец стоял у входной двери. Его живот распирал мокрую рубашку, пальто висело на согнутой руке. Нос блестел ярче обычного, а по вискам сбегали струйки пота.

Лия испытала непонятное чувство: ей очень хотелось побежать к нему, прыгнуть в объятия, уткнуться лицом в его массивную грудь и одновременно — спрятаться, забраться под стол и уползти подальше.

Но отец так внимательно и странно смотрел на нее, что Лия замерла. Не шевелилась и, кажется, не дышала. Потом до нее дошло, что она сидит с открытым ртом и высунутым языком, который нацелен на перемазанную кремом ладонь. Она опять попалась — отец увидел, как она ест ядовитый торт. Тогда почему же он не закричал, не подбежал к ней, чтобы остановить? Лия начала сомневаться, что торт действительно ядовитый, а поведение отца ее не на шутку озадачивало.

И все равно попасться было стыдно. Она смущенно закрыла рот, опустила руку. А потом во взгляде отца промелькнуло что-то озорное и веселое. Что-то, от чего она снова высунула язык и поднесла пальцы ко рту, но на всякий случай — очень медленно, чтобы у него был шанс остановить ее, если торт все-таки ядовитый.

Но он просто смотрел. Он не остановил ее, не закричал. У Лии вдруг заныло в животе, словно внутри разверзлась пропасть — крема больше не хотелось. Сладость внезапно показалась ей тошнотворной — надо выплюнуть все скорей, прополоскать рот водой. Лия заплакала.

Он подоспел в одно мгновение — прежде, чем мать успела обернуться на ее плач.

Почему ты плачешь? Девочка моя, именинница моя. Ну же, не плачь.

Он обнимал ее загорелыми руками, сильными и надежными, как деревья. Лия смотрела на крошечные черные волоски, покрывавшие его руку — она давно заметила, что до запястья эти волоски не доходят, — на нежную складку с внутренней стороны локтя. Такое знакомое чередование волосков и голых островков, ничуть не похожее на безупречно чистую золотистую кожу матери, на которой не видно даже пор.

Ну тихо, тихо, хватит.

Она вдыхала запах отца, аппетитный и острый, как разрезанная луковица — Лии удавалось ее понюхать в тех редких случаях, когда мать готовила традиционные блюда. Она прижалась головой к его груди, липкие руки уцепились за его шею, и крем смешался с потом, пропитавшим его рубашку.

Когда Лия оторвала лицо от влажной ткани и открыла глаза, почти все гости ушли. Их тихо выставила мать — спасибо, что пришли, все было чудесно, она просто устала, вы же знаете, как это бывает с детьми, — а теперь она быстро поднимала с пола флажки и серпантин. В рвении матери Лия безошибочно узнала гнев. У нее тоскливо заныло в животе, и она с испугом подумала, что опять натворила дел. Каких именно дел, она пока не знала, но плотно сжатые губы матери — ни с чем не перепутаешь! — сигналили о какой-то ее оплошности.

— Ну привет.

Лия подняла голову, и доброе лицо отца немедленно заставило ее забыть про грядущие неприятности. Наконец-то он тут, наконец она видит знакомые складки двойного подбородка, плоский широкий нос, пронзительные глаза, вмятинки на левой щеке, которые ее завораживали, — она не знала больше никого, у кого были бы такие удивительные ямки на коже. Это из-за прыщиков, рассказывал отец. У него была плохая кожа в молодости, то есть поры иногда воспалялись, превращаясь в красные наполненные гноем холмики, а потом они лопались, и после них оставались ямки. Лия никогда не видела прыщика.

Что-то зашуршало у него в руке. Лия посмотрела вниз.

Сверток был неаккуратный — тот, кто его делал, явно торопился, — золотая бумага помята и вся в складках, скотч наклеен криво. Но Лия все равно его схватила и широко заулыбалась.

— Можно подумать, ей сегодня никто ничего не дарил! — раздраженно отреагировала мать.

Но Лия не слушала. Она торопливо сдирала золотистую бумагу, которая поблескивала, когда на нее падал свет. Первым показался хвост горчичного цвета, из которого в разные стороны торчали упругие пластины. Потом ноги, тело, маленькая вытянутая головка. Сделан он был, как и все остальные игрушки, из мягкой пластмассы. Теперь Лия увидела, что пластины идут в два ряда вдоль всей его спины, от кончика хвоста с шипами до основания головы.

Лия взяла игрушечного динозавра за хвост и уставилась ему в морду. Она решила, что он выглядит почти как человек. И она его уже видела в книжках с картинками. Лия сосредоточенно нахмурилась.

— Стегло…

— Стегозавр, — сказал отец. — Правильно.

— Стегозавр, — повторила она, заулыбавшись еще шире. — Мама, посмотри! — она помахала динозавром в сторону матери, держа его за хвост. Мать тоже Лии улыбнулась.

— Отлично, милая, — сказала она. — Давай ты заберешь его наверх и начнешь готовиться к купанию?

Лия кивнула и слезла со стула.

Потом она заколебалась и посмотрела на отца.

— Ты идешь?

Так у них было заведено. Обычно ее купала мать, но в те дни, когда Лия получала нового динозавра, она знала, что купанием займется отец. Он всегда пел одну и ту же купальную песню, а пока мыл ей голову шампунем, обычно рассказывал смешные истории про пластиковых динозавров, которые выстроились вдоль покрытых белой плиткой стен ванной. Про тираннозавра, который всего лишь хотел научиться хлопать в ладоши, или про птеродактиля, который занялся виндсерфингом, а крыльями пользовался как парусами. Лии не терпелось узнать, какая история у стегозавра.

Отец посмотрел на мать, и что-то произошло между ними, чего она не могла понять. На мгновение настроение Лии зависло на краю обрыва. Она знала — если отец не придет, все будет испорчено. Она опять во что-то вляпается, мать опять рассердится и станет ее ругать. Она будет во всем виновата.

И тут отец улыбнулся Лии широко-широко, так широко, что его глаза превратились в смешные щелочки.

— Конечно, — сказал он. — Давай бегом наверх, я скоро приду.

И послав отцу ответную улыбку, бесконечно счастливая Лия поскакала вверх по ступенькам, держа в руке динозавра.