Одинокий волк. Жизнь Жаботинского. Том 2

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ

МАССИРОВАННОЙ арабской атаке 1929 года на евреев Эрец-Исраэль (так называемым "беспорядкам 1929 года") предшествовал за год перед тем инцидент у Западной стены. Акция британской администрации в самый святой для евреев день — Йом Кипур — послужила для арабов явным приглашением. Если бы м-р Кит-Роч просто попросил еврейских религиозных лидеров, как диктуют каноны цивилизованного поведения, не повторять мнимого нарушения Status quo и таким образом формально оправдал жалобу арабов, это было бы достаточно плохо, ибо подтвердило бы часто провозглашаемое арабами утверждение, что правительство на их стороне. Но послать полицию, чтобы прервать молитву в таком святом месте и в такой святой день, было демонстрацией глубокого презрения к еврейской религии.

Действия британцев у Стены не только стали приглашением арабов к новой фазе действий, но указывали самое обещающее направление — религию. Через три месяца после инцидента у Западной стены арабы открыли кампанию пропаганды внутри арабской общины (и всего арабского мира), снова, уже не впервые, эксплуатируя религиозную тему: они обвиняли сионистов, что те замышляют отобрать у мусульман их святые места. Арабская пресса была переполнена доносами. Чтобы усилить и украсить их, арабы перепечатали "Протоколы сионских мудрецов" — самую злобную из антисемитских брошюр нашего времени. Когда это было раскрыто, администрация торжественно объявила о ее запрещении — и не сделала ничего для подкрепления своего запрета.

Затем произошло прямое вмешательство в еврейскую молитву у Стены. В близлежащем здании было устроено помещение для муэдзина, чтобы его призывы на молитву мешали молящимся евреям. В мае 1929 года арабы заняли близлежащий сад и там пели и плясали под барабаны, цимбалы и трещотки, поднимая оглушительный шум. Так продолжалось два месяца, пока администрация не положила этому конец.

Явное обдуманное святотатство в нарушении еврейских обычаев (и права, освященного столетиями) было совершено, когда в стене, примыкающей к тому участку, где молились евреи, была пробита дверь. Впервые в истории арабы смогли входить (и входили) в эту дверь и проходили мимо Стены в любое время суток. Как если бы — переводя это в христианские понятия — процессия евреев, или мусульман, или буддистов маршировала (или ехала на ослах, как теперь часто случалось у Стены) через собор святого Петра в Риме, или святого Павла в Лондоне, или Нотр Дам в Париже… но второй Стены в мире нет — она одна-единственная.

Дверь была пробита летом 1929 года, с разрешения администрации. Бурные протесты еврейской общины были оставлены без внимания, хуже того: они навлекли оскорбление непониманием: администрация пообещала присматривать, чтобы в часы еврейской молитвы дверь была закрыта. Но каждый час у Стены — это час молитвы, и это всегда было всем известно.

14 августа на митинге в Тель-Авиве были приняты резолюции против ущемления прав евреев на Богослужение. На следующий день — девятого ава — в день поста в поминание разрушения Первого и Второго Храмов — двести или триста девушек и юношей организовали процессию к Западной стене. Сначала правительство не давало на это разрешения, но потом уступило. Процессия двигалась к Стене под сильной охраной верховой и пешей полиции; был развернут еврейский флаг; в присутствии британской полиции было прочитано и объяснено вчерашнее постановление; затем молодежь спела "а-Тикву".

На следующий день, в пятницу, около двух тысяч мусульман высыпали после молитвы из мечети Аль-Акса, устремились вниз по Храмовой горе и с воплями "религия Магомета — меч" хлынули к Западной стене, некоторые — через удобную вновь открытую дверь. К этому времени британские власти, заранее информированные о мусульманской демонстрации на месте еврейского Богослужения, передали находившимся там евреям, чтобы они ушли. Остался один сторож. На него и накинулись арабы. Стол, стоящий у Стены, был расколот вдребезги, молитвенники изорваны и потом сожжены, записки, с молитвами и просьбами, которые евреи суют в расщелины Стены, были вытащены и тоже сожжены.

Полиция и пальцем не шевельнула. Позднее начальник полиции объяснил комиссии по расследованию, что полицейских было слишком мало, чтобы справиться с такой толпой. Но гораздо более серьезное нарушение всех устоев нашло место в официальном заключении, выпущенном правительством на следующий день. Его нелепость и далеко заводящие намеки были отражены в подробном ответе Сионистского правления, чьи представители, вместе с представителями "Ваад Леуми", главного раввината и "Агудат Исраэль" (несионистская ортодоксальная организация) выразили свой устный протест верховному комиссару Чарлзу Люку. От имени всей общины они прямо заявили, что члены правительства несут ответственность за нарушение общественного порядка.

"Мы протестовали против разрешения, данного правительством на процессию большого числа мусульман к Западной стене и всякую мусульманскую демонстрацию там. Правительство явно знало заранее о намеченной демонстрации, как явствует из того, что оно послало полицию освободить для нее это место. Разрешение такой демонстрации есть прежде всего полный переворот доктрины status quo, в котором никогда не было и не может быть указания на равное с евреями право мусульман или вообще какое-нибудь их право собираться большими толпами у подножия Западной Стены или проводить там политические демонстрации. В нем также содержится нарушение недавнего обещания правительства, что никакое вмешательство или нарушение права евреев молиться у Стены позволены не будут".

В протесте указывается на поразительно малое число полицейских, которые должны были контролировать "тысячи мусульман, демонстрирующих на месте молитвы людей другой религии" по сравнению с целой гвардией, посланной контролировать "несколько сот молодых людей, демонстрировавших на собственном месте молитвы". Тяжко нагруженное антиеврейское правительственное заявление включало еще и следующее:

"…B то время как хождение евреев к Западной стене по другой причине, кроме молитвы, случай исключительный, хотя и не полностью незаконный, — даже если цель этого — протест по поводу жалоб, связанных с Западной стеной;…с другой стороны, мусульманам разрешается приходить к Стене хоть тысячами в любое время. Заявление или намек, что самый тротуар является интегральной частью примыкающей или окружающей Вакф территории и имеет все положенные собственности права полного и незаложенного частного владения — есть новый взгляд, который мы вынуждены отвергнуть, поскольку он противоречит фактам, старинному обычаю, терминам мандата и основе государственной доктрины о status quo".

Далее в заявлении осторожно отмечается, что во время "посещения" — так это эвфемистически называется [мусульманской толпы] там находилось только три человека и никто из них не подвергся нападению. Однако упущен тот факт, что около 50-ти молящихся удалились непосредственно перед "посещением", то ли после уговоров полиции, то ли из-за собственных опасений, а из трех человек двое избежали телесных повреждений потому, что их спрятала полиция, а на третьем изорвали одежду, и полиция вызволяла его дважды.

На следующий день, в субботу, полиция уже присутствовала, но все-таки "обычным молитвам очень мешали арабы, которые постоянно входили и выходили через новую дверь, шагая мимо молящихся. Только после новых протестов свободный проход там был полностью прекращен.

В этот же день арабы снова дали администрации возможность продемонстрировать свои истинные намерения. Молодой еврей, Авраам Мизрахи, был изранен арабами в Иерусалиме и через три дня скончался. Администрация потребовала, чтобы он был похоронен тайно в эту же ночь. Оскорбленные родители не согласились. Правительство пошло на уступки: согласилось, чтобы похороны состоялись на следующий день, но поставили условием, чтобы похоронная процессия шла по боковым, а не главным улицам. Опять запротестовала семья и Сионистское правление; администрация предложила, чтобы часть дороги процессия шла по главной улице Яффо до почты, а там свернула налево по направлению к Дамасским воротам. Сионистские власти и семья протестовали, но уступили.

Процессия вышла из больницы, и тут люди увидели, что конная полиция эскорта состоит из одних арабов. Толпа опять запротестовала, не желая принимать арабский эскорт для юноши, убитого арабами. Тогда верховых заменили британской полицией на мотоциклах.

Когда процессия, насчитывавшая более двух тысяч человек, дошла до почты, оказалось что дорога заблокирована двойным кордоном британской полиции, дабы предписанный маршрут не был нарушен. Группа молодежи попыталась пробиться сквозь кордон, и тут полиция с дикой яростью набросилась на всю процессию, избивая людей своими дубинками. Двадцать четыре человека, в том числе двое стариков, прошли после этого лечение от ушибов и контузий. И снова Сионистское правление, "Ваад Леуми", Главный раввинат и "Агудат Исраэль" послали протест в администрацию.

В течение последовавшей недели по арабским городам и деревням распространилось сообщение, что иерусалимский муфтий разослал по разным районам страны письма, призывающие всех арабов отправиться в пятницу, 23 августа в Иерусалим. Арабские агитаторы по всей стране уговаривали людей подчиниться призыву муфтия. В это же время был пущен слух, что евреи собираются напасть на мечеть Аль-Акса, чтобы лишить мусульман их святых мест. Был даже слух, что они уже сделали это и бомбили ее, и триста арабов при этом погибли, а евреи еще и проклинали Магомета и мусульманскую религию. Так эти басни о еврейской агрессии были распространены среди безграмотных арабских масс, и конечно же, арабы должны были предпринять ответные действия. Уже 16 августа помощник начальника полиции докладывал, что взрыва можно ожидать в любой день. Через четыре дня, во вторник, 20 августа, м-р Люк попросил командира британской военно-воздушной части, расположенной в Аммане (Иордания), "быть на страже", поскольку беспорядки могут произойти уже в конце недели.

В четверг 22 неминуемость арабского нападения стала очевидна каждому. Часть британских броневиков послали из Аммана в Рамлу (40 км. от Иерусалима). Самым зловещим знаком был отказ правительства помешать вооруженным арабским крестьянам войти на следующий день в город. Они начали прибывать вечером 22-го, и это продолжалось всю ночь; об их присутствии говорили костры, горевшие на подступах к городу. Утром поток прибывающих еще сильно увеличился. Арабские сельчане и бедуины с севера и юга прибыли с тяжелыми палками, дубинками, ножами, кинжалами и саблями. Для тех, кто пришел безоружным, в нескольких плотничьих лавках делали дубинки по заранее полученному приказу. Бросалось в глаза отсутствие женщин среди прибывавших.

Муфтий встал во главе толпы и повел ее в район мечети. Первые речи не были политическими, но за ними последовали обвинительные речи против евреев: ораторы призывали толпу убивать евреев и "поднять против евреев революцию". Первый контингент нападающих вышел из Яффских ворот на Яффскую дорогу. Британская и арабская полиции, стоявшие по дороге, не пытались их остановить, просто несколько верховых полицейских ехали рядом. Этот первый контингент ранил нескольких евреев, среди них Вольфганга фон Вайсля, который несколько минут защищался, но был ранен в спину — ему проткнули легкое. Он прибежал на помощь двум евреям; один из них, Итамар Бен-Ави, тоже был ранен, другой, молодой архитектор Райтан, был убит. Наконец полиция погнала толпу атакующих в Русский квартал и там рассеяла их. Однако за следующие два часа еще несколько толп вышли из Старого города и двинулись вперед, нападая на встречных евреев, врываясь в дома и убивая тех, кто там был. В двух кварталах города — Меа Шеарим и Йемин Моше — их встретило сопротивление отрядов "Хаганы", и они были отогнаны. Полиция не вмешалась.

Одним из немногих лидеров еврейской общины, находившихся в стране (остальные еще не вернулись с Сионистского конгресса), был Ицхак Бен-Цви. В своем интервью писателю Морису Самюэлю он сказал, что ходил вместе с другими представителями Сионистского правления к Алену Сандерсу, начальнику полиции. Сандерс заявил, что у него слишком мало людей, на что Бен-Цви возразил, что все евреи — бывшие солдаты, живущие в Иерусалиме, должны быть мобилизованы и из них надо создать специальную еврейскую полицию. Первое предложение Сандерс отверг, но согласился вооружить винтовками сорок молодых евреев, которые будут служить в полиции.

Кровопролитие продолжалось. Бен-Цви и его коллега, м-р Соломон представили Сандерсу список 500 волонтеров, но Сандерс не спешил; по его словам, ему нужно было время, "чтобы все это обдумать". За ночь произошло множество нападений в разных частях города, но наутро, когда стали искать Сандерса, его нигде не оказалось. Тогда Бен-Цви с товарищем пошли домой к Люку, тогдашнему верховному комиссару. Люк (он родился в Венгрии, где его фамилия была Лукач) был крещеным евреем, который провел в Палестине несколько лет с интервалами и своими действиями заслужил репутацию тотального врага сионизма. Он был одним из авторов гнусного доклада об арабских беспорядках 1921 года. Своих чувств к евреям он не скрывал во время этого кризиса, который, как была уверена еврейская община, он сам и заварил, когда в прошлом году тайно руководил событиями в инциденте у Западной стены.

Бен-Цви доложил: "Люк тоже от нас отделался. Он сказал, что ожидает помощи авиации. Но он не только отказался вооружить больше евреев, но еще и приказал разоружить тех 40 человек, которые были вооружены накануне".

Затем он признал, что полиция получила приказ не стрелять в бунтовщиков. Таков был доклад Бен-Цви.

Нападения распространились на другие части города. Их отражали там, где существовала еврейская самооборона. В других местах, после того как еще много евреев было убито и ранено, британцы приказали евреям эвакуироваться, оставляя свои дома арабам на разграбление. Что не было украдено, было изломано, изорвано, разрушено. Так была погублена библиотека профессора-историка Клаузнера и документы и рукописи писателя Шая Агнона.

К арабам, применявшим самое разнообразное оружие, полиция не подступала. Но туда, где евреи отражали арабские атаки, как правило, их прогоняя, вслед за арабами являлась британская полиция и принималась искать у евреев оружие. Если находила — конфисковывала его и арестовывала владельцев. Если же полиция появлялась в самое время арабской атаки, она прогоняла атакующих, а потом обыскивала евреев, опять-таки в поисках оружия.

Атаки в Иерусалиме продолжались четыре дня. Замечательным событием тех дней стало поведение оксфордских студентов-христиан, проводивших в Палестине каникулы. Во многих местах города они мужественно присоединялись к сопротивляющимся евреям и помогали отразить арабское нападение; один из них был серьезно ранен, но выздоровел.

Пришел черед и других еврейских общин в стране. Самым ужасным событием была резня в Хевроне, где община состояла в основном из учащихся и учителей йешив. Как написал один автор[213] несколько дней спустя, "даже в средневековых анналах еврейской истории трудно найти что-нибудь подобное". Некоторых евреев спасли или спрятали соседи-арабы. Британская полиция вмешалась только через полтора часа убийств, грабежей и насилий, когда чуть не напали на британского офицера. И тогда они убили восемь и ранили десять нападающих.

Официальное свидетельство выживших членов еврейской общины, в котором обвинялись британские власти, губернатор Хеврона и британская полиция, начиналось так:

"От имени 65 убитых, 85 раненых и многих сирот и вдов, а также от имени выживших, ограбленных и переживших пытки, мы обвиняем правительство, которое не выполнило свой долг… командира Кафферата, лишившего нас средств призвать помощь и защиту, обманувшего нас пустыми обещаниями и предоставившего убийцам и бунтовщикам удобный случай; полицию, которая вела себя низко и подло, и эмиссаров мусульманского муфтия и мусульманских советов… провозгласивших эту резню".

В Цфате, где нападение произошло позже, когда в страну были введены войска, происходило то же самое. Там начальник британской полиции просил прислать войска задолго до арабской атаки. Ему было отказано, и войска были присланы после того, как атака произошла.

Правительственные бюллетени, объявлявшие о потерях, были составлены так, чтобы складывалось впечатление, будто здесь происходили битвы между евреями и арабами, в которых обе стороны понесли потери.

Администрация пыталась помешать тому, чтобы новости слишком скоро просочились во внешний мир. Люк закрыл все газеты и пресек международные сообщения. Он старался, чтобы правительственная версия прошла первой, но это ему не удалось. Благодаря палестинскому еврею, жившему в Каире, и члену "Хаганы", жившему на севере и перешедшему через опасную ливанскую границу, новости достигли Каира и Бейрута, а оттуда — всего мира. Вину администрации скрыть не удалось. Мир узнал всю правду[214].

Взрыв негодования и протеста потряс еврейские общины. В Париже на огромном митинге выступил Жаботинский, который подчеркнул, что именно британцы своим варварским поведением у Стены в прошлом году внушили арабам идею использовать религиозный фанатизм как оружие против евреев.

Но он говорил не только о вине британцев и не только требовал полной перемены в политике безопасности. Он воздал горячую хвалу "Хагане".

"Все вы понимаете, кто спас ишув в Палестине после того, как правительство оставило его без вооруженной обороны. Мы все должны до земли поклониться героям нашей "Хаганы", тем, кто пал, и тем, кто живет среди нас, ибо это "Хагана" спасла ишув в те страшные дни перед тем, как прибыли британские войска".

Похвалы, воздаваемые Жаботинским "Хагане", были более чем заслужены. Ее храбрость и находчивость предотвратили гораздо большую трагедию. В этот час потрясения и национального траура, когда еще происходили арабские атаки, он воздержался от упоминания о жалком состоянии неподготовленности и общей неадэкватности, в котором находилась "Хагана", когда арабы напали. Он подавил горечь и разочарование, которые наверняка испытывал по поводу явного многолетнего пренебрежения руководства ишува своим прямым долгом перед безопасностью общины. Сдержанность его, несомненно, подкреплялась нежеланием напоминать, что именно он бесконечно твердил о постоянной опасной ситуации. Эта ситуация требовала не только подготовки к данной атаке в данное время. Ошибка сионистских лидеров была в том, что они не подготовили постоянную оборонительную организацию, хотя им должна была быть ясна постоянная угроза арабского нападения. Он много раз указывал, что подпольная организация не может быть соответственно натренирована; но каковы бы ни были разногласия между ним и руководителями общины о методах обеспечения безопасности, какие бы методы организации и обучения ни предлагались — существующие силы должны были все время быть наготове.

Он не мог не вспомнить долгие споры три года назад, когда большинство "Ваад Леуми" разделяло и поддержало его точку зрения. Действительно, главная резолюция "Ваад Леуми", призывающая создать еврейскую воинскую часть, была предложена Ицхаком Бен-Цви. Еще прежде, чем начались дебаты, уже были организованные протесты против правительственного решения создать почти полностью арабскую Трансиорданскую пограничную часть, а защиту еврейской общины оставить на полицейских, тоже в основном арабов.

Решение "Ваад Леуми" развеялось при первом же дуновении британского недовольства. Постепенно их право на независимую от Сионистского правления политику и все большее подчинение политике Вейцмана создало впечатление, что они приняли также и вейцмановский крутой поворот в отношении обороны. Не Вейцман ли просил верховного комиссара Пламера о еврейской милиции? И когда Пламер ему отказал, не Вейцман ли согласился с его отказом и злобно издевался над Жаботинским, который настаивал на этом требовании?

Тогда Вейцман написал: "Палестина вполне спокойная и мирная, и, во всяком случае, в настоящее время не существует ни малейшего страха, что могут возникнуть беспорядки".

Разумеется, это невероятное непонимание и арабов, и британцев захлестнуло реальность даже в глазах лейбористских лидеров. Получив запрет легальной обороны и получив взамен розовую картинку все увеличивающегося спокойствия и арабской покорности, они перестали обращать внимание на "Хагану". По иронии судьбы ровно через три года после напророченного Вейцманом спокойствия, оно взорвалось. И не менее символически притча Жаботинского о деревне, которая распустила свою пожарную команду, потому что семь лет пожаров не было, и дотла сгорела на восьмой год, оправдалась ровно через 8 лет после 1921 года.

В предшествующие годы и даже позже Жаботинского обвиняли в "оппозиции" к "Хагане". Это был абсурд. Он возмущался тем, что в Еврейском национальном доме евреи должны были прибегать к незаконной самообороне, как это было в Царской России. Так же настойчиво он снова и снова говорил, что подпольная военная организация неизбежно будет менее профессиональной и в случае кризиса может быть разоружена профессиональной армией. Но поскольку его кампания за легальную воинскую часть не увенчалась успехом, он оказал уже существующей "Хагане" всю поддержку, какая была в его силах. Он единственный из сионистских лидеров постоянно включал необходимость самообороны в свою доктрину; только он, снова и снова, советовал каждому еврейскому юноше изучить искусство самообороны. Его собственная юношеская организация "Бейтар" сделала самооборону центральной частью своей работы. Невероятно звучит, но его постоянные советы и деятельность среди молодежи сделали то, что пропаганда назвала его "милитаристом" (Вейцман глумливо обвинял его в том, что он "играет в солдатики")[215]. Если уж над таким "милитаристом" публично издевались и глумились сионистские политики и пропагандисты, то активистам "Хаганы" тем более нелегко было рекомендовать ту же программу "милитаризма". Действительно, историки "Хаганы" оплакивают равнодушие общества в годы, предшествовавшие 1929-му. Счастье еще, что группа энтузиастов вроде Элияу Голомба поддерживала огонь и сохранила ядро, которое во время кризиса сделало возможным ослабить немалую часть арабских атак.

Поэтому в Иерусалиме благодаря немедленной реакции добровольцев в добавление к малым силам "Хаганы", многие атаки были отражены. В Тель-Авиве организованная группа "Бейтар", предводительствуемая Иермияу Гальпериным, захватила несколько зон и с помощью добровольцев (среди которых был и американский еврейский писатель Морис Сэмюэл) — а тут поддержку оказывала и британская полиция — удержала арабов, наступавших от Яффо, и не подпустила их ни на шаг. Да и в Яффо также в результате быстрого прибытия добровольцев в помощь местной обороне дело закончилось несколькими лобовыми схватками, и задуманное арабами побоище не состоялось.

В маленьких еврейских городках и деревнях, из которых британцы систематически убирали опечатанные броневики, оставленные там много лет назад, жители создавали импровизированную оборону, какую могли, опять-таки проявляя большую храбрость. Пять деревень после отчаянного сопротивления были вынуждены эвакуироваться, оставив свои дома и поля арабам на разграбление и гибель.

Верховный комиссар, сэр Джон Чанселор, не проявлявший особо дружеских чувств к сионизму и к еврейским общинам, был за пределами страны, когда начались арабские атаки. Он имел возможность наблюдать потрясение, которое эти события вызвали в мире.

Немедленно после своего возвращения в конце августа он опубликовал гневное обвинение в адрес арабов.

"Я только что с ужасом узнал об отвратительных деяниях, совершенных группами грубых, кровожадных злодеев, зверских убийствах беззащитных членов еврейского населения, независимо от пола и возраста, сопровождаемых, как в Хевроне, актами неописуемой дикости, сжиганием ферм и домов в городах и селениях и грабежами и разрушением собственности. Эти преступления навлекли на своих авторов проклятия и омерзение всех цивилизованных народов мира".

Однако он не внес никаких изменений в политику и поведение администрации, которая, как и раньше, продолжала уравнивать евреев-жертв с арабами-агрессорами. Через несколько дней после его возвращения делегация "Ваад Леуми" явилась к нему просить о формировании и вооружении еврейских оборонительных сил. Предложение было немедленно отвергнуто на том основании, что это потребует эквивалентных арабских сил (видимо, в дополнение к почти исключительно арабской Трансиорданской пограничной части).

Более того, администрация заявила, что среди евреев имеются "экстремисты", могущие нарушить мир. В это время администрация готовилась к преследованию тех евреев, у которых были найдены револьверы для защиты от арабских нападающих. Она готовила также дело для комиссии по расследованию (которая вот-вот должна была быть создана), куда собиралась представить удивительное обвинение: якобы беспорядки начались с процессии и демонстрации двух или трех сотен молодых евреев у Стены. Трудно поверить, но через несколько дней после того, как беспорядки закончились, Сионистское правление в Лондоне, резко ответившее на это обвинение, внезапно выпустило заявление, поддерживавшее подспудно это же британское обвинение. Члены Исполнительного комитета, находившиеся тогда в Лондоне, были возмущены, и в ишуве вспыхнула буря негодования. И лондонская контора отступила, ссылаясь на "ошибку" и "недоразумение"[216].

Однако заявление это, несомненно, помогло людям поверить в фантастические открытия комиссии по расследованию — будто именно процессия, а не любой другой инцидент, вызвала беспорядки. И это не все. Заявление немедленно было использовано официальными сионистскими органами печати и пропаганды для атаки на ревизионистов и соответственно — на Жаботинского. В Нью-Йорке Шмарияу Левин, всегдашний сторонник Вейцмана и очернитель Жаботинского, сказал еврейской прессе, что "большая доля" порицаний за беспорядки лежит у дверей "ревизионистов"[217]. Ни больше ни меньше.

Обвинение выросло из утверждения, что процессия была, в сущности, демонстрацией "Бейтара". Это тоже выдумка, и руководство "Бейтара" ее немедленно опровергло. Процессия была общим делом нескольких юношеских организаций. На заседании комиссии расследования обвинение было опровергнуто еврейскими и британскими свидетелями. Начальник полиции, майор Алан Саундерс, который вел переговоры с организаторами шествия и знал, кто они такие, отрицал, что то была демонстрация "Бейтара", хотя, как он сказал, "какие-то члены "Бейтара" могли в этом участвовать"[218].

Никто из обвинителей так никогда и не объяснил, почему евреи, бейтаровцы или небейтаровцы, должны были извиняться за то, что воспользовались своим элементарным правом демонстрировать на своем собственном месте для молитвы. Комментарий Жаботинского был однозначный. "Это был нужный, полезный и прекрасный поступок… Была создана невыносимая атмосфера, словно бы евреи пожертвовали всем; кто-то должен был встать и сказать: "Ни шагу дальше". Аргумент, что нельзя провоцировать арабов, — пережиток гетто"[219].

ГЛАВА СЕМИДЕСЯТАЯ

ШОК и ужас, вызванные арабским нападением, и еще более постоянное ощущение меры ответственности британской администрации, которая довела страну до самого большого кризиса, пережитого сионистами, грубо развалили два столпа сионистской официальной политики — той, которую защищал Вейцман: 1) положение в Палестине "удовлетворительное" 2) Британия выполняет мандат довольно соответствующим образом.

И серьезность сложившегося положения, и сочувствие сионизму, которое она вызвала во всем мире, убедили Жаботинского, что значение палестинских событий, при всем их трагизме, в том, что они дают сионистскому движению беспрецедентную возможность добиваться от Британии пересмотра своей политики (в том числе увольнения главных чиновников), для того чтобы восстановить законность мандата. Главное, что следовало для этого сделать, заменить существующее сионистское руководство, столь явно дискредитированное. На двух экстренных заседаниях Ревизионистского всемирного правления (29 августа в Париже и 2 сентября в Лондоне) Жаботинский председательствовал на широкой дискуссии и 3 сентября послал из Лондона Сионистскому правлению большой свод предложений по поводу смены руководства сионистского движения и требований к британскому правительству.

1. Созвать чрезвычайный Всемирный конгресс не позднее декабря 1929 года.

2. Провести выборы на этот конгресс не позднее ноября 1929 года.

3. В промежуточный период Сионистское правление, избранное на Шестнадцатом конгрессе, должно продолжать вести дела Сионистской организации за исключением всяких политических действий, в особенности переговоров с британским правительством, с палестинской администрацией и с Лигой Наций.

Эти действия должны будут вестись Чрезвычайным политическим комитетом, состоящим из трех членов оппозиции (одного ревизиониста, одного радикала и одного представителя американской оппозиции), трех членов правления, избранных на 16-м конгрессе и еще одного члена, который будет назначен с согласия обеих сторон (было предложение, чтобы этим членом стал лорд Мельчетт).

Чрезвычайный политический комитет должен будет предъявить британскому правительству следующие требования:

1. Легализовать еврейские оборонные силы.

2. Еврейское воинское соединение должно стать интегральной частью Британского гарнизона в Палестине, и его содержание должно покрываться Палестинским казначейством.

3. Роспуск Трансиорданских пограничных войск, которые угрожают безопасности Палестины, вопреки тому, что они содержатся еврейскими налогоплательщиками.

4. Реорганизация палестинской полиции и создание еврейских полицейских частей, которые будут отвечать за безопасность еврейских общин.

5. Создать комитет по расследованию, независимый от палестинской администрации, которому будет предоставлено право расследовать оперативные методы мандата, и выявить ответственных за беспорядки.

6. Предпринять действия против официальных и других лиц, ответственных за беспорядки.

7. Немедленное отстранение официальных лиц, чьи действия будут расследоваться.

8. Восстановление еврейской собственности, которая была разрушена, и компенсация за ущерб от Палестинского казначейства и арабских общин, участвовавших в грабежах.

9. Обязывающая декларация о правах евреев молиться у Западной стены.

10. Обновленное заявление британского правительства, подчеркивающее обязательство сотрудничать в создании Еврейского национального очага, создание нового административного режима, который будет широко поддерживать еврейское расселение, и установление прав Еврейского агентства, которое будет иметь право совещательного голоса в британском правительстве согласно мандату.

11. Открыть ворота Иордании для еврейской иммиграции и еврейского расселения.

12. Отмена Белой книги 1922 года.

13. Объявление принципа свободной иммиграции евреев в Палестину.

14. Реорганизация палестинской бюрократии.

Только одно из предложений ревизионистов было обсуждено в Сионистском исполнительном комитете: создание чрезвычайного политического комитета, который заменял бы правление на политических переговорах. Оно было немедленно резко отвергнуто Вейцманом, который заявил, что его совершенно удовлетворяет политика правления, и он собирается ее продолжать[220].

По любым критериям, восстание в Палестине и особенно роль британцев в нем явно диктовали переоценку сионистской политики, которая постоянно оправдывала и даже одобряла действия администрации. Теперь же правительство Палестины продемонстрировало перед лицом всего мира неумение управлять, неумение обеспечивать безопасность и отказ предоставить еврейскому населению возможности самообороны. Когда в конце концов были привлечены британские войска, беспорядки были подавлены очень быстро, без труда. Т. Е. Лоуренс ("Аравийский") позднее заявил: "Если бы у вас в Палестине было 400 приличных полицейских, никаких беспокойств для евреев там бы не было"[221].

Не бывало более благоприятного момента для сионистов, хоть они еще и не оплакали своих мертвых, чтобы сделать последний рывок на глазах у еврейского народа, британцев и всего мира и перевести страдания и муки еврейского ишува в политическое наступление — вскрыть британское поощрение арабов как первопричину их неистовства и потребовать полного восстановления британских обязательств перед еврейским народом согласно мандату.

Это являлось первой мыслью Жаботинского, и она нашла свое выражение в предложениях, посланных им Сионистскому правлению. Но полная перемена политики могла бы произойти — как в любой политической организации — только при полной смене руководства.

Для покорного сионистского руководства внезапно бросить вызов британскому правительству было совершенно невозможно. Оно и само было для этого слишком уязвимо. Оно могло, конечно, корректно упрекнуть правительство за то, что последнее не предусмотрело взрыв арабского насилия, но разве само сионистское руководство предупреждало правительство и общественное мнение о грядущей опасности? Не оно ли столько раз заявляло, что "удовлетворено" положением в Палестине, а отношения с правительством называло "прекрасными"? У него не было эффективного ответа на неминуемые обвинения в непредусмотрительности и беззаботности. "Таймс" опубликовала письмо британского офицера, который поставил острый вопрос: "Сами сионисты убедили нас в том, что их отношения с арабами все время улучшаются; как же они могут жаловаться на правительство, которое им поверило?"

К сожалению (писал Жаботинский) этот аргумент подтверждается документами: идиотские речи напечатаны черным по белому[222].

Вейцман, однако, как он обещал Исполнительному комитету, остался верным своим политическим методам. В самый день заседания Исполнительного комитета, т. е. через десять дней после убийств в Цфате, где начальник британской полиции безрезультатно просил прислать войска, каковые прислали через два дня, когда все было кончено, — Вейцман написал письмо лорду Пассфилду, министру колоний:

"Мне хотелось бы выразить Вам по вопросу о Еврейском агентстве нашу горячую благодарность за действия, предпринятые правительством Его Величества в связи с ситуацией, которая, к несчастью, возникла в Палестине. Мы вполне понимаем затруднения правительства и сознаем, что с тех пор, как произошла эта вспышка, правительство делало все, что в его силах, не только для скорейшего восстановления порядка, но и для полного расследования событий, ее навлекших, и разъяснения, что Великобритания твердо намерена выполнять свои обязанности по мандату в Палестине"[223].

Но на пять дней раньше его принял премьер-министр Макдональд, и в телеграмме Варбургу он заявил, что обвинил палестинскую администрацию, которая "саботировала Мандат, [является] антисемитской и игнорировала наши предупреждения и требования". Он добавил, что сказал Макдональду, что поедет в Америку в конце месяца, только если сможет "сообщить о гарантиях", что мандат будет соблюдаться в духе и букве. В противном случае, сказал он, ему придется уйти в отставку[224].

Тут начались игры в кошки-мышки. Макдональд не обещал ему ничего, кроме того, что он с ним увидится в течение ближайших двух недель, и "убеждал" его не уходить в отставку. Из чего Вейцман сделал заключение: "полагаю, он сделает все, чтобы нас удовлетворить".

Он продолжил этот разговор, посетив министерство колоний для беседы с Шукбургом, и сообщил Варбургу, что требования, которые он предъявил, будут "обсуждены с более высоким начальством". И добавил: "Ничего [не следует] делать, чтобы помешать теперешним серьезным переговорам, не нападать на здешнее правительство, которое делает все [чтобы] помочь"[225].

Ни Макдональд, ни Шукбург не дали Вейцману никаких оснований для этих заявлений. Шукбург доложил своему министру, что Вейцман подчеркнул три "заверения, которые он хотел бы иметь возможность дать" американским евреям:

1. "Более либеральная политика" в отношении иммиграции евреев в Палестину.

2. Прогресс в передаче государственных земель еврейским поселенцам.

3. "Более дружелюбная администрация в Палестине".

"Ничего нового в этих просьбах нет", — уверял Пасфилда Шукбург и объяснил ему, почему каждая из них должна быть отвергнута. По поводу третьего пункта он напомнил, как евреи обвиняют британскую администрацию (в особенности Люка), и добавил: "У меня сильнейшее чувство, что мы должны защищать наших должностных лиц против обвинений такого рода"[226].

Его советы были препровождены Макдональду для подготовки к обещанной встрече с Вейцманом. Они встретились 23 сентября. На этот раз Вейцман доложил Мельчетту, что Макдональд попросил его объяснить, что он имеет в виду под словами "другая политика". К пунктам, которые он изложил Шукбургу, Вейцман добавил "безопасность" и "рентабельная и финансовая политика налогообложения и таможенная"[227]. На это, продолжал Вейцман, Макдональд "сказал, что рассмотрит все эти вопросы и напишет министерству колоний инструкцию, чтобы оно разработало детали этой программы и подготовило ее до отъезда премьера в Соединенные Штаты"[228].

На следующий день Вейцман информировал Варбурга, что Макдональд в принципе согласился с его предложениями, и добавил: "Сегодня утром я слышал, что он в связи с этим послал памятную записку в министерство колоний"[229].

В документах министерства колоний нет ни такой инструкции, ни какого-либо мнения, не говоря уже о договоренности "в принципе".

Макдональд просто прислал запись о своей беседе с Вейцманом и, перечисляя вейцмановские просьбы, подчеркнул, что Вейцман "не настаивал на требовании более дружелюбной администрации Палестины". Он пишет, что обещал рассмотреть предложения Вейцмана, но не взял на себя никаких обязательств[230].

В письме к Варбургу Вейцман добавил, что "ни министерству колоний, ни нам не будет поручено выработать практические детали этих предложений".

Немедленно после этого, 25 сентября, член правления Сионистской организации, профессор Зелик Бродецкий позвонил по телефону Шукбургу и попросил принять Вейцмана 26-го (поскольку 27-го Вейцман уезжает за границу). Шукбург сердито ответил, что Макдональд не давал ему инструкции вести переговоры с сионистскими представителями. После этого Шукбург не встречался с Вейцманом шесть недель. За это время много воды утекло в Иордан[231].

В действительности то, что Вейцман с удовольствием описывал как "эти переговоры", имело только один практический результат. Когда через несколько дней Макдональд приехал в Соединенные Штаты — всего через месяц после страшных событий в Палестине, — он не был встречен шумным протестом евреев. Вейцман следовал своей просьбе к Варбургу: "Ничего не предпринимать с нашей стороны, чтобы сделать для премьер-министра неприятным его пребывание в Америке. Нужно, чтобы пресса — особенно еврейская пресса — воздерживалась от нападок, но, зная об этих разговорах, верила лояльности премьер-министра, его сочувствию нашему движению, его идеалистической точке зрения"[232].

Это стало официальной сионистской политикой. 30 сентября всем ветвям Всемирной сионистской организации был разослан циркуляр — не нападать на британское правительство.

В Нью-Йорке Макдональд дал еврейской делегации, возглавляемой Варбургом, утешительное заверение, что британцы будут выполнять свои обязательства по мандату, что проектируемая комиссия расследования выслушает все три стороны и что требования Вейцмана, представленные ему 5 сентября, будут серьезно рассмотрены. Он не упомянул августовских событий, ужаснувших весь мир. Ни Иерусалим, ни Хеврон, ни Цфат не были названы. Варбург доложил Вейцману, что беседа "была вполне удовлетворительна"[233].

В действительности же Макдональд не только отверг вейцмановское предложение — немедленно дать специальное заверение об изменении политики (в случае отсутствия которого Вейцман уйдет в отставку), он отверг и прежнее требование Вейцмана (которое тот дал по телеграфу 1 сентября) — создать комиссию из лиц высочайшего международного статуса и престижа для обозрения "не только августовских событий, но и всей истории британской политики при мандате".

Лорд Мельчетт, наперсник Вейцмана, даже передал лорду Пассфилду список имен: генерал Сматс, Виконт Сесиль, фельдмаршал сэр Клод Джейкобс и лорд Бакминстер.

Вейцман в отставку не ушел.

К тому времени, когда Макдональд приехал в Соединенные Штаты, его правительство дало самое ясное из возможных указание на то, что не собирается проводить серьезное расследование роли администрации даже в беспорядках. Оно объявило состав комиссии: три члена парламента, по одному от каждой партии, с сэром Вальтером Шоу, бывшим сотрудником министерства колоний, теперь в отставке, в качестве председателя. Т.И.К. Ллойд, молодой сотрудник министерства колоний, должен был получить должность секретаря, очень важную, поскольку секретарю предстояло составлять доклад[234].

Для Жаботинского этот состав комиссии ясно предопределял, какое направление примет расследование.

"Комиссия по расследованию составлена так, что Англия не узнает от нее правды. Исход не зависит от трех членов парламента… он будет зависеть от председателя и секретаря… Ответственность за все действия палестинской администрации несет министерство колоний. Долг комиссии — выразить свое отношение к ошибкам, совершенным министерством колоний и его назначенцами… и эти две главные задачи возложены в комиссии на сотрудников этого министерства. Председатель, согласно британским понятиям, контролирует весь процесс. Даже с формальной точки зрения: если хоть один из членов парламента с ним согласится, это даст большинство.

Стиль, которым будут написаны выводы комиссии, т. е. что будет подчеркнуто, а что сокрыто… дело секретаря. Министерство колоний себя уже подстраховало. Такого трюка не ожидали даже [сионистские] пессимисты в Лондоне. В Англии всем ясно, и христианам и евреям, что комиссия была создана с единственной целью — оправдать администрацию Эрец-Исраэль, и это то, что она действительно сделает. Сомневаться в этом, надеяться на другой исход — явно нелогично. Вывод был сделан заранее. Это могло быть предотвращено — борьбой: но это не было предотвращено, а теперь уже слишком поздно".

Жаботинский продолжал подчеркивать, что отношение членов комиссии будет не только политическим, но и окажется под влиянием того, что он считал особым британским представлением о "лояльности". Он процитировал пьесу Голсуорси "Лояльности", чтобы показать, что в Англии лояльность по отношению "к одному из нас оправдывает даже нечестное поведение".

"Это проявляется особенно ясно в царстве британской колониальной политики. Здесь чиновники всегда "наши", тогда как люди, которыми они правят, всегда иностранцы. Когда бы ни появилась жалоба [на чиновника] на арене появляется "лояльность". Я сам видел джентльменов из лучшего английского общества которые, давая показания в суде, присягали, что будут говорить правду и говорили одну ложь за другой"[235].

В настоящем случае, однако, он сомневался, придется ли замешанным джентльменам говорить прямую ложь. Достаточно, если они просто будут уклончивы.

"Все мы знаем, кто виноват; но правда, прямое участие официальных лиц в подготовке резни, доказанная документами или свидетелями, почти невозможна. Это не делается в письменном виде или в присутствии свидетелей. Даже большевики не нашли в архивах письма от Плеве, которое бы доказывало, что Кишиневский погром был заказан правительством. Фактически такого письма не было — но Плеве погром организовал.

Если бы комиссия по расследованию не страдала болезнью "лояльности", она бы вникла в обстоятельства и докопалась бы до правды, которую в Эрец-Исраэль знают и евреи, и арабы, и британцы, но эта комиссия, конечно же, потребует, чтобы ей показали — письмо от Плеве"[236].

Можно сомневаться, был ли прав Жаботинский, считая — а он, повидимому, некоторое время так считал, — что, когда комиссия была назначена, Сионистскому правлению было уже поздно уходить в отставку. К этому времени (13 сентября), когда еще не прошло и двух недель после взрыва мятежей и убийств, само назначение такой комиссии добавляло оскорбление к уже нанесенному вреду — и отчетливо подсказывало мысль о британской виновности. В такую минуту смелый разговор о явно оправдательной цели комиссии, вместе с требованием расследования на высоком уровне всех басен о выполнении мандата, а главное, отставка Вейцмана не могли бы не получить значительной поддержки, и не только в еврейском мире, перепуганном и возмущенном разоблаченной британской политикой в Палестине, но и в самой Британии.

Однако эти соображения были скорее академическими. Вейцман за несколько дней перед тем настаивал, что самое главное — назначить комитет калибра Сматса. Он тогда написал Мейнерцхагену:

"Сейчас, кажется, происходит невозможное. Арабская полиция и такие должностные лица, как Люк, Кит-Роч и другие, которые должны были бы сидеть на скамье подсудимых, собирают свидетельства для комиссии по расследованию. Это нетерпимое положение, и если о нем узнают, то это будет последняя соломинка[237].

Теперь он уже принимал, без единого слова протеста, организованную инсценировку расследования, которой манипулировало министерство колоний. Через три дня после того, как был объявлен состав комитета, все, что он решился сказать, было: "Теперь, когда комиссия по расследованию окончательно составлена, необходимо срочно подготовить дело Сионистской организации"[238].

Однако получив от премьер-министра заверение, что главные вопросы бесповоротно исключены из области рассмотрения комиссии, он снова и снова — но всегда в частном порядке — напоминал премьер-министру и сотрудникам министерства колоний свое предложение: изменить основную политику. Своим друзьям и коллегам он сообщал, что после публикации доклада комиссии правительство займется главной политикой и со всей серьезностью отнесется к сионистским предложениям. Поэтому сионисты ничего не должны предпринимать, во всяком случае по линии критики британского правительства. В конце концов, у них есть личное заверение Вейцмана, что они (и вообще весь еврейский народ в целом) "могут полагаться на добросовестность премьер-министра, на его сочувствие движению и на его идеалистическую точку зрения"[239].

В этот момент Жаботинский, естественно, не знал в подробностях о предложениях и отступлениях Вейцмана. Однако в своих заметках того времени он описывает метод Вейцмана с аккуратностью графика.

"Политические действия нашего Сионистского правления могут быть суммированы так: они ведут переписку с министрами и секретарями или выезжают вместе с ними для бесед. Если на какую-нибудь молитвенную просьбу министр или секретарь отвечает "невозможно" или "еще не настало время", правление объявляет: "Ничего нельзя сделать. Британия не хочет!"

Мы давно уже указывали, — продолжал Жаботинский, — что такие действия — пустая трата времени… Все правительства и все бюрократии имеют тенденцию робеть перед серьезными реформами. Это заранее известно, и если вся цель — "выяснить, хочет ли министр навалить на себя новое, сложное и тщательное расследование существующего положения, нет смысла писать письма или созывать митинги. Конечно же, он не хочет, и выяснять тут нечего.

Правильным ведением сионистских политических дел было бы просвещение общественного мнения, не каждого члена общества, а той его части (кроме правительства), которая на это мнение влияет и помогает оформлять политику. Тут тоже не было необходимости убеждать каждого, ни даже большинство, но одно тут главное: тот маленький "правящий круг" должен был бы признать существование проблемы, которую мы хотим представить, понять, что эта проблема важна, потому что жизненна и срочна; и правительство, члены которого всегда являются частью этого круга и живут среди тех, кто к нему принадлежит, должно почувствовать и услышать не только от нас, но и от всего народа, который их окружает, что пришло время этой проблемой заняться. Только после этого стоит "пойти к министру". Дипломатический шаг должен быть последним действием в цепи, которая создает "давление", а не первым. В сионистской дипломатии это даже не первое, а единственное действие — начало всего и конец всего. Это бесполезно"[240].

В этот тяжелейший период Вейцман был мучим еще одним затянувшимся кризисом, порожденным его успешным внедрением несионистов в решающую часть Сионистской организации.

ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ

РЕАЛЬНАЯ жизнь смешанного Еврейского агентства пошла именно в том направлении, от которого постоянно предостерегал Жаботинский.

Но даже он не предвидел, как горька окажется реальность и как быстро закипит эта похлебка. Феликс Варбург, ставший после внезапной смерти Луиса Маршалла председателем административного комитета Еврейского агентства, его высшего учреждения, не тратя времени, предпринял наступление. Оказалось, что он не наполовину "несионист", а полностью воинствующий ассимилированный антагонист.

15 декабря 1929 года Луис Липский, президент Сионистской организации Америки, на собрании Всемирного Сионистского правления заявил, что мистер Варбург угрожает самому существованию Сионистской организации Америки (СОА). Это было не дикое преувеличение, а трезвый вывод. Он был основан на докладе, который сделала правлению Генриетта Солд, легендарная основательница движения "Адасса". Она рассказала о своем разговоре с Феликсом Варбургом в Соединенных Штатах. Он "жестоко критиковал правление, не щадя почти никого". Он "был рассержен сионистской деятельностью в Соединенных Штатах", он не понимал разницы между избранными членами правления и назначенными чиновниками.

Липский со своей стороны добавил, что в Нью-Йорке Варбург обращался с еврейской депутацией к премьер-министру Макдональду, как если бы это была его личная, приватная встреча. Он считал себя ответственным за политическую работу и когда прочел меморандум, приготовленный для передачи Макдональду, убрал в нем слово "национальный". Он также считал своим правом, прибавил Липский, цензурировать статьи в "Нью Палестайн", официальном органе СОА[241].

Для Вейцмана это поведение уже не являлось новостью. Через две-три недели после того, как Варбург принял дела, на стол Вейцмана в Лондоне стали потоком прибывать неприятные письма и телеграммы. Варбург, человек очень богатый, был и властной личностью. К тому же он считал несионистов "старшими партнерами" в союзе с сионистами, а себя самого — старшим членом правления; получалось, как он думал, что он автома-

тически имеет право администрировать по-своему — как всесильный банкир, отдающий приказания подчиненным. Он считал, что имеет право приказывать каждому органу Еврейского агентства — в том числе и Всемирной сионистской организации — и уж конечно, такой ее простой "ветви", как СОА. Поэтому он в самом деле предложил, чтобы на все решения СОА распространялось его право вето и, что еще важнее, он потребовал от Вейцмана, чтобы он закрыл "Нью Палестайн", по той простой причине, что она занимается сионистской пропагандой. Он назвал это "шовинистскими взглядами". В доказательство этих проступков он процитировал Вейцману фразу "вера в Еврейскую Палестину", а своим коллегам-несионистам насмешливо повторял: "все та же старая песня про Национальный дом"[242].

Ответы Вейцмана Варбургу, длинные и частые, показывают большую тревогу и с трудом сдерживаемый гнев. Он, конечно, не ожидал, что уступки и дары несионистам повлекут за собой, и так скоро, требования новых идеологических уступок, в том числе мер, которые могу сломать Сионистскую организацию. Но и это было не все. Варбург требовал его участия в предпринимавшейся борьбе, направленной, по сути, на аннулирование Декларации Бальфура и разрушение мандата.

Вейцман не продумал до конца результаты и последствия передачи большой власти денежным несионистам. Быть может он действительно верил, как нередко и заявлял, что Еврейское агентство выстроит за Сионистской организацией весь еврейский народ. Фактически же он добился того, что сионисты узаконили все формы отрицания и антагонизма по отношению к сионизму. Вскоре это, к сожалению, стало ясно и в самой Эрец-Исраэль. Такое общее отрицание политического сионизма было присуще руководству Еврейского университета (не путать с ортодоксальной антисионистской фракцией "Агудат Исраэль") и его президенту Иегуде Леону Магнесу. Эта идеология называлась "Брит Шалом" и проповедовала мир с арабами как преобладающую, в сущности исключительную цель Сионистского движения и ишува. Они считались маленькой, хотя и красноречивой побочной группкой, разумеется не претендующей на политическую власть. Внезапно после создания смешанного Еврейского агентства ее взгляды больше нельзя было считать маргинальными. Это вполне логично стало частью консенсуса с несионистами. Дело могло дойти до появления союзников такой позиции в самом центре еврейского руководства и сионистского предприятия, союзников, которые по определению и целям стремились как минимум к разжижению сионистских идеалов.

Больше всего помогло выдвижению их идей — заключить мир с арабами и отбросить политический статус и цель сионизма — бешеное нападение арабов в августе 1929 года. Если, как следовало из их убеждения, тихо закипающая арабская оппозиция могла быть побеждена принятием арабских требований, то бешеная арабская атака, огорчительная сама по себе, создала чрезвычайное положение, требовавшее немедленной сдачи.

После сформирования расширенного Еврейского агентства и августовских беспорядков Магнес появился в центре политической сцены. Он стал делать публичные заявления, широко распространявшиеся в Палестине и в

Соединенных Штатах (он был прежде американским раввином реформистского толка), о том, что мир с арабами — самое главное и поэтому политический сионизм должен быть оставлен.

В лице Варбурга Магнес обрел полную поддержку. В начале ноября он сообщил Варбургу, что достиг соглашения по своему мирному плану с неким Ст. Джоном Филби[243] — известной на Ближнем Востоке фигурой, имеющей деловые интересы в Саудовской Аравии, — который действовал в пользу иерусалимского муфтия. Муфтий принял план с некоторыми добавлениями. Текст, переданный Филби Пасфилду (сохранившийся в документах министерства колоний), отличается от доклада Магнеса Варбургу, но смысл его тот же: по сути дела — отказ от Декларации Бальфура и мандата. В качестве первого шага предполагалось создание правительства, так же как в Трансиордании, сформированного на основе численного соотношения арабов и евреев[244].

Варбург информировал Вейцмана, что в общем он план одобряет, за исключением проектируемой Законодательной ассамблеи. Он рекомендовал позитивное отношение Еврейского агентства к Магнесу и, в сущности, начал свою кампанию по давлению на Вейцмана[245].

Публичные заявления Магнеса, разумеется, вызвали сочувственное отношение пораженцев в Сионистской организации, в частности в Германии, где доминирующие силы, группировавшиеся вокруг официального органа "Юдише Рундшау" смотрели на вещи почти так же. Вейцман написал издателю, Роберту Велчу:

"Варбург, под влиянием сообщений Магнеса, старался заставить нас пойти за Магнесом. Магнес никогда не консультировал Палестинское правление. Он никогда не показывал им никаких документов… Магнес был нелоялен, ошибался во времени, в сути дела и в тактике. Его нельзя считать полуофициальным агентом правительства, которого иногда используют, если правительство не хочет рисковать. Он отчаянно пытался заставить нас действовать в своем духе… Мы сумели во время остановить его и думаю, что все дело сорвалось потому, что Филби пришлось уехать из Палестины"[246].

Действительно, инициатива Магнеса угасла. Британское правительство не было заинтересовано в неподготовленных переговорах с арабами. Оно ожидало доклада Палестинской комиссии расследования. Во всяком случае, оно предупредило Вейцмана насчет Филби: он не является и никогда не являлся их тайным агентом (как он утверждал). Он был "абсолютный лжец и опасный человек, к которому даже подходить не следует"[247]. В многочисленных письмах, написанных в эти недели друзьям и коллегам, Вейцман почти с отчаянием пишет о "ядовитой деятельности" Магнеса, о том, что "Варбург совершенно не понимает положения, отравляется всевозможной клеветой и делает мою жизнь невыносимой"[248]. Снова и снова он пишет, что труд сионистов в Лондоне и Палестине "разрушается". В одном письме на своей личной бумаге он написал: "Варбург очень меня заботит. Не только его политические, но и другие его взгляды опасны"[249].

Жизнь пощадила Вейцмана: до него не дошло то, что стало бы самым потрясающим открытием — известие о заговоре, по-видимому замышленном

Варбургом, о котором должно было быть информировано британское правительство. Заговор был направлен на уничтожение сионистского компонента в Еврейском агентстве. Замышлялся заговор, можно сказать, у него под носом, детали погребены в документах министерства колоний.

Уже 7 сентября Варбург информировал Вейцмана, что попросил нью-йоркского адвоката Иону Гольдштейна приехать в Палестину и "дать совет" Морису Хекстеру, его представителю-несионисту в Палестинском сионистском правлении, оказывать "легальную поддержку евреям, дающим показания в комиссии по расследованию беспорядков"[250].

Гольдштейн встретился с Вейцманом в Лондоне 20 сентября, и Вейцман был озадачен:

"Гольдштейн говорит, что он будет жить и работать с американским консулом и займет его офис. Мне такое сообщение показалось странным, потому что я не могу себе представить, что Гольдштейн может получить какой-либо официальный статус… Разумеется, наши адвокаты воспользуются услугами г-на Гольдштейна, но… он, кажется, хочет действовать как представитель всего американского еврейства и, в некоторых вопросах, американского правительства… "[251].

Описание миссии Гольдштейна, сделанное Варбургом, не больше, чем "крыша". Через два месяца Вейцман пожаловался, что Гольдштейн вернулся в Соединенные Штаты с вредоносным докладом о работе Палестинского сионистского правления, таким образом подкрепив часто выражаемое отрицательное отношение Варбурга к этой организации. Однако эти нападки, видимо, тоже служили дымовой завесой для деятельности Гольдштейна в Палестине[252].

Эта деятельность описана в письме верховного комиссара сэра Джона Чанселора Шукбургу. Из него следует, что Пауль Кнабеншуэ, американский консул, не только принял Гольдштейна в свой офис и свой дом. Он помогал ему проводить свою миссию и устроил так, чтобы верховный комиссар его принял. Именно Кнабеншуэ объяснил Чанселору цель миссии Гольдштейна. Варбург сказал ему, чтобы он "работал с Кнабеншуэ, а не с Палестинским сионистским правлением". Желание Варбурга было "привести к мирному разрешению палестинскую проблему, работая вместе с арабами". "Оперативный план был невероятно наивен. Гольдштейн протелеграфирует Варбургу предлагаемую перемену Сионистской политики, и, если она будет умеренной, Кнабеншуэ ее поддержит. Кнабеншуэ верил, что Варбург будет действовать и что он "обеспечит поддержку других лидеров американских евреев". Тогда они смогут навязать свои взгляды английской сионистской организации (т. е. Всемирному сионистскому правлению), потому что "если английский еврей откажется принять политику сдержанности, то американский пригрозит отрезать взносы и выйти из расширенного агентства". И — черточка юмора в этой идее — предлагаемый план должен был посоветовать публичное признание Белой книги 1922 года Еврейским агентством. Ни Кнабеншуэ, ни Гольдштейн, который, судя по письму Чанселора, оказался невеждой, полным самомнения, видимо не знали, что таким и было поведение Еврейского агентства в течение семи лет.

Однако Чанселор отнесся к этой идее серьезно и в заключение письма говорит: "Буду держать вас в курсе по поводу дальнейшего развития этого предложения, которое может иметь серьезные последствия"[253].

По-видимому, дальнейшего "развития" не воспоследовало.

В прессе появились короткие отчеты о "ссоре" между Вейцманом и Варбургом, но этим дело и кончилось. Ни в сохранившейся переписке Жаботинского, ни в его статьях нет указаний, что он знал какие-нибудь подробности о том, как драматично оправдались самые мрачные его прогнозы по поводу плана смешанного агентства. Даже действия Магнеса, который так расцвел после беспорядков и создания агентства и вызвал почти всеобщую оппозицию ишува, — даже эти действия не вызвали реакции Жаботинского. Правда, Всемирное ревизионистское правление, находящееся в Париже, высказало естественную реакцию своего движения. Пропаганда "Брит Шалом" была охарактеризована как "политическое предательство"; она может создать впечатление, будто положение евреев в Палестине безнадежно, и арабы поверят, что сионисты сдадутся. Студенческая ревизионистская организация в Париже направила требование, авторами которого среди прочих были Кестлер и Шехтман, чтобы Магнес (ректор Еврейского университета) вышел в отставку[254].

Возможно, весь этот шумный инцидент с Магнесом вызвал у Жаботинского скорее грусть и отвращение, чем гнев. Он написал статью под названием "Мир", в которой проанализировал проблему отношений с арабами во всех ее аспектах, но начиналась она словами холодного презрения к школе Магнеса:

"Очень шумно завывает у нас теперь в сионизме хор миролюбцев, добивающихся (через проповедь к евреям только!) примирения с арабами. Трудно отделаться от брезгливого чувства: назавтра после такой подлой и грязной резни давайте покаемся в наших грехах и попросим, чтобы впредь не били. Даже я, при всем моем органическом презрении к доброй половине нынешнего офицерского и унтерского состава в сионизме, такой безграничности пресмыкательства не ожидал.

Тем не менее, — продолжал он, — надо отбросить брезгливость и еще раз вглядеться в это дело по существу. Совершенно незачем читать на эту тему проповеди перед евреями.

Мы все, сто процентов, хотим мира. И давным-давно был бы мир (настоящий мир, т. е. построенный не на "любви", которой быть не может, а на объективных факторах) — если бы палестинское правительство вело себя иначе. Если бы арабы видели, что Англия твердо решила поощрять еврейскую иммиграцию и никаких насилий не допустит, если бы они видели это на деле… Тогда и был бы мир, и уже давно. Арабы достаточно толковый народ, чтобы и не мечтать о проломе железной стены голыми руками. Если они верят в то, что есть стена и что она железная. Если бы они в это верили, тогда подстрекателей никто бы не слушал, а на первый план выступили бы у них люди умеренные и спокойные; к ним навстречу вышли бы и от нас люди умеренные и спокойные и поладили бы очень скоро. Арабам тогда было бы гарантировано равноправие, неприкосновенность трудового достатка, культурная автономия, вообще все то, чего мы и для себя добиваемся во всех странах. И был бы мир.

Вместо этого правительство вело себя как главный подстрекатель. Оттого и нет мира".

Он рассмотрел три группы, составляющие, по его словам, еврейский лагерь миролюбия. Две из них он отвел как несерьезные. Одна — это маниловы. Они думают, что все зависит от того, каким тоном говорить с арабами: если поговорить ласково, душевно и убедительно, тогда арабы на все согласятся; надо им только объяснить, "что ведь мы их обогащаем, учим пользоваться тракторами, приближаем к культуре", — и тогда арабы запрыгают от радости. Эта группа не понимает, что в сущности испытывает подсознательное глубокое презрение к арабам. Другая группа состоит из тех, кто хочет надуть арабов, скрывая сионистские цели, и хочет таким образом выиграть время.

Третья группа — серьезная. Это те, кто готов к уступкам, допускает, что евреи никогда не станут в Палестине большинством, и потому нет смысла отказывать арабам в праве осуществлять контроль над нашей иммиграцией. Прежде всего они будут поддерживать арабское требование настоящего парламента — с арабским большинством. "Они разрешат маленькую иммиграцию".

К этой группе надо относиться серьезно. Их план может быть принят арабами, потому что он утверждает арабское доминирование в стране. Но, писал Жаботинский, они не смеют предложить свой план, потому что "боятся, что евреи закричат в один голос: "ни за что!"[255].

Через четыре месяца варбурговского ворчания, запугиванья и усилий подорвать и СОА и Палестинское правление, Вейцман подготовил большое, хоть и дружелюбное по тону, сведение счетов с ним. Речь шла о политике и об отношениях с агентством.

Он объяснил, почему он против немедленных переговоров с арабами. "Настроение арабских лидеров такое, что ум их совершенно не готов принять компромисс, который мы могли бы им предложить, каким бы разумным он ни был. Они верят, что обеспечили себе победу, и уверены, что должны только настаивать на своей тактике, чтобы получить максимум. А максимум, которого они хотят, — это просто загнать нас в Средиземное море". Арабы, по его мнению, готовы были бы к разумным переговорам, только если бы они были уверены, что мандат не будет выполняться и это будет гарантировано британским правительством и Лигой Наций.

"Не следует пугаться угроз резни. Если мы начнем гнуться под этими угрозами, то лучше уж отказаться вообще от всего. Нас будут упрекать, что мы слабы в коленках, но нас по крайней мере не назовут предателями. Поэтому я и считал, что действия Магнеса фатальны".

И далее он подошел к самой сердцевине идеологических расхождений между ними:

"Вы, по-видимому, думаете, что после создания агентства Сионистская организация, и. стало быть, сионисты всего мира должны уйти сами, прекратить свою пропаганду и вообще не заявлять о себе. Кроме этого, вы, по-видимому, обвиняете сионистов в том, что они настаивают на Еврейском государстве, хотя мы не заявляем этого открыто, что мы игнорируем Белую книгу (1922 года), что мы политические лицемеры. Я хотел бы объясниться по этому поводу, как и по многим другим. Если бы Еврейское государство было возможно, я бы твердо стоял за это. Я не стою за это, потому что считаю это нереальным. Если бы Палестина была пуста, Еврейское государство могло бы появиться, хотим мы этого или нет. Но в Палестине, какая она есть, Еврейское государство не появится, хотим мы этого или нет, — если не произойдет какая-то фундаментальная перемена, которой я сейчас не могу предвидеть. Пропаганда, которая ведется сейчас в некоторых сионистских кругах, таких, как ревизионисты, за Еврейское государство, неразумна и вредна, но она безрезультатна, и вы могли бы точно так же требовать создания Еврейского государства на Манхэттене. Декларация Бальфура говорит о Национальном доме. О том же говорит и мандат. Могут быть разные мнения о том, какой величины должен быть Национальный дом, может ли он принять полмиллиона, миллион или два миллиона евреев, но чем бы он ни был, он не будет Еврейским государством"[256].

Эта исповедь — исторический и окончательный отказ от Герцля — должна была утешить Варбурга, суля тесный союз с Вейцманом в сокрушении запретной идеи Еврейского государства.

ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ВТОРАЯ

ХОТЯ Жаботинский не сомневался, что цель комиссии Шоу — снять обвинение с правительства, он все-таки принял несколько запоздалое (через два месяца после ее назначения) решение появиться перед комиссией и предложить себя в свидетели. Во-первых, стало ясно, что вместо того чтобы представить во всю силу еврейские доводы (что неизбежно включило бы подробное разоблачение палестинской администрации), сами доводы, как он писал Гроссману из Иерусалима, "превратились в некую апологию"[257].

Была и еще одна причина, по которой он хотел выступить свидетелем. "Главный подтекст еврейских свидетельств, — писал он, — это повесить ревизионистов и "Доар а-Йом". "Что Сионистское правление ведет пропаганду против ревизионизма не только внутри движения, но и за его пределами, стало ясно еще до того, как начала работать комиссия. В начале октября полковник Киш дал интервью парижской газете "Матэн", в котором снова повторил уже отвергнутую Сионистским исполнительным комитетом выдумку, будто причиной беспорядков была юношеская демонстрация у Стены, якобы организованная и проводившаяся "Бейтаром".

Эту же историю повторили перед комиссией, но ни один сионистский свидетель не поддержал под присягой это обвинение, и даже британский начальник полиции Ален Саундерс, когда был спрошен, однозначно отрицал ответственность "Бейтара"[258]. Усилия сионистских лидеров добыть доказательства против движения Жаботинского и таким образом запутать его самого были связаны с телеграммой, посланной ему в Цюрих, на Сионистский конгресс.

Послал телеграмму Зигфрид Хуфиен, который, в отсутствие всех членов Палестинского сионистского правления, входил в тройку, управлявшую сионистскими делами в Иерусалиме. Эту тройку огорчил мужественный ответ всей еврейской прессы на кампанию оскорблений, запугиваний и поношения святынь, устроенную арабами у Западной стены и в прессе. Хуфиен и его коллеги воззвали к еврейским газетам, чтобы те проявили терпение и старались не подстрекать народ. "Гаарец" (как сообщается в докладе комиссии) несколько сдержалась, "Доар а-Йом" продолжала публиковать несдержанные статьи, и статьи "Давар" тоже содержали пассажи "подстрекательского характера".

"Давар" не получила выговора, но Жаботинскому Хуфиен послал 5 августа телеграмму:

"Доар а-Йом" игнорирует все действия Сионистского конгресса по вопросу Западной стены и призывает к мятежу и насилию. Хотя на общество это не производит впечатления, среди молодежи наблюдается возбуждение, которое может привести к инцидентам без всякой практической пользы. Прошу Вас телеграфировать им, чтобы они изменили свое поведение, иначе ответственность падет на них и на вас".

На перекрестном допросе у советника правительства Кенельма Приди Хуфиен в конце концов признал, что в телеграмме Жаботинскому специально воспользовался двусмысленным языком; под словом "мятеж" он подразумевал мятеж против Сионистского правления (что бы это ни значило).

Жаботинский в Цюрихе, не читавший статей в "Доар а-Йом" и лишенный возможности произвести расследование на месте, немедленно протелеграфировал издателям и, согласно коллеге Хофиена, Исаю Брауде, "проинструктировал "Доар а-Йом" умерить агитацию. "Это они и сделали, — сказал Брауде, — тут они отказались от насилия".

Позднее, когда Жаботинский вернулся в Иерусалим и смог посмотреть соответствующие статьи, он не колеблясь дал им свое благословение. Он опроверг обвинение, будто газета подстрекает общественное мнение. Она выполняла свой профессиональный долг, сказал он, выражая всеобщее возмущение оскорблениями у Западной стены и отрицанием еврейских прав на нее.

Была и еще одна причина для решения Жаботинского дать показания перед комиссией, вряд ли имеющая вес для Сионистского правления. Было ясно, что сэр Бойд Мерримэн, главный советник Еврейского агентства, разумеется не являвшийся экспертом в сионизме, получил специальные инструкции по поводу Жаботинского и ревизионистов. Их содержание раскрылось, когда арабский советник назвал Вольфганга фон Вайзеля сионистским лидером. Мерримэн перебил его и сказал, что "фон Вайзель не сионист, а наоборот". Это вызвало протесты в прессе, и позднее Мерримэн слегка смущенно заявил, что эта фраза была ошибкой. И тут он сказал: "Ревизионисты в самом деле неофициальные сионисты, но в сущности они сионисты… у них те же самые сионистские идеи". Жаботинский утешил его благодарственным письмом[259].

Это было не все. Самым огорчительным лично для Жаботинского — и очень непохвальным для Сионистского правления — стало их молчание в ответ на чудовищные выдумки о прошлом Жаботинского, предъявленные Саундерсом. На одной из первых сессий комиссии Саундерс сделал клеветническое заявление, будто Жаботинский был приговорен к пятнадцати годам и выслан из страны после погромов 1920 года.

Опубликованный в прессе доклад — не тот, в котором сионисты инструктируют Мерримэна, тогда или потом, — предполагалось, укажет ему, что надо внести исправление. Это не могло быть случайной ошибкой. Правда была, в конце концов, одним из знаменитых событий в истории сионизма. Жаботинский, узнавший о заявлении Саундерса только после своего возвращения в Палестину, написал возмущенное письмо Шломо Горвицу, местному адвокату, помогающему Мерримэну. Он написал и самому Мерримэну и рассказал, как приговор был аннулирован военным советом. И снова Мерримэн воспользовался первым представившимся случаем, чтобы доложить комиссии правду.

Усилия Сионистского правления как-нибудь возложить на Жаботинского и ревизионистов вину за арабское нападение сработали как бумеранг. Так как сионисты сами приплели сюда шествие еврейской молодежи к Стене, у комиссии не было оснований не ссылаться на это шествие как на одну из непосредственных причин арабской атаки. Что же касается того, что отвечает за это и участвовал в этом "Бейтар", то, поскольку Саундерс сказал, что это не так, комиссия просто проигнорировала это обвинение. Однако же "обвинение" продержалось несколько лет: сионистские ораторы (например, Шмарияу Левин) еще несколько лет продолжали винить в этом ревизионистов.

Вся правда, которую раскопал впоследствии Жаботинский, заключалась в том, что лидеры "Бейтара" действительно задумали это шествие, но за шесть дней до Девятого Ава все отделения "Бейтара" в стране были извещены: поскольку кое-где этим хотят воспользоваться, чтобы очернить "Бейтар", то организация участия в шествии не примет[260].

Более того, арабы снабдили комиссию, среди прочих, и более логической причиной своего недовольства: расширение Еврейского агентства. Комиссия послушно включила и это в свой "список причин". Как сам муфтий изложил это:

"Все началось в Цюрихе, где у евреев в августе была конференция, и они получили от американских евреев заверение, что те помогут им построить Палестину. От этого палестинские евреи так обнаглели, что решили, будто смогут начать выгонять нас из страны"[261].

Неудивительно, что Сионистское правление не включило Жаботинского в список свидетелей, но когда это стало известно, то по всей стране начались гневные протесты, даже со стороны традиционных клеветников из лейбористской партии, и общая делегация сионистов отправилась в Иерусалим требовать его включения. Палестинское Сионистское правление требование отклонило. Однако 20 декабря сам Жаботинский написал председателю комиссии, что хотел бы дать свидетельские показания. Поскольку комиссия, уже закончив слушания, готовилась выехать из страны, ему было предложено предстать перед ней в Лондоне, — но в "частном порядке".

Он выступил перед комиссией 24 января 1930 года. В той части своего свидетельства, которая была опубликована комиссией, он остановился на трех главных причинах. Меморандум, представленный Жаботинским по поводу четвертой и главной причины — о государственных и невозделанных землях, упоминаемых в мандате, в докладе комиссии не упоминался вовсе.

Вначале он говорил о расхождениях между ревизионистами и ответственным руководством Сионистской организации. Он сказал, что Вейцман и его школа веруют в возможность достижения цели сионизма простым вложением денег в страну, независимо от отношения правительства, лишь бы только оно сохраняло приличную европейскую администрацию. Ревизионисты, с другой стороны, утверждали, что поселения в широком масштабе — государственное предприятие, и оно не осуществится без правовой и административной помощи правительства. Далее он обратил внимание на следующий факт:

"В Восточной Европе большая площадь, захватившая несколько стран является зоной неизлечимого антисемитизма. Эта зона переполнена евреями, половину из которых понадобится эвакуировать при жизни двух следующих поколений. В прошлом эвакуация из этой зоны направлялась в другие страны, но через некоторое время оказалась нежеланной и потому была прекращена". Палестина осталась единственной страной, куда многие из них могли эвакуироваться. Палестинское правительство должно "активно содействовать еврейской колонизации, разумеется, с целью создать еврейское большинство" как предпосылку к созданию Еврейского государства.

Жаботинский в самом деле оказался единственным еврейским свидетелем, который связал положение еврейского народа с необходимостью создания еврейского государства.

Не менее важная часть его свидетельства посвящена "многочисленным цитатам из речей и документов, устанавливающим, что хоть теперь он и его партия описываются современным сионистским руководством как "экстремисты", политика ревизионистов всегда основывалась на устных и письменных словах сионистских лидеров, конечная цель которых та же, что и у него"[262].

Это те выдержки, которые опубликованы комиссией. Однако она не представила ту часть свидетельства, в которой он объяснял, как случилось, что "политика палестинской администрации стала единственной причиной погрома". Он заранее предупредил Шоу о том, что собирается это сказать, и есть все основания думать, что свое обещание он выполнил.

Сразу же после того, как сионистское руководство покорилось отказу правительства создать независимую комиссию расследования, состоящую из самых важных лиц, и, не протестуя, попало в ловушку, приняв то, что оказалось (как они заранее знали) отмывочной комиссией, возглавляемой Уолтером Шоу, оно попыталось смягчить последствия. Лидеры сионистов настаивали (против желания министерства колоний), чтобы им разрешен был совет, который вызовет свидетелей. В конце концов тут могло бы быть свидетельство об очевидной роли, которую с 1920 года играли британцы. Совет был назначен, и тотчас же Палестинское сионистское правление связало ему руки. Мерримэн путем разных маневров был поставлен ими, и не только ими, а и британцами и арабами, — в чисто оборонительную позицию.

Правда, сэр Бойд пожаловался в общих выражениях на британскую неподготовленность, а также на военную и политическую неадекватность, но серьезное конкретное обвинение он высказал только против Люка и в меньшей степени против Кит Роача и Саундерса, "которые не действовали, как следовало бы в некоторых случаях". Мерримэн рассмотрел это обвинение подробно и очень умело. Но и он не подчеркнул должным образом огромное значение, которое имели ежедневные циркуляры, выпускаемые Люком (закрывшим все газеты), от которых складывалось впечатление, что между арабами и евреями идет вооруженное столкновение, а не кампания неспровоцированной агрессии.

Но важнее всего оказалась оценка, которую Мерримэн дал администрации в целом. От нее передернуло бы каждого палестинского еврея.

"Позиция Великобритании в этом деле не подвержена вопросам… не должно быть вопросов по поводу управления Палестиной. Я не возьму на себя смелость или дерзость выступать с какими-либо обвинениями против палестинской администрации. Палестинская администрация состоит в основном из людей, чье решительное беспристрастие является предметом не только уважения, но и любви тех, от имени которых я говорю" (т. е. Сионистского правления).

Так, получив впервые с 1922 года возможность сказать горькую правду по поводу британской администрации мандата, Сионистское правление дало ей, да еще в самых приниженных словах, чистую справку о здоровье[263].

И против этого, к очевидному удивлению Мерримэна, сионисты были принуждены советом палестинской администрации к яростным и долгим протестам. Вейцман был удивлен и даже пожаловался членам парламента, лейбористам:

"Я должен сказать, что поведение государственного совета в последние несколько дней чрезвычайно беспокоит и удручает. М-р Приди, государственный советник, по-видимому, забыл, что он советник государства, а не арабов, и в перекрестном допросе наших свидетелей он полностью принял арабскую точку зрения. Не знаю, понимает ли он сам, какой вред приносит, и не думаю, что он хочет принести вред, а просто старается представить вопрос в лучшем для правительства виде. Между тем то, что он говорит, есть не что иное, как подстрекательство и науськивание арабов на продолжение беспорядков"[264].

Под конец Мерримэн свел счеты с Приди. Он перечислил различные жалобы на поведение британцев или на их некомпетентность во время беспорядков и продолжал так:

"Перехожу к своей последней жалобе — недостаток сочувствия [со стороны администрации] к политике Еврейского национального очага. Сэр, я хотел бы обратить ваше внимание на некоторые цифры, которые в данном случае не предположения. Цифры относятся к перекрестным допросам, которые проводил м-р Приди соответственно среди арабских и еврейских свидетелей. Было вызвано сорок восемь свидетелей-арабов. Тридцать девять страниц у м-ра Приди занял перекрестный допрос арабских свидетелей. И на всех этих тридцати девяти страницах, при том, что все правительственные ресурсы были в его распоряжении, ни одному арабскому свидетелю не было задано ни одного вопроса по поводу кампании Бурака [Западная стена], по поводу какой бы то ни было формы провокации или натравливания на евреев, агитации прессы, чего-нибудь, что указывало бы на заранее обдуманное намерение, чего-нибудь, что бы указывало на сообщничество со стороны прессы, нотаблей или еще кого-нибудь; ни одного вопроса ни о муфтии, ни о другом члене арабского правления, ни об их действиях в стране или за ее пределами через почту, телеграф или как-либо иначе со времени начала беспорядков.

С другой стороны, заявляю, почтенным и ответственным еврейским свидетелям был устроен самый суровый перекрестный допрос. Более 400 страниц перекрестного допроса с подсказками, и это я хотел бы представить вам и сидящему рядом генеральному солиситору… Представители правительства, в том числе и генеральный солиситор, нашли возможным делать нападки за нападками на поведение этих людей (представителей сионистов)… Скажу, что перекрестный допрос, который был устроен ответственным представителям евреев, в то время бывшими членами правления, был рассчитан на создание впечатления, что их деятельность, в те дни не приносившая помощи… была полностью злонамеренной… и когда они приходили в конфликт с правительственными свидетелями [делался намек на то], что они лгали. Вы можете говорить что угодно по поводу того, что это просто вопрос ведения следствия, но вы знаете, что это имело свои последствиия"[265].

Может быть, сэр Бойд не понимал, что ведение следствия имело не только последствия, но было фактически отражением политики палестинской администрации в течение всего десятилетия, с дней военной администрации при иерусалимском погроме, при беспорядках 1921 года и до самого 1929-го. Однако если он это и понимал, то он в конечном итоге все-таки получил инструкцию описывать палестинскую администрацию почти как образец добродетели. В то время ходили слухи, что Мерримэн, в сущности, требовал критики правительства, но верх взял полковник Киш с коллегами — они утверждали, что это только рассердит официальных лиц, с которыми они хотели продолжать работать в будущем[266].

Как бы то ни было, но нет сомнений: сообщение Мерримэну всех вышеупомянутых цифр было как минимум действием неаккуратным. Нельзя было не предвидеть, что арабы заявят, inter alia, что не было никакой земли для евреев. Даже сам Вейцман решил, что может это прокомментировать.

"Это правда (писал он после этого события), что арабские свидетели в комиссии по расследованию много говорили о земельных проблемах, и правда и то, что мы были не вполне готовы встретить заявления таких свидетелей, поскольку мы никогда не думали, что эта проблема возникнет перед комиссией…"[267]

Были и еще не менее важные арабские свидетельства, по поводу которых Мерримэн не был проинструктирован. К примеру, он сам цитировал арабский меморандум, посланный Постоянной мандатной комиссией по поводу устроенного арабами совершенно неожиданно происшествия у Западной стены. Там говорилось, что El Burak (это означает район стены) "является священным для мусульман местом и санктифицирован текстом Корана". Это историческая арабская мистификация. В Коране оно не упоминается. Вообще Иерусалим никогда — ни разу — не упоминается в Коране. Тут был прекрасный случай поднять дело об этом грубом обмане в самый разгар арабского слушания. Но, видимо, никто в Сионистской организации не потрудился изучить арабскую историю.

Сионисты, кроме того, не уловили острого значения, которое имело заявление старшего чиновника правительства м-ра Арчера Каста. Это было заявление, извлеченное Мерримэном из перекрестного допроса: не только арабские действия (муэдзин и все прочее) в районе Стены имели целью помешать евреям, молящимся у Стены, но все заявления мусульман о святости для них района Стены были совершенной новостью. В ответ на вопрос Мерримэна по этому поводу Каст свидетельствует, что, когда он жил в Иерусалиме несколько лет до 1927 года, затем переехал в Яффо, но после 1927 года вернулся, он "никогда не слышал, чтобы мусульмане придавали некое религиозное значение дорожному покрытию и никогда не слышал об этом прежде". Мерримэн продолжал спрашивать: "Иными словами, вы никогда об этом не слышали до Дня поста в 1928 году?" Каст ответил: "Нет". Мерримэн продолжал углубляться в этот вопрос и сказал Касту: "Думаю, не будет неверно сказать, что ваш иерусалимский опыт во всяком случае не меньше, чем у кого-либо другого. Вы были в команде сэра Рональда Сторра, когда он был губернатором Иерусалима?" На это Каст ответил утвердительно. Он подтвердил также, что был в секретариате с тех пор и действовал как правитель города. И тут Мерримэн перешел к другой проблеме[268].

Критикой сионистов занимались не только Жаботинский и ревизионисты. Среди критиков был также Усышкин, заявивший на Исполнительном комитете в марте 1930 года, что "правление проявило некомпетентность… Преступления были совершены против еврейского народа, и, тем не менее, во все продолжение расследования евреи должны были занимать оборонительную позицию". Подобное же обвинение было высказано Гершелем Фарбштейном, лидером польской партии "Мизрахи".

Но Жаботинский пошел дальше критики. В статье, напечатанной в "Рассвете" за месяц до публикации доклада комиссии, он дал подробный анализ провала сионистского представительства и написал, что надо:

"…рассказать комиссии всю историю о грязной игре правительства [с мандатом], которая задержала развитие нашей работы в Эрец-Исраэль. Надо показать, что Британия дала понять арабам, что сожалеет о своем сионистском начинании и будет благодарна арабам, если они дадут повод для пересмотра дела. Надо показать миру, что правительство, которое в соответствии с мандатом должно было помогать создать родину для евреев, присоединяется к тем, кто открыто ненавидит и мандат и евреев".

Жаботинский перечислил хорошо известных должностных лиц, как например, Эрнеста Ричмонда, откровенного антисемита, который после того, как опубликовал свои антиеврейские и антимандатные взгляды, был вновь поставлен на высокий пост в Палестине, или м-ра Херона, главу департамента здравоохранения, которого еврейские врачи в Иерусалиме описывали как ярого антисемита. Те и другие, заявлял он, должны были быть вызваны и допрошены. Еврейские офицеры и полицейские должны были быть допрошены по поводу широко известного в обществе антисемитского обращения с ними их британских коллег. Прекрасный пример этого — генеральный прокурор Норман Бентвич.

Они должны были организовать вызов в суд для дачи показаний арабов, которые открыто принимали участие в антиеврейских нападениях, как например, Ареф эль-Ареф, а затем получили высокие посты в правительстве; участников главных скандалов по поводу огромных земельных подарков арабам и поддержки правительством арабов, которые попытались отсудить землю у евреев-владельцев (скандал с Infiat).

Все эти и многие другие факты должны были быть предъявлены, — писал Жаботинский, — и вопрос должен был быть задан всему миру и самой комиссии… какое действие такое правительство и такой дух должны были производить на арабов.

Эту карту, самую главную карту в игре, мы потеряли"[269].

Но даже несмотря на то что Сионистская организация сумела показать только фрагмент обвинительного дела против администрации, факты, которые все-таки были предъявлены не только с еврейской, но и с британской, и с арабской стороны, давали обильный изобличающий материал. Как же комиссия Шоу поступила с уликами?

Вскоре после того, как доклад комиссии был опубликован, Орас Б.Сэмюэл, бывший несколько лет адвокатом и судьей в Палестине, а потом продолживший адвокатскую деятельность в Англии, подверг его кропотливому профессиональному разбору и предъявил свои открытия в виде пятидесяти страниц набранного мелким шрифтом убийственного анализа.

Подводя итоги, он написал:

"Здесь имеется в виду, что большинство комиссии во многих случаях нарушило важные принципы судебной техники, что они произвели на свет повесть, которая так неполна или неадекватна, что даже вводит в заблуждение; что в своем обдуманном анализе они обошли возможность направить внимание на главные факты; что они забили расследование предположениями и что они воздержались от того, чтобы предложить тем или иным образом ряд вопросов самим себе, лежавших в области их расследования и категорически требовавших решения. Имеется в виду, что случаи нарушения судебных принципов так многочисленны и настойчивы, что приобретают важное аккумулятивное значение. Имеется в виду, что значение это — предвзятость.

Чтобы избежать неправильного истолкования и несправедливости как к комиссии, так и к автору, хочется объяснить точный смысл, в каком использовано слово "предвзятость".

Оно означает, что когда речь идет о правительстве, то комиссия мучается чувством бюрократической лояльности, которое, вероятно, присуще большой части комиссий такого рода. Поскольку тут речь идет о еврейско-арабском вопросе, это означает, что, сформировав, без сомнения, честно, свое мнение во время посещения Палестины и изучения этой проблемы, с учетом основных достоинств Декларации Бальфура (которая не входила в их компетенцию), они позволили себе провести рассмотрение больших участков дела, входивших в их компетенцию, под объяснением, влиянием или контролем заранее составленного мнения с учетом более общих проблем…

Если, однако, обвинение в предвзятости (в этом смысле) будет предъявлено, то даже те части доклада, которые не были специально отобраны, становятся инфицированными этой заразой и автоматически дискредитируются. Другими словами, весь доклад в целом является не юридическим документом, а отмыванием"[270].

Доклад Шоу был верным отражением расследования. Он не упустил случая заявить без всяких экивоков, что "вспышка в Иерусалиме 23 августа была с самого начала атакой арабов на евреев, для которой не было установлено извинение в форме предыдущих убийств, совершенных евреями".

И все-таки оно зашло как только могло далеко (по методам, описанным Орасом Сэмюэлом), чтобы создать впечатление о виновности евреев тоже. Для этого оно объявило и атаки и убийства "непреднамеренными". Таким образом администрация, не считая мелких ошибок отдельных индивидуумов, была невиновна.

Центральной темой доклада, однако, оказалось историческое "понимание" арабской мотивации: арабы пустились в насилие, потому что испугались, что земля попадет в руки евреев. Комиссия оказалась совершенно неразборчивой, принимая арабские выдумки и преувеличения. Один член комиссии, представивший доклад меньшинства, Гарри Снелл, вежливо написал, что "в докладе слишком большое значение придают возбужденным протестам арабских лидеров". Поразительным примером было повторявшееся арабское заявление о большом числе арабов, которых согнали с их земли.

Комиссия в самом деле четко разъяснила, что принимает вывод о том, что свободной земли нет, а евреев в Палестине слишком много. И не колеблясь рекомендовала политику, предназначенную изменить статус-кво в пользу арабов.

Пожалуй, самая ироническая черта в отношениях между партиями к идущему диспуту проявилась через две недели после публикации доклада Шоу. Вейцман после встречи с Макдональдом написал ему не только, чтобы сказать, что доклад "явился страшным ударом для всей еврейской нации", но и заверить, что они (как Вейцман) смотрят на премьера и что он, "чья справедливость известна, даст возможность продолжать работу"[271].

ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ

КОГДА доклад комиссии Шоу был опубликован в Лондоне, Жаботинский находился в Южной Африке, и в тамошней прессе появилось только краткое телеграфное сообщение. Однако же оно не оставляло сомнений насчет того, против кого был направлен удар. Потрясение еврейской общины нашло свое выражение на приеме, устроенном в честь Жаботинского в Йоханнесбурге 13 марта. Жаботинский не стал успокаивать собравшихся. "Боюсь, — заявил он, — что основные пункты сообщения достоверны. С самого начала было понятно, что комиссия в таком составе, под председательством пожизненного члена отдела колоний должна вдохновляться духом отдела колоний". Он предупредил, что доклад будет заниматься общим "отмыванием", оправданием государственных чиновников от обвинений, и, без сомнения, порекомендует сохранить нынешнюю администрацию. Однако он верил, что если все друзья сионизма объединятся, то будет возможно бороться и дискредитировать выводы комиссии.

"Даже теперь, в одиннадцатый час, мы можем превратить этот кризис в победу, — сказал он. — Если он заставит нас объединить все силы сионизма на борьбу за радикальное изменение политики, может быть, мы будем еще благословлять этот кризис"[272].

Прием происходил в разгар его поездки по стране, во время которой он не скрывал своих взглядов ни на британскую, ни на официальную сионистскую политику. Председательствовал на банкете один из лидеров сионистской федерации, лояльный, даже послушный проводник и столп вейцмановской политики; это показывает, каким восхищением пользовался Жаботинский в этой, пожалуй, самой организованной еврейской общине диаспоры.

По приезде в Кейптаун он уже на корабле был встречен лидерами всех направлений общины, светских и религиозных; такая же восторженная встреча ожидала его, когда через неделю он прибыл на вокзал в Йоханнесбурге. Он снова и снова растроганно выражал благодарность за дружеский и чистосердечный прием, которым наслаждались он и его жена. Однако он прибыл с политической миссией, и через несколько часов после приезда в Кейптаун на первом же приеме общины в его честь он "снял перчатки".

Он рассказал, что, когда м-р Соколов и д-р Александр Гольдштейн вернулись после сбора средств в Южной Африке, они рассказали ему про дух братства и гармонии, царящие там, об отсутствии горечи и вражды в рядах сионистов. Он боялся, что это благословенное состояние гармонии будет нарушено. Жаботинский обещал сделать все, что в его силах, чтобы это могло произойти. Он верил, что сионисты Южной Африки слепо выполняют решения Сионистского конгресса, ибо чувствуют, что "недостаточно знают". Цель его, стало быть, представить противоположную точку зрения, и пусть тогда люди рассудят.

В течение следующих двух месяцев Жаботинский, выступая перед большими восторженными аудиториями во всех главных центрах страны, преподал южноафриканской еврейской общине такой большой и обстоятельный урок политического сионизма, с рассказом о наследии Герцля, Нордау и Трумпельдора, какого они никогда не получали. Он влил много сил в юное ревизионистское движение; через год на выборах в Сионистский конгресс прямо из зубов могущественного вейцманистского истеблишмента было вырвано два из восьми делегатских мандатов, и это было подкреплено на самом конгрессе с помощью одного из общесионистских делегатов, некоего Михаэля Хаскеля.

Тогдашние описания ораторской моши Жаботинского на английском языке повторяют, более чем через два десятилетия, рассказы о его ораторских успехах на русском. "Cionist Record", официальная газета Сионистской организации, пишет, что около трех тысяч человек слушали с сосредоточенным вниманием мастерскую речь м-ра Владимира Жаботинского, и комментирует: "Какое это было замечательное событие! Практически все места в Сити Холле были заняты очень представительной аудиторией Йоханнесбургского еврейства, явившейся сюда, сгорая от желания услышать наконец очень восхваляемого и очень критикуемого лидера ревизионистов. И событие осуществило все ожидания. Несмотря на отвратительную акустику зала, м-р Жаботинский, которому мешало заболевшее горло, держал свою аудиторию каждую секунду своей речи, длившейся два с четвертью часа… Речь м-ра Жаботинского — это смесь лекции и ораторства. Нечего и говорить, что только человек с величайшим ораторским талантом мог продержать любую аудиторию такое количество времени речью такого типа. Но даже такой человек не мог бы надеяться удержать аудиторию так абсолютно и непрерывно, как сделал это м-р Жаботинский в среду вечером, если бы он не ощущал в самых глубинах своего существа и с глубочайшей сосредоточенностью на них принципы и идеи, которые он выражал"[273].

Воспоминания, опубликованные тридцать лет спустя, рассказывают о впечатлении, произведенном Жаботинским на молодого сиониста, услышавшего его на встрече с тридцатью юношами, которых Жаботинский пригласил вступить в "Брит Трумпельдор" ("Бейтар"): "Он говорил целый час, спокойно, едва повышая голос. Но это был голос со многими модуляциями, то глубокий, то проникающий, но всегда настоятельный, воодушевляющий и теплый. Я вскоре ощутил его гипнотическую вибрацию.

Речь его лилась легко и доверительно. На этой интимной встрече он обходился совершенно без риторики. Его слова были рассчитаны на то, чтобы объяснить, научить, взволновать ваше сердце и зажечь воображение. Логическая форма ее была безупречна, так что, как только вы принимали его основную посылку, это вело вас, фраза за фразой, к неизбежному выводу… Когда на следующий день моя мать спросила меня, что сказал Жаботинский, я открыл, что должен повторить почти всю его лекцию, так крепка была ее структура…

Что мог Жаботинский предложить в 1930 году молодому еврею в Южной Африке, далекой от главных центров еврейской жизни? Мечту, а вместе с ней кое-что поострее — борьбу за ее исполнение.

Идея, которую он внушил и укрепил, была общность судьбы между нами, юношами, живущими комфортабельно и безопасно в солнечной Южной Африке, и огромной массой евреев, которые, в отличие от наших родителей, остались в Восточной Европе под градом всевозможных экономических и социальных бедствий. Никакие профессиональные знания, никакая культура не могут им помочь. Их ненавидят, презирают, унижают, преследуют; они находятся под постоянной угрозой физического нападения и печальной реальности медленного экономического угасания. Для тех, кто не готов покориться этой судьбе, имеются под рукой два решения: использовать их взрывной потенциал силами коммунизма, с целью разрушить существующий порядок и принести угнетенным утопические времена, когда все будут равны, евреи и неевреи; или же восстановить их жизнь как евреев в единственном месте, где она возможна, — в их собственном государстве…

Жаботинский всей своей личностью внушал идею самоосуществления. Еврей может осуществиться как личность только в том обществе, которое будет поощрять его быть тем, кто он есть. Жаботинский рассматривал духовную неукорененность как не меньшую опасность, чем отсутствие физической безопасности. История и традиции — не учебник. Они часть личности. Тот, кто стирает их печать, кто скрывает чувства, какие они вызывают, похож на того, кто скрывает себя, кто предает себя. Опасность духовного обнищания, сказал Жаботинский, всего больше именно там, где внешнее давление всего слабее или не существует вовсе"[274].

Хотя ревизионистам — организаторам его турне не удалось собрать фонды, на которые они заставили его надеяться, Жаботинский чувствовал, что сделал полезную вмятину на благодушии этой доброй сионистской общины.

В Кейптауне он удостоился дружеского приема у премьер-министра, генерала Герцога, и получил возможность не только разъяснить идеологический дух ревизионизма, но и высказать высокую оценку сохранению национальным правительством традиционной просионистской линии, начатой его предшественником, генералом Сматсом. Жаботинскому удалось также провести свободный час с самим Сматсом, ныне лидером оппозиции, и вспомнить о так радовавшей его поддержке генерала в его борьбе за Еврейский легион.

И именно в середине освежающего пребывания в Южной Африке Жаботинский получил сообщение из Лондона, из отдела колоний, что британское правительство приняло решение запретить ему возвращение в Палестину.

Официальным предлогом для этого решения, принятого верховным комиссаром сэром Джоном Чанселором, была речь, произнесенная Жаботинским в Тель-Авиве, которую Чанселор назвал подстрекательской. Действительно, Жаботинский 23 декабря произнес речь перед аудиторией в 6000 человек. Английский перевод этой речи попал в картотеку отдела колоний и чиновник, м-р Мэйл, доложивший министру о предлагаемом решении верховного комиссара, добавил от себя: "Я сомневаюсь, что речь в Тель-Авиве 23 декабря сама по себе оправдывает такое решение. Однако вопрос находится в компетенции верховного комиссара, и я полагаю, что нам следует сообщить: "министр оставляет это дело полностью на его усмотрение". Другой чиновник, Харолд Бекет, думает, что может сложиться впечатление, будто "министру идея не нравится, но он не желает брать на себя ответственность за ее отмену". Он предложил Пасфилу ответить, что у него "нет возражений". Формула Бекета была немедленно принята главой департамента Ближнего Востока, сэром Джоном Шукбургом.

Совет был передан лорду Пасфилу 30 января, но в этот же день (за четыре дня до того, как Пасфил дал согласие) другой чиновник, Уильямс, заметил: "У нас, вероятно, будут неприятности с полковником Веджвудом, когда об исключении г-на Жаботинского станет известно".

Полковник Веджвуд действительно не был поставлен в известность о том, что планировалось сделать с Жаботинским, но два других члена парламента, завзятые антисионисты, даже не делавшие вида, что читали речь, были явно проинструктированы кем-то из отдела колоний с очевидным намерением заранее создать обвинение Жаботинского в общественном мнении. Парламентский запрос к министру был назначен на это самое 30 января. 5 февраля "Хансард" сообщает, что полковник Ховард Бюри спросил министра, обратил ли он внимание на "чрезвычайно возбуждающую речь", произнесенную Жаботинским 23 декабря, и "почему по поводу этой речи не предприняты шаги, согласно распоряжению о возмутителях спокойствия".

Когда д-р Друммонд Шилс, заместитель премьер-министра в парламенте, отвечал на этот вопрос, он не сообщил, что отдел колоний и в мыслях не имел позволить Жаботинскому хоть один день в суде; идея была одна — выгнать его из Палестины. Он мягко сказал, что "видел доклад" об этой речи и думает, что "и для евреев и для арабов было бы полезно говорить об этих вещах более спокойно".

Но за ответом Шилса последовал "дополнительный" вопрос. Коллега Бюри капитан И. Н. Беннет спросил, "известно ли министру, что в 1920 году, после амнистии, Жаботинский был выслан из Палестины и по договоренности не мог туда возвращаться".

На это ответа дано не было. Случилось так, что никто из друзей Жаботинского в парламенте — ни Эмери, ни Веджвуд, ни Ормсби Гор и никто другой — не присутствовали там в это время, и только много позже (17 марта) они смогли просветить своих коллег по этому поводу. Сам д-р Шилс просто не знал ответа. Когда впоследствии, после бури в парламенте и получения письма-протеста от Эмери и протеста от самого Жаботинского, выяснилось, что отдел колоний вообще не имел у себя информации ни о деятельности Жаботинского во время войны, ни о сокрушительном судебном постановлении, в котором генеральный адвокат камня на камне не оставил от обвинения Жаботинского.

Этому отсутствию информации в бумагах отдела колоний, которые в 1921 году должны были быть переданы в Иностранный отдел, сознательно содействовало Сионистское правление. Так написал Жаботинский в своем письме Ревизионистскому правлению. В 1925 году Жаботинский попросил Сионистское правление переслать соответствующую информацию в отдел колоний, а правление, проводившее кампанию по очернению Жаботинского, сделать это отказалась.

Шилс, человек в министерстве колоний новый, раскаивался в оскорбительном обращении с Жаботинским, в котором он, по своему неведению, принял участие. Вообще хотя он и полностью зависел от своих более профессиональных подчиненных, он явно не был злым человеком. Прочитав речь Жаботинского от 23 декабря, он назвал ее (в заметке от 1 февраля) "красноречивой и логичной", а через неделю после инцидента в Палате общин, написал:

"По-видимому, те, кто его знает, о нем хорошего мнения; мы создали о нем неправильное впечатление, особенно после того, как я не смог прекратить добавления капитана Беннета.

Выступая до него, я сказал, что он [Жаботинский] смотрит на еврейский вопрос логично, а люди с логикой всегда доставляют беспокойство правительству. Но как бы положительно настроен он ни был — и, быть может, даже прав в оценке ситуации, — для мира и порядка в Палестине он представляет опасность".

Жаботинский в своем письме протеста против нападок парламента написал, что речь, произнесенная им в Тель-Авиве, не имеет ни одного пассажа, который можно было бы назвать подстрекательским… "Есть несколько тысяч свидетелей, которые меня слышали, и я готов вызвать на суд любого, кто скажет, что моя речь была "бунтарской".

Это был классический пример сдержанности и преуменьшения. В речи не только не было ничего бунтарского (и английский перевод в отделе колоний был верным), во всей речи не было ни одного слова, которое можно было бы счесть оскорбительным для арабов. Замечания по поводу арабов состояли из анализа взглядов некоторых евреев, считавших, что, делая им уступки, можно было бы достигнуть сближения. Холодное рассмотрение этого взгляда, сказал он, показывает, что это просто невозможно. Там, где это пробовали, всегда наступал провал. Это не значит, — заявил он, — что мы лучше [чем арабы], и не доказывает обратного, но — невозможно". Он указал на то, что зверские атаки во время августовских беспорядков имели место в Хевроне и Цфате. "Катастрофа произошла именно там, где евреи жили с арабами бок о бо". Все предложенные пути к миру были демонстративно ошибочны. Он проанализировал и предложение о законодательном совете; это, заявил он, вместо мира принесет войну.

Жаботинский повторил то, что так часто говорил своим слушателям: историю Декларации Бальфура и мандата. Он не только объяснил, до какой степени Британия отступила от мандата, но и жестоко раскритиковал слабую политику Сионистского правления, в особенности ее позицию в отношении комиссии по расследованию. "И если, — сказал он, — вам уже надоело слышать это снова и снова, я заверяю вас, что мне это надоело еще больше. Но врач должен повторять свой диагноз и свои предписания"[275].

Тут не было оснований для обвинения Жаботинского в нарушении закона, и у некоторых чиновников отдела колоний это вызвало немалое замешательство. Яснее всего оно выразилось в мнении Пасфилда. Даже после того, как он кратко реферировал рекомендации своего кабинета, он колебался, давать ли оперативные инструкции, и только 20 февраля, после того как его стал торопить Шукбург (скромно заметивший, что "есть аргументы и за и против этого предложения"), написал:

"Думаю, что предложение верховного комиссара не может быть здесь отвергнуто. Тел[еграфируйте] и напишите в Мининдел. Через некоторое время [милостиво добавил он] вежливо известите г-на Ж."

Тем не менее дискуссия в министерстве продолжалась еще несколько недель, но, имея в руках это утверждение, чиновники уже могли смело заявить, что "верховный комиссар решил не впускать м-ра Ж. в Палестину из-за речи, которую он произнес в Тель-Авиве 23 декабря. Министр утвердил решение верховного комиссара"[276].

Прошло почти шесть недель, пока было написано письмо, извещающее Жаботинского о пагубном приказе (9 апреля 1930 г.).

Таким образом, решение не впускать Жаботинского основывалось не на содержании его речи, но на весе, приписываемом верховным комиссаром реакции арабов на эту речь, в сущности, реакции арабов на требование создания Еврейского государства.

По странному совпадению, в тот же день (17 января), когда Чанселор информировал отдел колоний о своем решении не впускать Жаботинского, он сделал и другие предложения, также очевидно склоняясь перед арабскими реакциями.

Поскольку арабам мандат не нравился, сэр Джон Чанселор, обязанный выполнять мандат, решил, ни больше ни меньше, что его главное содержание должно быть отброшено. Он предложил Пасфилду отменить статью вторую (излагающую обязанность, согласно мандату, поставить страну в такое положение, чтобы обезопасить создание Еврейского национального очага), статью четвертую, устанавливающую права еврейского агентства, часть статьи шестой, в которой речь идет об облегчении еврейской иммиграции, и ту часть статьи одиннадцатой, которая давала Еврейскому агентству право строить и управлять общественными работами, службами и т. д.[277] Очевидно, по недосмотру Чанселор не отменил право иврита быть официальным языком Палестины.

Для человека, способного породить такую грандиозную идею как изъятие из мандата Еврейского национального очага, да и всего главного содержания мандата, из истории своего времени, лишить одного человека права возвращения в родную страну было не более, чем постскриптумом. Однако инициатива этого действия шла не от Чанселора. Она явилась на год раньше, от Шукбурга, и была изложена в конфиденциальном письме, написанном за спиной тогдашнего министра Эмери. Он там разъяснил, что у отдела колоний есть намерение провести "акцию" против Жаботинского, но время еще не пришло.

Есть фактор, никогда не ставший известным обществу, но укреплявший мотивацию Шукбурга и Чанселора, и это общий для обоих антисемитизм. Шукбург в нем признавался. В эту самую зиму он написал эмоциональное письмо главе отдела колоний, сэру С. Вильсону. Газета "Морнинг Пост" обвиняла Ближневосточный департамент, который он возглавлял, в том, что он "слишком подвержен влиянию сионистов"; эта же газета еще раньше писала, что когда Ближневосточный департамент был сформирован в 1921 году, то его персонал был набран из лиц с явными сионистскими взглядами. Шукбург написал Вильсону, что именно он был тем важным чиновником, который открыл этот департамент, и с негодованием отверг обвинения в просионизме. "В действительности в то время у меня не было по этому вопросу никаких взглядов, ни в ту, ни в другую сторону — кроме смутного инстинкта неудовольствия против всего, носившего еврейский ярлык'[278].

Видимо, этот "инстинктивный" антисемитизм не казался таким уж смутным его молодым коллегам в Ближневосточном департаменте. Один из них, полковник Ричард Майнерцхаген (тоже принятый Черчиллем при открытии департамента), писал в своем дневнике 14 июня 1922 года:

"Шукбург пропитан антисемитизмом, ненавидит сионизм и евреев… Яростный антисемит — это самый худший, кого можно поставить во главе департамента. В сущности, Шукбург во многих случаях ответственен за саботаж Национального очага[279].

Что касается Чанселора, то так случилось, что на два месяца раньше, в ноябре 1922 года, он также раскрыл (в письме к Шукбургу) свое мнение о еврейском народе вообще и о палестинских евреях в частности. Он передавал свой разговор с Магнесом, который, представляя ему свой "план мира", приготовленный вместе с Филби для муфтия, выразил уверенность, что именно евреи принесут мир Палестине.

Чанселор в письме, написанном от руки, сообщает, что он ответил:

"За всю их долгую историю нигде, насколько мне известно, не говорится о евреях как объединяющем и миролюбивом элементе любого общества, в которое они входили. Напротив, они всегда были беспокойным и подрывным элементом, социально и политически. Это подавляющая очевидность. Россия является самым недавним примером, и среди евреев Палестины есть немалый элемент революционных коммунистов"[280].

Комбинация самого могущественного человека в Палестине и самого влиятельного чиновника отдела колоний в Лондоне оказалась непобедимой. Эмери, который пришел в ужас от "приговора" Жаботинскому, протестовал. Прочитав речь Жаботинского, он снова написал Пасфилду:

"Я внимательно прочел это, и хотя, без сомнения, это крайнее еврейское требование, в языке речи нет ничего, вызывающего критику и, конечно, ничего, хоть отдаленно напоминающего о насилии или заслуживало оправдания, чтобы держать автора речи за пределами страны".

На этот раз явное неодобрение Эмери, изложенное самому министру, не могло игнорироваться Шукбургом. Верховному комиссару это письмо было протелеграфировано для ответа. Чанселор, со своей стороны, не мог поучать Эмери; по поводу речи он не мог указать ни на одно слово, ни на одну комбинацию слов в речи, которая бы оправдала его решение. Поэтому он заговорил о другом.

Впервые через четыре месяца после решения запретить Жаботинскому возвращение в страну он запросил представителей закона. Персонально он обратился к генеральному прокурору Норману Бентвичу, известному своим многолетним недоброжелательством к Жаботинскому. Он, как президент Еврейского университета, даже отказал Жаботинскому в разрешении выступить перед университетской аудиторией в 1926 году. Теперь же, соблюдая должную осторожность, он представил свое мнение в легальном виде:

"Здесь есть пассажи, которые я отметил, указывающие на радикальные и непримиримые взгляды оратора:

а. Уступки арабам не принесут мира;

б. Еврейское требование должно быть за еврейское большинство в еврейском государстве;

в. Правительство Мандата несет ответственность за вспышку в августа прошлого года.

Эти декларации в то время, когда они были высказаны, могли, и теперь могут, возбудить чувство. Однако вглядываясь в контекст, в котором они были произнесены, и во все содержание речи, они не могут считаться подстрекательством к насилию и ненависти. Они находились… в области невинного намерения… установить новую сионистскую политику"[281].

Это мнение не слишком пригодилось Чанселору. Но он снова обратился к Бентвичу, уже не за легальным мнением, но за тем, что можно было бы рассматривать как "независимое" политическое мнение, и к своему докладу он прибавил: Бентвич разделяет мнение Чанселора — "Жаботинского не впускать в Палестину в настоящее время".

Чанселор еще раз попросил независимого мнения: он, тоже в первый раз, обратился к начальнику полиции Маврокордато — и тут получил полную поддержку.

По мнению Маврокордато, "г-ну Ж. не следует разрешать въезд в Палестину". Жаботинский, писал он, не проявлял никакого интереса к делам по страхованию во время своего пребывания в Палестине; он тратил все свое время на издание "Доар а-Йом" и на политические речи[282].

Чанселор ухватился за эту совершенно лживую информацию и, ничего не проверяя, включил ее в свой ответ Лондону. Так речь Жаботинского 23 декабря была устранена, и теперь причиной, по которой Жаботинского не впускали, было следующее:

"Не следует игнорировать тот факт, что положение здесь напряженное, и почти нет сомнений, что присутствие Жаботинского усилит это напряжение"[283].

В письмах Маврокордато и Чанселора не зря упоминалась страховая компания "Иудея". Адвокат Макс Зелигман, занимавшийся делами Жаботинского во время его отсутствия, попросил, чтобы Жаботинскому разрешили вернуться в страну по крайней мере на месяц для выполнения срочных обязательств по отношению к этой страховой компании. Эмери снова выступил в поддержку, но если, как заявлял Маврокордато и подхватывал Чанселор, Жаботинский, в сущности не выполнял никаких особых функций в компании, то и не было оснований удовлетворять просьбу Зелигмана. Она была отвергнута.

Однако в результате этого инцидента Эмери невольно поставил Жаботинского в неловкое положение. В письме, которое он написал Пасфилду, Жаботинский объясняет:

"Насколько мне известно, отделу колоний было сделано предложение, заключающееся в том, что если приказ, запрещающий мое возвращение в Палестину, будет отменен, то я приму на себя определенные обязательства, ограничивающие как период моего пребывания в Палестине, так и сферу моей деятельности, пока я буду там находиться.

Это предложение было сделано, когда я находился в Южной Африке и без моего ведома, я узнал его содержание несколько дней тому назад и хочу заявить, что такого рода решение для меня неприемлемо.

Я имею честь требовать чистой и ясной отмены приказа, о котором идет речь, и возвращения мне статуса "постоянно проживающего" в Палестине, свободного уезжать и приезжать и заниматься любой деятельностью, не запрещенной законом.

Считаю своим долгом добавить, что государственный человек, который, как мне говорили, оказал мне добрую услугу, сделав это предложение отделу колоний, имел все причины предполагать, что это согласно с моими пожеланиями. Это было недоразумение, за которое он совершенно не отвечает, и я пишу ему, чтобы вместе с моей благодарностью выразить ему свои глубочайшие извинения"[284].

Протесты хлынули в отдел колоний, как только стало известно, что Жаботинскому запрещено возвращение в Палестину. Сионистский исполнительный комитет и "Ваад Леуми" Эрец-Исраэль требовали его отмены. Политический комитет разоблачал приказ на политических основаниях. Он писал, что это несовместимо со значением мандата. Сионистские организации всего мира последовали за ним. Протестом английской сионистской федерации был удивлен, во всяком случае, один чиновник отдела колоний. Он записал: "Кажется странным, что умеренные принимают сторону экстремистов".

Сам Жаботинский советовался с адвокатом, стоит ли подавать в суд на верховного комиссара, но получил ответ, что отменить таким образом решение нереально.

Однако когда ему сказали, что, возможно, за него вступится Сионистское правление, он выразил крайнее неудовольствие.

По его мнению, это было совершенно неуместно. Он писал:

"Предубеждение против ревизионизма и против меня лично, так глубоко проникшее в британские официальные круги, естественным следствием которого является мое недопущение обратно, в значительной степени вызвано рядом высказываний или упущений, за которые, к сожалению, ответственно Сионистское правление или через своих агентов, или самолично".

Он приводит целый ряд случаев с 1925 по 1928 г., включая оскорбительный памфлет д-ра Романо, опубликованный и разосланный самой Сионистской организацией, который был изъят только после того, как Суд чести конгресса в 1920 году его денонсировал. Далее Жаботинский писал:

"Можно привести и другие примеры, но и этого достаточно, чтобы показать, как сильно отношение Сионистского правления и его агентов способствовало дискредитации ревизионизма и меня лично в глазах властей, как в Англии так и в Палестине, и тому, что эти власти считают нас и меня не членами сионистской семьи, а какими-то Измаилами, от которых сионисты умывают руки.

При таких условиях у меня нет уверенности, что любое вмешательство Сионистского правления по моему поводу будет совершено в согласии как с моими интересами, так и с достоинством Ревизионистского объединения, председателем которого я являюсь".

Жаботинский, разумеется, не знал о множестве других примеров клеветы на него, исходившей из сионистских кругов и лежавшей в делах отдела колоний и даже Иностранного отдела.

Однако вмешательство имело место; и Жаботинский не был бы удивлен разговором, происшедшим между Шукбургом из отдела колоний и профессором Бродецким из Сионистского правления. В памятной записке Шукбурга читаем:

"Профессор Бродецкий сказал, что Еврейское агентство было "очень огорчено" недопущением обратно г-на Жаботинского, не потому, что они ощущают особую нежность к г-ну Жаботинскому, который (как он допускает) нападал на ортодоксальных сионистов так же яростно, как и на правительство, но потому, что 1) они чувствуют некую аномалию в том, что такому выдающемуся сионисту можно запрещать въезд в Еврейский национальный очаг, и 2) их подозревают во многих (еврейских) кварталах, что они за политику его недопущения, и это подозрение очень их смущает".

Шукбург сообщил Бродецкому, что верховный комиссар не изменил своего решения и недавно информировал отдел колоний, что получение Жаботинским разрешения на въезд "очень усилит" чувство огорчения, которое уже существовало в некоторых слоях. Однако он обещал Бродецкому сообщить о его взглядах — и это было все. Далее он записывает: "[Бродецкий] произвел на меня впечатление, что он не будет в настоящее время еще настаивать. Я прямо спросил его, готов ли он утверждать, что присутствие м-ра Жаботинского в Палестине не увеличит риска дальнейших беспорядков".

Тут была возможность для Бродецкого ответить достойно, что вся история Жаботинского была в том, что он настаивал на организации еврейской самообороны против арабских атак, что до сих пор только арабы были ответственны за беспорядки, мятежи и убийства — в 1920, 1921 и 1929 гг., - и что подтекст вопроса Шукбурга неприемлем. Однако Бродецкий ничего подобного не сделал. Он даже не попробовал заступиться за Жаботинского или, учитывая подтекст, за еврейскую общину. В ответ на вопрос Шукбурга он "не пожелал связывать себя до такой степени", написал Шукбург.

Сэр Джон, как автор оригинальной идеи о недопущении Жаботинского в Палестину, был, во всяком случае, последним человеком в мире, который мог бы посоветовать отменить постановление; его новый отказ был после этого немедленно передан наверх, в отдел колоний и его главе сэру С. Вильсону, и далее, через Друммонта Шилса, Пасфилду[285].

После 1932 года нет сведений о том, делал ли Жаботинский новые попытки обращаться в отдел колоний до 1935 года. Летом этого года он снова обратился туда — с просьбой о временной визе, — и отдел колоний рекомендовал отказать, в связи со "сложной ситуацией в Палестине". Когда об этом услышал Эмери, он предложил запросить сэра Артура Ваучопа — преемника Чанселора на посту верховного комиссара, приехавшего в Лондон тем же летом. Вероятно, Эмери беседовал с Ваучопом, и Ваучоп не удовлетворился рекомендацией отдела колоний. Он посоветовался с другим источником, от которого мог получить противоположный совет. Он обратился к Вейцману, и, видимо, именно отсутствие Вейцмана в Лондоне в августе и сентябре так оттянуло решение Ваучопа по заявлению Жаботинского.

18 октября 1938 года чиновник отдела колоний, который занимался прошением Жаботинского, О.Ж.Р. Вильямс, записал ответ Ваучопа: "Он сам не хотел, чтобы Жаботинский приехал в Палестину, — пишет Вильямс. — Он говорил об этом с д-ром Вейцманом, который, конечно, не хотел этого"[286].

ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ

"Я СОГЛАСЕН, — писал Жаботинский сестре 17 июня, — что насильное оставление меня в Европе не пойдет на пользу палестинской администрации". Это и более позднее высказывание в том же духе в письме к Якоби — единственные отклики на высылку, которые мы находим в его интимной личной переписке. И Шехтман, с которым он продолжал сотрудничать в Париже вскоре после своего возвращения из Южной Африки, тоже не вспоминает, чтобы Жаботинский когда-либо изливал свою боль и переживания по поводу крушения своих планов жизни и работы в Палестине. Но Жаботинский всегда был сдержанным человеком. О своих личные делах, если они не вторгались в его общественную деятельность, он не рассказывал и делился только с Аней.

Узнав в Южной Африке об эдикте Чанселора, он немедленно написал Марку Шварцу, что ему придется уйти из Страховой компании, но, услышав об усилиях Эмери, решил подождать. Теперь же, вернувшись в Европу, он послал туда прошение об отставке и отклонил предложение компании предоставить ему место в Европе. Это было слишком похоже на синекуру.

Хотя политическое значение высылки еврея из Еврейского национального Очага было ясно, он сразу же решил просить своих коллег не вмешивать партию ревизионистов ни в какие действия, предпринимаемые для отмены решения. Однако он не был против того, чтобы его делом занялись многочисленные британские друзья, тем более что считал их представляющими истинную Британию; в их усилиях помочь ему он видел не только выражение их восхищения и любви к нему самому, но и попытку очистить замутившуюся британскую честь. В самом деле, невозможно было быть тверже и настойчивее, чем Леопольд Эмери, обращавшийся прямо к правительству, или Веджвуд, Кенворти и другие члены парламента, постоянно выступавшие в парламенте с запросами по его делу[287].

Во всем этом присутствовал еще один момент, который должен был сильно его беспокоить: финансовый. Главный источник доходов, страховая компания, сошла со счета. Однако в переписке этого времени мы не находим упоминаний о денежных трудностях. Из его писем к Тане

складывается впечатление, что продолжают поступать, хоть и небольшие, деньги от продажи атласа; к этому добавляются заработки от статей для газет — варшавской "Хайнт" и нью-йоркской "Джуиш Морген Джорнал". В остальном у него могли собраться небольшие сбережения, которые постепенно таяли. Однако занимали его более трудные проблемы.

Жаботинский еще находился в открытом море по дороге из Южной Африки, когда следующий британский удар — доклад комиссии Шоу — был нанесен Сионистскому движению. Разумеется, у Жаботинского не оставалось никаких иллюзий относительно его антисионистской направленности.

Более того, он ни минуты не верил, что комиссия воздержится от вторжения в верховные владения политики. В конце концов именно поэтому он передал комиссии свой меморандум о земельных проблемах, требуя и выполнения 6-ой статьи мандата, и пристального наблюдения за земельными ресурсами страны. Комиссия представила специальные рекомендации о сокращении и иммиграции, и продажи земли евреям. Вейцмана доклад шокировал. Он реагировал на выводы комиссии с негодованием. В письме, написанном на следующий день после опубликования, он написал: это "страшный удар по всей еврейской нации". Но вместе с тем поспешил заверить премьер-министра, что он "с надеждой ожидает заявления", которое Макдональд должен сделать в парламенте[288].

Макдональд произнес в нижней палате парламента несколько рутинных фраз о правительстве, стоящем на охране мандата. После чего, игнорируя тот факт, что комиссия Шоу нарушила свои неоднократные обещания, уверения и заверения относительно невыхода за пределы своей компетентности, правительство тут же принялось готовить к реализации именно те рекомендации, которые вытекали из этого нарушения. Решили послать эксперта для проверки обстоятельств вокруг эмиграции и продажи земли, по поводу чего комиссия дала свои ограничительные рекомендации.

Тогда Вейцман повторил свое первоначальное требование о создании комиссии высокого уровня. Его требование поддержали письмом в "Таймс" Ллойд Джордж, Бальфур и Сматс — все трое члены кабинета, издавшего Декларацию Бальфура. Это тоже было отвергнуто, но Макдональд обещал Вейцману: "В Палестину будет послана чрезвычайно важная особа, чтобы посмотреть, какую административную машину наладить, чтобы она правильно выполняла мандат". Вейцман доложил, что Макдональд даже назвал Сматса как подходящую персону[289].

Через неделю Макдональд сказал Варбургу, что Сматс "слишком предвзят", т. е. слишком любит мандат[290].

Обманутый снова, Вейцман сократил свои требования до просьбы разрешить ему встретиться с экспертом, сэром Джоном Хоуп Симпсоном, прежде чем тот отправится в Палестину. Пасфилд согласился, а потом, по словам Вейцмана, не только обманул его, назвав неправильную дату отъезда, но и отрицал, что когда-либо давал такое обещание[291].

И когда Хоуп Симпсон уже был по дороге в Палестину, правительство Его Величества сделало еще один шаг в выражении своего презрения к евреям. Оно назначило в перманентную мандатную комиссию Лиги Наций, которая должна была обсуждать Палестину, двух самых известных врагов сионизма — Чарлза Люка (который был убран из Палестины) и Т.И.К Ллойда, злого гения доклада Шоу. Протест евреев был тщетным.

За плохим немедленно последовало еще худшее. 12 мая Вейцман в сопровождении Рутенберга и ряда самых почтенных британских сионистов — Джеймса Ротшильда, лорда Мельчера и Рединга — встретились с Макдональдом, Пасфилдом, Шилсом и Шукбургом. Там Вейцман дал себе волю. По его собственным словам:

"Я напомнил премьер-министру о целом ряде обещаний, которые он дал, и они не были выполнены. Он произносит прекрасные слова, но министерство колоний делает прямо противоположное. Нам обещали, что пошлют Сматса, а едет Хоуп Симпсон; нам обещали, что комиссия не будет касаться основных положений, но она это, в сущности, делала. Теперь Люк и Ллойд отправляются в Женеву, оба они враги, и я расцениваю это как обдуманное оскорбление. На последнее премьер-министр ответил, что слышит об этом в первый раз, и тут же добавил, что они не держат сторону арабов. После чего он сказал, что видел евреев, особенно в Америке, которые очень огорчены, на что я ответил, что меня не удивляет, что евреи не понимают британской политики, что они начинают думать, что их обманули, что я пришел к заключению, что Британия не может или не хочет выполнять мандат, что я много лет защищал британскую политику и даже администрацию, которую считал враждебной, что мне придется объявить своему электорату, что Британия не выполняет мандата, и что на моем месте он сделал бы то же, что я, то есть потребовал бы чести, правды и достоинства. Это произвело сильное впечатление: они сидели, как картинка. Я продолжал: почему так расходятся академические заявления — и дела и факты? Кто в этом виноват? Пасфилд и Шукбург сидели безмолвно. Сразу после этого я вежливо заявил, что Пасфилд обманул меня, что он обещал мне, что я увижу Симпсона, что я для этого специально приехал, а он сказал, что никогда ничего не обещал. Я изобличил его как лгуна, но он не сказал ни слова, просто проглотил все это… Я убежден, что они хотят надуть нас и надеются, что Симпсон подтвердит доклад [Шоу]… Но я убежден, что они нас боятся"[292].

Как британцы "боятся", было вскоре продемонстрировано. В том же мае, 12 числа, верховный комиссар после, как считалось, изучения экономических абсорбционных возможностей Палестины согласно с Белой книгой 1922 года, передал полковнику Кишу из Палестинского сионистского правления рутинное сообщение, что он утвердил 2350 трудовых иммиграционных сертификатов на период от апреля до сентября в добавление к 950 уже утвержденным раньше. На следующий день, 13 мая, министерство колоний протелеграфировало Чанселору указание отменить это установление и прекратить еврейскую иммиграцию до тех пор, пока отчет Хоуп Симпсона не будет получен. В чем была причина этого внезапного поворота на 180 градусов, открыто нарушающего не только мандат, но и свято соблюдавшийся до сих пор принцип экономической абсорбционной возможности? А дело в том, что Макдональд обещал одной арабской делегации, посетившей Лондон, что возможность немедленного прекращения, — которого они, как всегда, потребовали, — сейчас рассматривается и будет обсуждена с верховным комиссаром. Отдел колоний просто не успел предупредить верховного комиссара. Согласно депеше Пасфилда Чанселору, "[арабская] делегация осталась под явным впечатлением, что ожидающийся от вас ответ с отказом в дальнейших рабочих разрешениях получит одобрение"[293].

Когда Киш в Палестине был извещен об отмене, он заявил, что это было политическое решение, не только нарушавшее Белую книгу 1922 года, но и вступавшее в конфликт с заверениями, данными Макдональдом в Палате общин. Он предупреждал, что "решение может иметь серьезные последствия, как например, уход в отставку д-ра Вейцмана и всего правления. Он сказал, что "основным принципом политики Сионистской организации было выражение доверия к правительству мандата, а оппозиционные партии, в частности ревизионисты, всегда заявляли, что правительству мандата нельзя доверять". Теперь же "ревизионисты получат подтверждение своей правоты"[294].

Вейцман снова послал протесты и Шилсу и Макдональду[295], которому сообщил, что получает вопросы и протесты со всех концов света. Действительно, весь еврейский мир закипел протестами. Вейцман призывал отказаться от отмены, но для себя просил о встрече с премьер-министром. Это ему обещано не было. Тогда он еще больше "банализировал" свой протест, обратив его к сыну министра, Малькольму, который тоже был членом парламента и который отвечал на его письма и обычно передавал отцу их содержание. В одном из своих писем Вейцман писал:

"Я вынужден выпустить коммюнике с сообщением, что созываю конгресс и предъявлю ему мое прошение об отставке".

Премьер-министр не ответил. Его истинное отношение к еврейскому народу было продемонстрировано в другой области. Что евреи в самом деле были убиты, это правда; что община подверглась избиению и резне на глазах его палестинской администрации — тоже правда, как и то, что в докладе комиссии Шоу они подверглись лживому и недостойному изображению, а теперь они наказаны прекращением иммиграции. Макдональд, под влиянием протестов, приходивших со всех концов света, написал еврею-лейбористу, члену парламента Михаэлю Маркусу:

"Я не хочу потерять терпение с сионистами, но в самом деле они уж слишком его испытывают. Своей политикой они уже почти разрушили то влияние, которое имели"[296].

Как мольеровский Журден, не знавший, что когда говорит, то говорит прозой, Макдональд, может быть, и не сознавал, что пишет как классический антисемит. Многолетняя аксиома христианского мира: еврей не только подходящая дичь для преследования, но он не имеет права ни сопротивляться, ни мстить, ни жаловаться.

Вейцман ему на это не указал. Наоборот, услышав про сердитые комментарии Макдональда, он стал заверять премьер-министра, что "движение" протеста не "раздувается" Сионистским правлением[297].

Жаботинский, хотя и знал, что общемировой еврейский протест станет эффективным, только если будет поддержан такой же сильной позицией сионистского руководства и организованной кампанией за общественное мнение, — кампанией, которой не было и признака, — приветствовал протест как хороший признак растущей еврейской политической искушенности.

Однако опасность была в том, что мог возродиться "старинный сионистский грех — впечатлительность": слишком сильная реакция на второстепенные явления, положительные или отрицательные. Например, в истории с отменой 3000 сертификатов. Разумеется, это было плохо, но это был всего лишь фрагмент общего наступления на сионизм. Опасность была в том, что, если британцы восстановят все — или часть — сертификатов (а это, предсказал он, они непременно сделают), евреи испустят вздох облегчения.

Важнее, чем 3000 сертификатов, писал он, было то, что пока не будут созданы условия для более широкой иммиграции, цель сионизма не может быть выполнена. К сожалению, уже слышались голоса в сионистском истеблишменте: "Время на нашей стороне: если британский режим не позволяет нам более активных действий, удовлетворимся меньшими масштабами. Через десять лет у нас в Палестине может быть 200.000 евреев вместо сегодняшних 160.000 и полтора миллиона дунамов вместо 1.200.000, которые у нас есть сегодня".

Звучит это хорошо, сказал он, но не берется в расчет, что количество арабов растет скорее, и к тому же под еврейским влиянием они прогрессируют во всех областях. Его предупреждение было своевременным, его значение очевидным. Но осталась еще и проблема влияния на британскую политику[298].

И Жаботинский обратился к одному из аспектов этой проблемы в большой статье под названием "Влияя на правительство".

Еврейский народ, писал он, не имеет современных политических традиций. Гетто, столь часто находившееся под угрозой, старалось отвести ее или через Shtadlanut — посредничество богатого или чем-нибудь другим выдающегося еврея, имевшего связи с правителем, губернатором, землевладельцем или посредством подкупа. Появление политического сионизма и британский мандат создали первый эксперимент в организованной еврейской дипломатии, и в обстоятельствах постоянно негативной британской политики развилось две школы. Одна отражает некий "каббалистический мистицизм", согласно этой школе, отношения с правительством должны строиться путем посылки магнетической, неотразимой личности, которая сумеет так загипнотизировать министра, что он примет любое ее требование.

Теперь каждому стало ясно, что этот метод провалился. "Год за годом, — писал Жаботинский, — нас тащили через серию политических поражений. Горькая правда в том, что сегодняшний сионизм похож на персонаж пьесы Андреева "Тот, кто получает пощечины". Печальная реальность, начиная с первого декрета Сэмюэла "Остановить иммиграцию" и до такого же декрета Чанселора, показала, что, несмотря на все легенды о человеке, обладающем личным магнетизмом, нам так и не удалось околдовать министра.

Все, что осталось от мифа, — продолжал Жаботинский, — была необходимость разъяснить, что неудача была неминуема, что глупостью была сама концепция, будто в дипломатических отношениях главное — личность дипломата. Фактически самый большой абсурд из абсурдов — это представление, что такая магнетическая личность вообще существует.

Альтернатива, которая была испробована, оказалась не менее дурацкой: мобилизация множества известных людей, которая должна была произвести впечатление на министра.

В Сионистском движении немало миллионеров, пэров и министров. Может быть, миллионеры в Еврейском агентстве добавили впечатления. Но привело ли это куда-нибудь? Довольно ли этого, чтобы поставить вопрос и получить ответ? Никогда в истории сионизма Еврейское агентство не третировалось с таким оскорбительным неуважением, несмотря на то что лорд Рединг поддерживает его усилия и лорд Мельчер его официальный участник, как и м-р Варбург и господин директор Вассерман из Германии"[299].

Почему эти финансисты и политические деятели не имели того большого влияния, на которое свято надеялись еврейские массы еще год назад? Причина проста: "Теория, будто министра охватывает благоговейный трепет и почтение, когда он видит перед собой лорда или миллионера, тоже миф буколической политики.

Для меня, незначительного еврея с Волыни, миллионер или лорд — огромная мировая сила, точно так же, как для мыши кошка — самый сильный зверь на свете. Но для министра, особенно министра великой страны, случается и так, что он сам лорд (как Пасфилд, например). Потом, если он министр колоний, то он хозяин над семьюдесятью семью другими лордами, которые служат в его министерстве или губернаторствуют в разных маленьких колониях. Для него лорд — не новинка. Так же, как и миллионер. Британские министры ворочают бюджетами, в которых "миллион" значит столько же, сколько содержимое еврейского ящика для пожертвований.

Вывод так же стар, как и сам здравый смысл: важно то, чего вы требуете; важно то, от чьего имени это требуется. Если требование предъявляется от имени большой массы народа, очень важно, чтобы сама эта масса поясняла время от времени, что она серьезно в этом требовании заинтересована. Важно терпение и выносливость, и один из важнейших факторов — нужно, чтобы человек, представляющий дело, был способен излагать его ясно и вежливо. Имеет ли он к тому же титул на визитной карточке или миллион в кармане — неважно. Истина эта доказана самой жизнью"[300].

Затем в третьей статье "Нет ли здесь выбора?" он обратился к двум течениям в еврейских взглядах. Некоторые евреи готовы ухватиться за малейшую уступку — как на разрешение приносить стулья, чтобы сидеть у Западной стены, или "пенни и улыбку" — и заявить, словами Вейцмана, известными в двадцатые годы, что "положение удовлетворительно". И если бы после этого протесты прекратились, это означало бы: "Этот народ не заслуживает, чтобы для него строили государство". Правда, писал он, было в нашем народе ядро, требовавшее коренных перемен, которые противостояли бы нынешнему походу против сионизма. Но против него, однако, проснулся старинный, как век, дух самоуничижения и отчаяния: "Кто мы такие, чтобы требовать? Разве можно рисковать разрывом с таким могущественным партнером? Разве мы можем изгнать своего партнера из страны, и, если бы могли, согласились ли бы мы остаться в стране одни, без защиты? Есть ли альтернатива [для Британии]?"

В первый раз он произнес вслух, хоть и непрямо, слова о возможности "оторваться" от Британии.

"Конечно, тут есть выбор, даже не один. Я говорю это без волнения. Буду хвастаться сегодня, как всегда хвастался: каковы бы ни были мои грехи, впечатлительность к ним не принадлежит — равно как и у членов моего лагеря… Последние события не изменили наших мнений, потому что мы, в конце концов, их предвидели — не по тайному чутью, но благодаря знанию обстоятельств и точному расчету. Я не изменил своего мнения о характере [британской] нации. Даже теперь, когда у нее такого рода правительство…"

Перемены в британской политике могут быть достигнуты, "только если мы исправим наши пути и заменим руководителей, которые, по слепоте, глупости и беспрецедентной безответственности, сбили нас с пути".

Тем не менее он отверг идею, что у Британии "нет альтернативы", что "то, что было, должно быть". Идея о невозможности перемены статус-кво не имеет оснований. В иллюстрацию этого он привел собственное историческое высказывание, которое было осмеяно (а под конец отомщено), так же, как уверенность в арабских мятежах или в жизненной необходимости для правительств устраивать массовые поселения (теперь принятое всеми) или, сказанное в 1914 году: "Турция проиграет войну".

Мы не потеряли веры в британский дух даже в дни Макдональда. [Но] британцы в Иерусалиме и на Даунинг-стрит хорошо сделают, если поймут, что, если мы всерьез разочаруемся в нашем нынешнем партнере… он не останется в стране. Он будет заменен другим, которому удастся то, что не удалось ему"[301].

ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ПЯТАЯ

ТАКОВО было настроение Жаботинского, когда летом 1930 года в Праге на Четвертом конгрессе ревизионистского движения, он открывал дебаты по поводу отношений с Британией. И розог он не пожалел. Представленные им факты оказали влияние на сокрушительные обвинения палестинской администрации, которая, сказал он, была названа "Хевронским правительством", точь-в-точь как царские правители, которые получили название "Кишиневского правительства".

Он не обошел и вопроса о разрыве с Британией — о конце политики, которую он вместе с Вейцманом породил и за которую боролся в самые темные для Британии дни мировой войны. Он все больше и больше, как и другие наблюдатели, убеждался, что нынешняя Британия психологически уже не та, какой была в дни своей имперской славы. "Нет ли в Англии сегодня других центробежных сил, — спросил он, — которые препятствуют политическому истеблишменту приноровить жизнь государства к реальным интересам империи? Это надо учитывать при перекройке сионистской политики. Мы не можем пренебрегать возможностью другой ориентации".

Кроме того, тут был еще один вопрос, который нужно было рассмотреть.

"Нельзя отрицать, что могут возникнуть обстоятельства, при которых существование британского мандата окажется более вредным для сионизма, чем его отсутствие в стране… Такие обстоятельства смогут возникнуть, например, если предложено будет разрешение кризиса, основанное на status quo ante massacrum — т. е. на режиме, который позволяет ограниченную иммиграцию, сопровождаемую большими расходами, и использует наши деньги на усиление наших оппонентов".

Он призвал конференцию обратить внимание на то, что вина лежит на сионистском руководстве, постоянно защищавшем правительство. Серьезных попыток добиться изменения британской политики сделано не было. Напротив, "вместо того чтобы обвинить администрацию за ее проступки, оно распевало ей хвалы". Из этого следовало, что, несмотря на обиду и недоверие к Британий, преобладавшие среди еврейского народа, "мы должны соблюдать спокойствие и произвести последний эксперимент с Британией. Условием для этого, однако, должно быть новое и сильное сионистское руководство, которое начнет смелую и многообразную политику".

Но в конце этого экспериментального периода еврейский народ сможет сделать выводы и определить, соответствует ли интересам сионизма оставление мандата в британских руках.

Влияние резолюции о "последнем эксперименте", которая была принята конференцией единогласно, не ограничилось ревизионистским движением. Ибо ревизионизм, как это показала многолюдность и репрезентативность конференции, стал важным фактором для еврейских общин во всем мире, особенно для Восточной Европы.

Невероятно выросло количество членов движения — "30.000

зарегистрированных членов в двадцати странах" после беспорядков 1929 года.

Правление планировало, что на конференции будет 200 делегатов, но число их оказалось больше. Большая делегация прибыла из Восточной и Центральной Европы (без учета Советской России); присутствовали делегаты от каждой значительной еврейской общины во всем остальном мире.

"Мое посещение бюро конференции в доме общины, — писал корреспондент "Джуиш кроникл", — было особенно продуктивным. Послания с выражением поддержки и поздравлениями шли туда потоком, и мне сказали, что более 300 таких телеграмм уже прибыли, многие от отдельных лиц и организаций, до сих пор относившихся к движению или неприязненно, или незаинтересованно. Делегаты объясняют это сильнейшей еврейской реакцией на британскую политику и сопротивлением ей"[302].

Реакция на конференцию трезвой и, как всегда, дружестенной "Джуиш кроникл" была восторженной. Конференция, говорилось в ней, является "вехой в еврейской истории". И далее:

"К лидеру этой секции, м-ру Жаботинскому, перешло руководство сионизмом, если не Сионистским движением. Д-р Вейцман… уступил гордый пост, который он так долго занимал, смешанному Еврейскому агентству, в оркестре которого он в лучшем случае одна из первых скрипок, но никак не дирижер".

Газета призывала Жаботинского нажать на британское правительство, чтобы оно объявило о своих намерениях в отношении евреев, и напомнить ему, "что если оно не чувствует себя в силах выполнять мандат, то пусть об этом заявит и примет очевидные последствия этого".

За резолюцией конференции о Британии последовало решение об отношениях с Сионистской организацией, возможно еще более значащее для будущего ревизионизма. Важность усиливалась тем фактом, что ее предложил Ричард Лихтгейм, считавшийся "умеренным". Его заявление было ясным и прямым. Ревизионисты, утверждал он, силой обстоятельств уже представляют отдельную организацию, а не часть аморфного "Общего сионизма". Идеология их самостоятельна, они вели сепаратную политическую работу, у них была своя экономическая программа и своя юношеская организация.

"В политических делах, — сказал Лихтгейм, — ревизионисты должны руководствоваться логическими последствиями своей критики". Последствия эти зашли далеко, и Литгейм их перечислил. Ревизионисты не могут больше признавать нынешнее Сионистское правление, сказал он, как судью, решающего, что будет лучше для сионизма. Они уже начали работать над этим и будут продолжать и расширять свою работу, насколько это понадобится. По вопросу "расширенного" Еврейского агентства прогноз ревизионистов оправдался буквально. Сионизму теперь противостоит несионистская "пятидесятка", не существовавшая как организация, не функционировавшая и не предоставившая финансовой помощи, которой от нее ожидали. Она играла роль ширмы, за которой Сионистское правление прятало свои ошибки и бездеятельность. Ревизионисты питали самое глубокое уважение к некоторым отдельным несионистам, согласившимся войти в агентство, и они в самом деле были готовы сотрудничать с ними, если они войдут в правление, и выработать нечто вроде реформы, которая сделала бы возможной настоящую поддержку с этой стороны, не ставя Всемирную сионистскую организацию в глупое и опасное положение, когда зависишь от нескольких человек, ни перед кем не ответственных и не имеющих собственного тыла в стране"[303].

Лондонское правление, возглавляемое Гроссманом, в самом деле уже некоторое время проводило собственную политику. Д-р Юджин Соскин, проживавший в Женеве, сообщал ревизионистскую точку зрения членам постоянной мандатной комиссии — организации, конституционно наблюдавшей за выполнением Великобританией мандата. В самой Британии правление стало выпускать регулярный бюллетень с обзором происходящего и распределяло его среди членов парламента. Критический анализ, которому в бюллетене был подвергнут доклад Шоу, заставил Друммонда Шилса, — продолжавшего мягко настаивать, что у еврейского народа нет оснований для всемирного протеста, — пожаловаться Вейцману. "Пропаганда, которую ведут ревизионисты, — сказал он — производит на членов парламента впечатление, потому что подчеркивает все несправедливости правительства"[304]. Через д-ра Соскина критика достигла и ушей постоянной мандатной комиссии, и вопросы, которые она задала, немало смутили британскую делегацию в Женеве.

Что Сионистское правление было обеспокоено политическими действиями ревизионистов, стало ясно из приветствия конференции ревизионистов в Праге, которое произнес профессор Бродецкий. Он предупредил ревизионистов, чтобы они не увлекались сепаратной политической деятельностью, поскольку это нарушает прерогативы Сионистского правления. Такие действия, сказал он, "могут только обрадовать противников сионизма".

Это было сознательное введение в заблуждение. Бродецкий знал, что противники сионизма в министерстве колоний не только не выражали радости, но были обеспокоены ревизионистской "пропагандой". Шилс не только пожаловался Вейцману. Он упрекал и самого Бродецкого и, когда прочел в его докладе о Пражской конференции изъявление неудовольствия, сделал вывод, что его, Шилса, разговоры "принесли свои плоды"[305].

Коллеги Жаботинского были уверены, что он, хотя и очень огорчился "серией катастроф", в том числе и разрушением демократической структуры Сионистской организации в результате создания смешанного агентства, не станет поднимать на конференции вопрос о выходе. В прошлом году он писал Шехтману: если он увидит, что главные его коллеги будут за сохранение старого курса, "я не буду бороться". Через восемь месяцев, 20 января 1930 года, он написал Якоби: "Я не дам [ревизионистскому] союзу отколоться… Если бы я увидел, что "раскол" [с Сионистской организацией] приведет к утрате большой части союза или кого-то из его основателей, или даже только к пассивности, я предпочел бы покориться. Невозможно начинать строить партию заново — я для этого слишком стар".

Когда событие подступило, он, так сказать, прозондировал рану. С согласия коллег была проведена специальная, хотя и закрытая, сессия конференции для обсуждения решения, и общее согласие, характерное для прежних сессий, сменилось бурным, порой даже злобным раздором. Вступительная речь Жаботинского отражала чрезвычайно удручающие перспективы. Не то чтобы слушатели не знали фактов, но, сжатые в одно выступление, они производили эффект взрыва. Это была беспощадная операция, проведенная с острейшей, режущей логикой, с сдержанной страстностью. Он рассмотрел каждый аспект сложного развившегося кризиса. Процесс отравления британского отношения к ревизионистам, подчеркнул он, оказался успешным.

Как ни сурово было это суждение, Жаботинский не знал, что вся правда еще страшнее, чем его оценка. Только через сорок лет, когда секретные документы министерства колоний стали доступны изучению, выяснилась эта правда. Даже в моменты, когда все сионисты видели британское предательство своих обещаний еврейскому народу, даже когда самые горькие жалобы евреев на британское правительство становились известными, почти полная гармония существовала между отделом колоний и Сионистской организацией по одному вопросу: Жаботинский и ревизионисты

Но хватало и того, что он знал, чтобы убедить его: если ревизионисты придут к власти, их встретит множество препятствий и со стороны правительства, и со стороны многорукой сионистской бюрократии. Однако он не думал, что получить власть в Сионистской организации реально. В конце концов, секция конгресса в любом случае будет против ревизионистов, и даже руководимого ревизионистами правления, и тогда их поддержит пятьдесят процентов несионистского контингента Еврейского агентства.

Да и сами ревизионисты могли просто не согласиться принять руководство Сионистской организацией без ревизии всех договоров с несионистами, которым не должно позволяться участвовать в политических решениях. Возможность согласия несионистов с такой ревизией, конечно же, представлялась сомнительной. Но это не все: трясина, в которую Сионистское правление загнало движение, была глубока. Ни одна нормальная партия не взялась бы ее вычистить. Да и Сионистское движение утратило свой моральный облик в глазах всего мира. Он, Жаботинский, во всяком случае не был готов потратить следующие десять лет на попытки совершить перемены в Сионистской организации. Он отдал бы этому один год и потом стал бы искать другие возможности.

О ревизионизме же он сказал, что конференция открыла массу способных, полных энтузиазма и морально не запятнанных людей, которые вполне могли бы руководить Сионистским движением. В них, и только в них он верил. Положение "не трагичное, но неприятное и тяжелое". Их дело — предъявить факты, которые восстановили бы веру народа в сионизм.

В заключение он бросил вызов. Или мы идем на конгресс, и он принимает ревизионистскую программу, включая "Легион" (т. е. необходимость защищать безопасность еврейской общины еврейскими же военными силами), или мы покидаем организацию.

Лихтгейм, который, как и Гроссман, оппонировал взглядам Жаботинского, не отбросил в принципе возможность раскола; но он напрочь отбросил идею о том, чтобы заявить о расколе заранее. С этим можно подождать, сказал он, до конца Семнадцатого конгресса.

И тут Жаботинский воскликнул: "А если следующий конгресс снова выберет вейцмановское правление, сколько вы будете ждать тогда?" Лихтгейм ответил: "Не бесконечно, но я не хочу объявлять об этом заранее". Он стал объяснять, что ревизионистское движение все еще слишком слабо, а его противники слишком сильны. Если конгресс снова выберет вейцмановское правление, неминуемое разочарование общества станет источником добавочных сил для ревизионистов.

Гроссман был гораздо неистовее. Он обвинил Жаботинского в пораженчестве. "Наша задача не в том, чтобы создавать чистые души и запирать их в отдельной комнате. Мы должны создать большое массовое движение и захватить конгресс". Когда Жаботинский спросил его, как он спросил Лихтгейма, сколько он собирается ждать, тот резко ответил: "Я вам это скажу за два часа до закрытия конгресса".

Хотя общее настроение конференции казалось благоприятным по отношению к Гроссману, реакция рядовых членов партии была не столь ясна. Поэтому сторонники Жаботинского потребовали от него выдвинуть вопрос, который они считали решающим, особенно ввиду все углубляющегося кризиса сионизма. Он же настаивал на отсрочке. Самое важное для него было единство партии. 29 декабря 1930 года он написал в Палестину Аврааму Вайншалу, что отсрочка в самом деле опасна, но раскол был бы еще хуже. Он верил, что время и обстоятельства принесут желанный консенсус и призывал к терпению и жертвам, которые приносил сам — ради того, чтобы, как он выражался, "длинноногие и коротконогие были в одном строю".

В этом столкновении мнений произошло ненужное осложнение:

"географическое" разделение между сторонниками и противниками раскола. В Цюрихе, на Десятом сионистском конгрессе Жаботинский согласился перенести штаб-квартиру всемирного движения из Парижа в Лондон. Все члены правления, жившие тогда в Лондоне и заправлявшие партийными делами — Гроссман, Михаэль Шварцман, Иона Маховер и А. Анджел, — были против раскола. Жаботинский с таким энтузиазмом отнесся к переводу правления в другой город, потому что терпеть не мог организационной работы, к которой был не очень способен, — в то время как Гроссман именно этим славился (не говоря уже о его живом литературном стиле и обильном сотрудничестве в сионистской журналистике и пропаганде). Однако партийная пресса оставалась в Париже — "Рассвет", а с 1929 года и идишистский еженедельник "Дер Найер Вег" ("Новый путь").

Той же весной 1930 года всплыли два события, которые можно расценивать как угрожающие. Д-р Бенджамен Акции, который, как и Артур Кестлер, был в числе венских студентов, очарованных Жаботинским в 1924 году, работал в Париже генеральным секретарем; когда штаб-квартира была перенесена в Лондон, его тоже туда перевели. Против перевода возражал Гроссман, который, как вспоминал позднее Акции, "не хотел в лондонской штаб-квартире парижских представителей"[306]. Теперь, через полгода, он возвращался в Париж, поскольку они с Гроссманом так и не поладили.

В это же время на собрании правления в Париже (19 и 20 апреля 1930 года), когда Жаботинский был в Южной Африке, лондонцы предложили, чтобы и "Рассвет" и "Дер Найер Вег" тоже были переведены в Лондон[307]. Члены обеих редколлегий отвергли эту идею с порога[308]. И в самом деле, "Рассвет", который всегда существовал в Париже, именно теперь получил финансовую и иную поддержку благодаря созданию "Общества друзей "Рассвета"; спонсорами его в Париже было несколько известных евреев — эмигрантов из России (никто из них не был ревизионистом), в том числе адвокат Генрих Слиозберг, скульптор Н. Ансон и Исаак Найдич. Разумной причины для перевода журнала в Лондон не было; Зиновий Темкин, не стесняя себя выбором слов, заявил, что лондонская контора просто хочет сконцентрировать в своих руках все бразды правления Ревизионистским движением.

Тем не менее лондонской группе удалось проделать это с "Дер Найер Вег". В октябре того же года она была переведена в Лондон. Хотя имя редактора снято не было, Гроссман фактически сменил Шехтмана. Но успеха это не принесло. Расчеты Гроссмана на рост тиража и на доход от объявлений не оправдались. И более того: "Дер Найер Вег", которая, согласно Жаботинскому (не возражавшему против ее перевода), в Париже была "интересной и серьезной газетой", в Лондоне стала просто "партийным бюллетенем"[309].

К сожалению, эти слова были точными. От читателей пошли протесты. Но Жаботинский выразил свое профессиональное журналистское мнение и продолжал хвалить Гроссмана за организаторскую деятельность.

И все-таки в движении чувствовали, что отношения Жаботинского и Гроссмана становятся все более напряженными.

ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ

27 АВГУСТА 1930 года сионистское движение, погрузившись в уныние, ожидало доклада Хоуп Симпсона, который, по общему мнению, нанесет еще один удар по сионизму. Вейцман на заседании Сионистского исполнительного комитета бросил собственную бомбу. Впервые он публично отрекся от идеи Еврейского государства.

"Еврейское государство никогда не было целью само по себе, это было только средство к цели. Ничего не говорится о Еврейском государстве ни в Базельской программе, ни в Декларации Бальфура. Цель сионизма — создать в Палестине некое количество значительных баз, на которых может быть создана автономная, самодостаточная и продуктивная община. Палестина могла бы стать Еврейским государством, если бы она была необитаемой страной. Но она не необитаемая страна.

Главным смыслом сионизма было не столько Еврейское государство, сколько создание материальных условий для функционарования автономного производительного общества… Зачем нам спорить по академическому вопросу о Еврейском государстве или Еврейском национальном очаге? Самое важное сейчас — это работа".

Это утверждение (которое он раньше сообщил Варбургу) было ложью даже по самому еретическому критерию. В конце концов, стремление и требование создать еврейское большинство, которое было центральным в официальной сионистской — а также и в вейцмановской — политике, считалось с тем фактом, что страна не была пуста и что в ней существовало нееврейское меньшинство.

Однако только немногие члены истеблишмента примкнули к оппозиции, обличавшей отступление от политического сионизма, — как Джозеф Кауэн, коллега Жаботинского в правлении 1921 года, призвавший Исполнительный комитет отмежеваться от Вейцмановского заявления, и члены Мизрахи, ушедшие в отставку. Лихтгейм и Грюнбаум предложили Вейцману оставить пост. Роберт Штрикер, радикал из Вены, заявил Вейцману: если вы не верите в

Еврейское государство — уходите; человек не может вести других, если не верит сам.

Вейцман возразил: "Вы выкапываете Герцля, чтобы выступать против меня".

Штрикер ответил: "Это вам надо его выкапывать, потому что для вас он умер. Мне его выкапывать не нужно — для меня он живой"[310].

Большая часть исполкома поддержала Вейцмана. Германские сионисты радостно напомнили Вейцману, что он полностью принял их точку зрения. Но еще гораздо важнее была поддержка, оказанная Бен-Гурионом от делегации лейбористов. Невнятной резолюции, заявившей: "есть надежда, что в один прекрасный день может быть еврейское большинство", оказалось достаточно, чтобы Вейцман получил большинство в двадцать четыре голоса против двух ревизионистов.

Жаботинский был удручен и погружен в уныние — уже не из-за формулировки Вейцмана, которую он в редакционной статье "Рассвета" от 7 сентября 1930 года назвал "безграмотной болтовней", но из-за "постыдной капитуляции" Исполнительного комитета.

Но ему было ясно, что ревизионистское движение не может принять создавшееся таким образом положение вещей. Рассказывая в письме к Соскину о беспрецедентном "тошнотворном спектакле", разыгранном членами Исполнительного комитета, он спросил, те ли это люди, на которых можно рассчитывать, чтобы помочь ревизионистскому движению завладеть Сионистской организацией? "Вся эта сионистская толпа боится выставить [Вейцмана], как бы бурно она ни негодовала". Он сам, "как простой публицист", начнет сейчас "прямую и открытую" пропаганду за независимую Сионистскую организацию. Кроме того, он настаивает, чтобы состоящие в Исполнительном комитете ревизионисты ушли в отставку, если только следующая сессия не предпримет шагов, равносильных неприятию вейцмановской берлинской речи.

"У нас все должно быть наготове на тот случай, если нам придется покинуть предстоящий Сионистский конгресс и продолжать существовать как Учредительное собрание независимой Сионистской организации"[311].

Но и теперь лондонские члены правления не пошевелились. Гроссман и Лихтгейм не вышли из исполкома. Внутри движения ситуация по-прежнему оставалась тревожной.

Удар нанесло британское правительство 21 октября; оно одновременно опубликовало доклад Хоуп Симпсона и политическое заявление — в Белой книге[312].

Вейцман, получивший оба документа еще 17 октября, написал, что он "был поражен совершенным недоумением". И тут он вышел в отставку как президент Сионистской организации и Еврейского агентства.

Практически его информировали о главных чертах доклада Хоуп Симпсона еще на два месяца раньше. Сам Хоуп Симпсон сообщил их 20 августа Морису Хекстеру, а тот сразу же передал это Вейцману[313]. Через три недели, 7 сентября, Хоуп Симпсон сообщил Хекстеру, что министерство колоний уже приняло его доклад в принципе и что, по всей вероятности, доклад будет вскоре опубликован, вместе с государственным политическим заявлением[314]. Хекстер тогда же доложил об этом Вейцману. И за три недели до публикации, 1 октября 1930 года, Пасфилд устно сообщил ему его содержание.

Вейцману с самого начала было ясно, что доклад Хоуп Симпсона станет катастрофой для сионизма. Уже в июне он заявил Сионистскому правлению, что выводы Хоуп Симпсона будут плохи для евреев, что иммиграция будет приостановлена и продажа земли запрещена. После чего пассивно сидел и ждал удара.

В самом деле, после вспышки во время разговора в министерстве колоний 12 мая он признавался Вере: "Я убежден, что они хотят провести нас, и Хоуп Симпсон подтвердит доклад [Шоу]". Но ни о каком встречном действии не упомянул. Напротив, он добавил: "теперь будем ждать"[315]. Через десять дней он заверял Макдональда, что сионисты ничего не предпримут до публикации доклада Хоуп Симпсона. "Мы будем терпеливо ждать", — писал он[316], тем самым гарантируя отсутствие сопротивления британскому плану.

Основные выводы Хоуп Симпсона были в самом деле оправданием и заключением доклада комиссии Шоу. Для развития еврейских поселений земли нет, кроме уже находящейся в еврейских руках. Существует большой класс "безземельных арабов", создавшийся частично в результате еврейской иммиграции. Вескость и правдоподобие добытых им сведений можно оценить по тому странному способу, каким они добывались.

Жаботинский в содержательном анализе, не лишенном сатирических нот, подчеркнул, что подбор сведений о готовности Палестины абсорбировать еврейскую иммиграцию требовал самых тщательных исследований. Согласно докладу Хоуп Симпсона существовало 6,5 миллиона дунамов обработанной земли. Следовательно, необработанных земель, которых никто никогда не обследовал, должно оставаться 18,5 миллиона дунамов.

Еще важнее, писал он, обследовать водные запасы, "поскольку весь вопрос о возделывании земли в Палестине вертится вокруг наличия воды". Хоуп Симпсон, изучавший широкую поселенческую программу в Македонии в 1922 году после обмена греко-турецким населением, сам ссылался на открытие прежде неизвестных водных источников и заключал[317], что если бы в районе Беер-Шевы были открыты артезианские колодцы, то это революционизировало бы всю проблему поселений в Палестине. Имелись там и другие важные аспекты водоснабжения, типа сохранения дождевой воды.

"Кроме того, помимо проблем земли и воды, были там и еще не менее важные, даже жизненно важные элементы: возможность торговли палестинскими продуктами, что требовало обследования соседних стран — Сирии, Египта, Ирака — и даже стран более удаленных. Для всего этого требовалось большое количество экспертов-помощников, работающих одновременно в разных регионах. И только тогда, после завершения всех этих исследований, стало бы возможно, — хотя и тогда не совсем точно, с догадками и приблизительными оценками, — вынести суждение о способности Эрец-Исраэль удвоить или утроить население за предстоящие несколько декад.

Но м-р Симпсон путешествовал один. Он приехал в Палестину 20 мая и представил свой доклад на 185 страницах, со статистическими таблицами 22 августа — через три месяца и два дня. Это было бы смешно, если бы не было глупо". Далее Жаботинский перешел к детальному рассмотрению. По поводу иммиграции и рынков он отпустил Симпсону комплимент.

"Только справедливо будет сказать, — писал он, — что Симпсон признался, что ничего не знал об этих двух предметах: он установил, что настоящий, хорошо финансированный обзор рыночных возможностей и гидрографический обзор еще предстоит сделать. Этого достаточно, чтобы сделать все "предприятие" м-ра Симпсона ничего не стоящим".

Но шедевр логики и последовательности содержится, однако, в той части доклада Хоуп Симпсона, где он имеет дело с предметами, о которых, по его заявлению, он "знает все".

Он знает количество возделанной земли и знает качества невозделанной земли… Откуда он все это знает? М-р Симпсон вполне откровенен… два его источника так пленительны, что прозой о них писать нельзя, тут нужно перо поэта.

Первоисточником сведений Симпсона по агрикультуре было палестинское правительство… информировавшее его, что годная к обработке (в том числе и обрабатываемая) земля в Палестине занимает 6.544.000 дунамов… и это (стр. 23) он и сделал "базой" своего доклада. За шесть месяцев перед тем, как мы знаем, в Палестине была комиссия Шоу. Она тоже хотела выяснить количество доступной обработке земли и спросила палестинское правительство. Ответ правительства был — примерно 11 миллионов дунамов. Этот ответ и был приведен в докладе Шоу (стр. 113) с той же уверенностью, что и у м-ра Симпсона, когда он через шесть месяцев привел совершенно иной ответ того же так хорошо осведомленного правительства.

Более занимательной истории я никогда не читал. Британцы управляли Палестиной с 1918 года. Гражданская администрация была создана в 1920 году. В 1925 году лорд Стенхоуп от имени правительства заявил в Палате лордов, что в Палестине обрабатывается около 10 миллионов дунамов земли. С тех пор эта цифра повторялась во всех официальных источниках и только в прошлом ноябре она была официально увеличена на 10 процентов в докладе комиссии Шоу. Внезапно выяснилось, что правительство все эти десять или двенадцать лет просто ошибалось. И как ошибалось! 6,5 миллиона вместо 11. И даже вопроса нет о необрабатываемой земле. Лорд Стенхоуп говорил специально о 10 миллионах "обрабатываемых дунамов"…

Принимая эту цифру, как же Хоуп Симпсон решил, что остающиеся 18,5 миллиона дунамов не поддаются обработке?

Это не мелочь, — писал Жаботинский, — нужно наконец выяснить количество и качество обширного пахотного слоя почвы на песке. На холмистой части Эрец-Исраэль глубина пахотного слоя в долинах чрезвычайно важна. Уже в 1919 году профессор Геддес[318] объяснил, что только часть пахотного слоя, смываемого дождями с холмов, уходит в море. Значительная часть его "перехватывается в долинах".

Согласно Геддесу, слой пахотной земли, находимый в долинах, в пять раз глубже, чем необходимо для обработки этой земли… Арабский крестьянин, например, просто копает песок в долине, грузит его в мешки, взваливает мешки на своего осла и разбрасывает его на террасы склонов.

Вот так, к примеру, были созданы дивные оливковые рощи в Эйн-Кереме близ Иерусалима.

Как же, кем и когда был исследован этот вопрос на всем протяжении 18.500.000 дунамов? Для этого нужен целый полк экспертов, немало времени и немало денег. Такое наблюдение нельзя провести как развлекательное турне в автомобиле.

И в самом деле, оно не было проведено в автомобиле. Оп est plus moderne que ca ("мы куда более современны" — фр.). С трогательной серьезностью м-р Симпсон рассказывает на странице двадцать третьей: "…руководитель наблюдения сообщил мне, что годная к обработке земля на холмах, которая пока еще не подвергалась наблюдению, была высчитана в процентном отношении благодаря детальному изучению фотоснимков с аэроплана". И на странице третьей, во вступлении к своему "труду", м-р Симпсон ссылается на эти фотографии как на "решающий элемент" в выводах, к которым он пришел[319].

Данные о "безземельнывх арабах" не менее восхитительны.

Основанные на обследовании четверти деревенского населения и высчитанные по нераскрытому методу, данные Хоуп Симпсона объявляют безземельными… 29,4 процента (точно) сельского арабского населения.

Здесь тоже он очевидно облегчил себе труд. 29,4 процента явно включают большое число людей, живущих в сельской местности и не претендующих на владение землей. Сюда включены и арендаторы, и люди, живущие в деревне, но не занятые обработкой земли, — мясник, булочник, изготовитель подсвечников.

Цель доклада — снова и снова показать бедную арабскую общину, которую выживает зажиточная и организованная еврейская.

Масштабы мистификации, которую разыграли с еврейским населением, выявились недавно в результате разумного исследования и проверки, которые провело само палестинское правительство. Часть его была обнародована постепенно. Арабы заявили, что в Палестине 100.000 безземельных арабов. Британский кабинет, решивший назначить комиссию Шоу, заключил, неизвестно по чьему мановению пальца, что безземельных арабов 10.000. Доклад Шоу и доклад Хоуп Симпсона послушно поддержали установку о значительном проценте безземельных.

За Хоуп Симпсоном последовал другой британский эксперт, Льюис Френч. Какими бы чертами ни характеризовались другие его изыскания, исследование, начатое им в 1931 году и продолжавшееся семь лет, с поразительной аккуратностью использовало миф о большом классе безземельных арабов, лишившихся земли в результате скупки ее евреями.

Согласно официальному докладу палестинского правительства Королевской комиссии (Пиля) в 1936 году, общее количество безземельных зарегистрировавшихся арабов было 3271. Из них 2607 были исключены из списка, потому что не подходили к этой категории. Таким образом, безземельных арабов, из-за которых Еврейский национальный очаг должен был быть выпотрошен, было не тысячи и тысячи, а всего 671. Все они получили компенсации, как полагалось по закону, от Еврейского национального фонда, но эти открытия были обнародованы гораздо позже, и нет сведений о том, чтобы сэр Уолтер

Шоу, или сэр Джон Хоуп извинились или, по крайней мере, лишились из-за этого сна[320].

Большинство рекомендаций Хоуп Симпсона Белая книга приняла. Не приняла она именно тех, которые оставляли хоть какие-то возможности для еврейского развития.

Создатели Белой книги, делая вид, что основываются на мандате, игнорировали целые разделы этого документа и искажали другие. Основной целью было аннулировать право еврейского народа и заменить это право противопоставлением существующих пропорций евреев и арабов в палестинском населении.

Самым сильным ее ингредиентом была измененная версия состава Законодательного совета, состоящего из двадцати двух членов. И тут против арабского большинства в девять-десять человек оставалось два-три еврея, "охраняемых" десятью членами, назначаемыми администрацией.

Еврейские общины всего мира разразились негодующими митингами протеста. В Восточной Европе, где гнев усугублялся постоянным страданием, происходили массовые демонстрации против Британии. Все требовали отмены Белой книги, но нередко слышался и возглас: "Британия, прочь из Палестины!"

Лейбористское руководство изумилось. Оно спокойно плыло от одного удара по сионизму до другого, не вызывая никаких бурь в отношениях с Сионистской организацией. Оно не беспокоилось, зная, что Вейцман и его правление при каждом намеке на кризис требуют сдержанности от еврейских общин. Конечно же, перед каждым наносимым ударом их дух укрепляли неизменные заверения Вейцмана в нерушимом доверии к премьер-министру: он, казалось, ожидал, что Макдональд явится, как король Кнут, и тяжким трудом изменит постоянное сочувственное сотрудничество министерства колоний с антисионистской палестинской администрацией[321].

Особенно бурной, как следовало из сообщений, была реакция в Америке. На митингах протеста раздавались не только еврейские, но и христианские голоса. И здесь также суровая критика британского правительства за предательство доверия и еврейского народа часто прерывалась криками: "Верните мандат!"

Мнение американцев, конечно, больше беспокоило британское правительство, чем мнение бедных и угнетенных евреев Восточной Европы или даже палестинских евреев. Макдональд поспешил позвонить Гарольду Ласкому — самому важному идеологу и ведущему лейбористу-еврею, — "чтобы он попробовал повлиять на еврейское общественное мнение в Америке". Лаский отказался[322].

Чем ближе к дому, тем больше ударов сыпалось на голову правительства. Два члена кабинета, выпустившего Декларацию Бальфура, — Ллойд Джордж и Сматс, — и Эмери, помогавший ее писать, Остин Чемберлен и экс-премьер Болдуин, лорд Рединг и даже Герберт Сэмюэл — все обвинили Белую книгу в отступничестве от Декларации Бальфура и нарушении мандата[323].

Ведущие юристы, лорд Хэйлсхэм и сэр Джон Саймон, в письме в "Таймс" указали на серьезные отклонения от мандата с точки зрения международного права.

Уинстон Черчилль напечатал суровую критическую статью в американской газете[324].

К горестям правительства добавилось и критическое отношение крупных британских лейбористов как в Палате общин, так и вне ее. Джозия Веджвуд был серьезно болен и мог только послать письмо протеста, но немало других членов лейбористской партии угрожали в случае голосования присоединиться к оппозиции. Откуда ни возьмись возникла внезапная прямая угроза существованию правительства. Лейборист — член парламента внезапно умер, а он представлял общину Уайчепля, в основном еврейскую.

Дополнительные выборы должны были произойти в течение шести недель. На выборах 1929 года лейбористское большинство в Уайтчепле было значительно больше 9000, но теперь донесения партийных агентов в общине были явно пессимистичны. Их прогнозы разделяли и ведущие члены лейбористской партии и профсоюзов, включая могущественного Эрнеста Бевина, предупреждавшего правительство о возможности поражения — поражения, которое может привести к падению правительства.

Потому что это не было правительство с достаточным большинством. Напротив, это было правительство меньшинства, которому всегда грозила опасность свержения сильным крылом недовольных. Это была самая большая партия в Палате общин, но она всегда зависела от поддержки шестидесяти членов партии либералов. К тому же она опережала партию консерваторов только на несколько голосов. Провал в Уайтчепле почти наверняка вызовет предложение консерваторов объявить в Палате общин недоверие правительству.

Трудно было ожидать, что либералы в таких благоприятных для себя обстоятельствах будут спасать правительство, а несомненное отступничество кучки лейбористов, как она ни мала, добавит свою тяжесть к моральному поражению. "Таймс" писала, что кабинет рассматривает положение в Уайтчепле с "серьезным беспокойством", и предсказала поражение лейбористов.

И тут вдруг, силою обстоятельств, проявила себя потенциальная мощь еврейского сопротивления антисионистскому курсу британского правительства. Понял ли Вейцман теперь, как неуместна была политика, охарактеризованная им как "тесное сотрудничество с правительством Его Величества, для которого я трудился, душой и сердцем, лучшую часть своей жизни" и почти всегда приводившая в конечном итоге к безусловному подчинению британскому антисионистскому диктату — с самых дней Сэмюэла и далее?[325]

Понял ли он теперь, когда правильно диагностировал положение после беспорядков 1929 года, что если бы тогда ушел в отставку, как угрожал, то помешал бы созданию комиссии Шоу и при открытой поддержке британских государственных деятелей и основных сил британского общественного мнения добился назначения серьезной, никем не подавляемой комиссии расследования, работающей согласно мандату, чего он добивался?

Понял ли он, что даже на следующей ступени, как бы ни был он разочарован назначением Хоуп Симпсона, прежде, чем правительство стало проводить свою несчастную политику, его отставка и мобилизация всех доступных дружественных сил могли остановить процесс предательства?

Правда, ему было даровано сенсационное, хоть и не слишком приятное оправдание его мыслей о том, что Жаботинский говорил и в чем убеждал его в течение десятилетия. Его логику Вейцман действительно глубоко понимал. В телеграмме Варбургу сразу после публикации Белой книги он сделал главный упор на том, чтобы не позволить "экстремистам" захватить движение[326]. Через три дня, объясняя, почему он так быстро ушел в отставку, он употребил те же термины[327].

В сущности, Жаботинский и сам не мог предвидеть, что ветер вдруг подует в сторону политики, которую он постоянно защищал, и что британское правительство будет так расстроено первым же ударом сионистского сопротивления, что почувствует себя в опасности.

Вскоре после выборов в Уайтчепле правительство сделало мастерский ход. Оно заявило, что "проводит конференцию с сионистами".

С какими сионистами могло оно проводить конференцию? Президент ушел в отставку и объяснил значение и последствия своей отставки в энергичных словах. В письме об этом к Пасфилду он заявил о своем решении "созвать как можно скорее собрание [Сионистского] конгресса и Совет [Еврейского агентства]"[328].

4 ноября он заявил Макдональду: "Решение о будущей политике Еврейского агентства теперь будет принимать еврейский народ, а после объявления о своей отставке я не имею права говорить от его имени с авторитетом должности, обязанности по которой я сейчас исполняю только временно".

На следующий день он написал еще более многозначительно сыну премьер-министра, Малькольму:

"Во время моего президентства Еврейскому агентству был нанесен сильнейший удар, который не мог быть предотвращен ни моим собственным сотрудничеством с правительством Его Величества, ни моими попытками сделать это, почему теперь в глазах мирового еврейства разумность моей политики вызывает серьезные сомнения. Я был политически дискредитирован, и сионистская работа и в Палестине, и для нее была публично осуждена. Если я все еще выполняю какие-то официальные обязанности, то это временно, и только потому, что наши особые обстоятельства не позволяют немедленной замены"[329].

Прошло две недели, и главной темой разговоров в сионистском движении, да и повсюду стала дата сионистского конгресса. Однако Вейцман ничего не сделал, чтобы его созвать, так же, как и для того, чтобы "еврейский народ решил, какова будет будущая политика Еврейского агентства".

Жаботинский (в это время он был в Польше, где выступал с публичными лекциями) понял, почему. Он сказал в Варшаве своей аудитории в 3500 человек, что надо быть осторожными "с такими генералами, как Вейцман и Варбург, потому что боевой дух у них только временный"[330].

Таким "временным" он и оказался. Пока Жаботинский говорил в Варшаве, Вейцман вступил в новую переписку с Пасфилдом, "объясняя" специфические возражения на Белую книгу, обещал Макдональду, что будет посылать ему меморандумы через его сына Малькольма "и снова объяснит те пункты и аспекты Белой книги, которые создали непреодолимое препятствие для продолжения работы…"[331]

В этом же письме премьер-министру он принял приглашение встретиться "для чисто личного разговора". Личный разговор произошел через два дня, 6 ноября. В этом разговоре сильная сионистская позиция была сдана, отставка Вейцмана проигнорирована и право еврейского народа решать будущую политику явно позабыто. Короче говоря, через шестнадцать дней после того, как Вейцман сам дисквалифицировал себя для переговоров с британским правительством, он дал понять, что готов к этим переговорам.

Новость о предполагаемых переговорах, так блистательно осуществившая предупреждение Жаботинского, вызвала волну протестов во всем еврейском мире. "Ваад Леуми" в Эрец-Исраэль в редком для себя акте непослушания потребовала безоговорочного отречения от Белой книги как условия для переговоров. Его глава Пинхас Рутенберг, честно сотрудничавший с Вейцманом с самого начала беспорядков 1929 года, даже нападавший на Жаботинского, когда выступал в Европе, назвал решение Вейцмана "преступным"[332].

Более серьезной, с точки зрения Вейцмана, была оппозиция в Соединенных Штатах. Сионистская организация Америки требовала, чтобы переговоры были прекращены. Луис Брандайз, вернувшийся в сионистскую паству, и даже Варбург, просили Вейцмана придержать свой ответ Макдональду до получения сведений о позиции еврейских руководителей в Палестине и в Америке[333].

Все это Вейцман игнорировал. В телеграфном ответе Варбургу он сообщил, что "все здесь [в Лондоне] согласны — приглашение должно быть принято". Он добавил, что отмена Белой книги совершенно невозможна, что Макдональд обещал "издать новую Белую книгу", и что приглашение Вейцмана имеет целью "выработку терминов новой Белой книги". Это было неправдой. С самого начала Макдональд заявил, что "ошибки и недоразумения" Белой книги будут исправлены. Ни о какой "новой Белой книге" и речи не было[334].

Главное в телеграмме Вейцмана Варбургу была его просьба ответить немедленно, потому что Макдональд "хочет ответа в течение двадцати четырех часов". Теперь, прорвав фронт еврейского сопротивления, Вейцман с такой же быстротой пристроился к важному правительственному расписанию.

Торопливость Макдональда понятна. Он должен был срочно информировать нацию и особенно электорат Уайтчепла, что весь международный гвалт по поводу Белой книги поднялся из-за недоразумения, что сами сионисты это признают и все это будет улажено в дружеской беседе. Получив положительный ответ Вейцмана (разумеется, еще как "частного лица"), он назначил на 6 ноября специальный комитет для проведения переговоров под председательством министра иностранных дел Артура Гендерсона и включающий Пасфилда. Ни минуты не было потеряно.

Отсюда логично следовал и новый шаг Вейцмана. Он теперь принимал и содержание, указанное правительством для переговоров: обсуждаться будут только сюжеты, выбранные из Белой книги правительством. Основной вопрос — поведение палестинских должностных лиц, острая необходимость жесткого пересмотра дела, включая и критерий для новых назначений, — все это было исключено.

Вейцман, понимавший, чем это чревато, сделал попытку предупредить премьер-министра. В своей личной записи разговора с Макдональдом он написал (6 ноября):

"Я сказал: теперь, господин п.-м., даже если соглашение будет достигнуто, оно никогда не может быть осуществлено, если администрация в Палестине не будет полностью пересмотрена. Вульгарно выражаясь, администрация все это саботировала годами".

Макдональд не дал себе труда ответить на это, и Вейцман не продолжал. Вступил в переговоры и сделал возможным для британского правительства публикацию "согласованного коммюнике". В тексте, опубликованном 14 ноября, читаем:

"Сомнения, выражавшиеся по поводу совместимости некоторых пассажей Белой книги от 21 октября с некоторыми статьями Палестинского мандата и другими пассажами, подвергшимся неправильному истолкованию, правительство Его Величества пригласило представителей Еврейского агентства на конференцию по этим вопросам. Поскольку мандатные партии очень желают сохранить их правильное истолкование и беспристрастное руководство, есть основания надеяться, что соглашение будет достигнуто по всем спорным вопросам к тому времени, когда будет выпущено следующее коммюнике".

Публикация этого коммюнике, безусловно, спасла лейбористское правительство от поражения на выборах в Уайтчепле. Прежнее большинство — 9100 — действительно сократилось до 1100, и это было ясное моральное поражение, но главная цель партии была достигнута[335].

Письмо, которое Вейцман написал Макдональду, добавляет почти юмористическую сноску ко всему эпизоду.

Он попросил премьер-министра в качестве "личного одолжения" предоставить его сыну Малькольму (который был рядовым членом парламента) какую-нибудь официальную должность в связи с предстоящими переговорами. "Он пользуется нашим полным доверием, — писал он, — и нашей искренней любовью и уважением"[336].

Гендерсон, как и следовало ожидать, назначил Малькольма своим личным помощником.

Малькольм ответил на жест Вейцмана, приготовив меморандум (разумеется, конфиденциальный) для членов правительственного комитета, с инструкциями по каждому вопросу, подлежавшему разбору, в том числе и абсурдной статистики, по которым следовало отвергнуть и оспорить аргументы Вейцмана и его коллег против Белой книги[337].

Еврейское общественное мнение продолжало бушевать, и британские парламентарии, его поддерживавшие, тоже были разочарованы. Парламентский корреспондент "Джуиш кроникл" отразил эту реакцию:

"Хилый компромисс Вейцмана с правительством, повторяющий худшую форму секретной дипломатии, представляет разительный контраст с полными и повсеместными протестами еврейского народа. Тактика сионистских лидеров с момента выхода Белой книги рекордна по количеству невероятно грубых ошибок"[338].

Явно стремясь смягчить еврейские протесты, Сионистское правление объявило о созыве Семнадцатого конгресса, который должен был быть созван вскоре после событий 1929 года и уже дважды откладывался, на 24 февраля 1931 года. Но и это оказалось пустым обещанием.