Одинокий волк. Жизнь Жаботинского. Том 2

ГЛАВА ДЕВЯНОСТО ПЕРВАЯ

Новость о том, что Жаботинский собирается обратиться к Королевской комиссии в Иерусалиме, очень взволновала всю еврейскую общину. Несколько дней это было главной темой разговоров в домах, в кафе и на улицах. Во всей стране друзья и даже большинство врагов приветствовали первую брешь в жестоком эдикте о его исключении из Еврейского национального дома. Но новость оказалась фальшивой, такого решения не было. Администрация отказалась разрешить ему приехать, и негодующие протесты британских высокопоставленных лиц и еврейских организаций игнорировались. Затем Королевская комиссия объявила, что выслушает его в Лондоне 11 февраля 1937 года.

В Палате лордов, где говорил Жаботинский, только 120 сидячих мест. Но в коридорах толпились сотни людей, старавшихся войти. Среди них была и Вера Вейцман, которая, несмотря на все колебания его отношений с ее мужем, хранила для Жаботинского нежный уголок в сердце. Тут была и леди Бланш (Баффи) Дагдэйл — племянница лорда Бальфура, и Ормсби-Гор, только что назначенный министром колоний правительства Его Величества.

Позднее Жаботинский сказал Зальцману[625], что его речь перед Королевской комиссией была лучшей из всех, им когда-либо произнесенных. Даже когда перечитываешь ее в напечатанном виде (и, как сейчас, более чем через полвека) — она захватывает. Это страстная, компактная и экономная речь; кажется, что в ней нет ни единого лишнего слова. Каждая фраза так ясна, что читатель вынужден признаться себе: эту мысль лучше передать нельзя. Его логика, и особенно логика, с которой он парировал доводы комиссии, защищавшей главные аспекты британской политики, была явно неопровержима. Он разрушил два кардинальных тезиса британского правительства, которые годами обрушивали на евреев все враги сионизма, — что предлог "в" фразы "Еврейский дом в Палестине" означает сокращение еврейских прав. Основанием для такого утверждения послужило сделанное Гербертом Сэмюэлом остроумное разъяснение фразы в Белой книге Черчилля 1922 года: "Термин Декларации (Бальфура) рассматривает не Палестину в целом как подлежащую превращению в Еврейский национальный дом, но что такой дом должен быть основан в Палестине". Жаботинский назвал это утверждение уверткой и для подтверждения своих слов привел целый ряд текстов. Когда он заявил, что Белая книга 1922 года не исключает создания еврейского государства, его перебил член комиссии, сэр Лаури Хэммонд, возразивший: "Цитата, которую я вам дал, может указывать на то, что еврейское меньшинство рассматривалось…" На это Жаботинский ответил:

"Она не может указывать на то, что еврейское меньшинство рассматривалось… Если бы я обладал привилегией подвергать перекрестному допросу вас вместо того чтобы вы подвергали этому меня, и если бы я спросил вас, был ли мандат выдан точно на право ограниченного поселения евреев в Палестине, вы не смогли бы доказать это, потому что увертка — вещь недоказуемая".

Другое часто фигурировавшее возражение было то, что, если арабы будут в меньшинстве, они будут "подчинены". "Разве быть в меньшинстве значит быть подчиненными?" — спросил он. Член комиссии ответил: " Зависит от того, кто это применяет". Реплика Жаботинского на минуту облегчила напряжение. "Понимаю, — сказал он, — что здесь, в этой стране, существует меньшинство, обладающее замечательными национальными качествами, шотландское меньшинство. Кто-нибудь может сказать, что шотландцы — подчиненные?"

"Наоборот, — раздался ответ сэра Гораса Рамболда, — они думают, что мы подчинены им".

Жаботинский, не удовлетворившись документацией, на которую он опирался в комиссии, прибавил к ней еще и письменный материал. В письме к председателю он процитировал и другие примеры использования предлога не только в самой Белой книге, но и в мандате, где речь явно идет о всей Палестине. Кроме того он написал:

"Сам лорд Бальфур, конечно же, считал эти выражения "Палестина в целом" и "в Палестине" эквивалентными. В своем письме, опубликованном 20 декабря 1929 года в "Таймс" он написал: "Британская империя и все державы, с которыми она была тесно связана, торжественно объявили о своем намерении снова сделать Палестину национальным домом еврейского народа.

Наконец, он предложил Королевской комиссии, что было бы вполне возможно запросить [сэра Герберта Сэмюэла] фактического автора Белой книги 1919 года лично, мог ли он, в 1919 году настаивавший на том, что страна может стать самоуправляемым государством при наличии установленного еврейского большинства, в 1922 году так круто переменить свое мнение? Тот же вопрос можно задать и м-ру Черчиллю, давшему Белой книге свое имя. Он тоже с надеждой писал в 1920 году о "еврейском государстве, созданном при нашей жизни на берегах Иордана".

"Представляется, — писал Жаботинский, — что Королевской комиссии следует окончательно отбросить все… попытки минимизировать значение огромного исторического обязательства, неправильно интерпретируя один-единственный предлог"[626].

Председатель комиссии заявил, что комиссия не будет задерживаться на нынешних происшествиях в ходе беспорядков. Жаботинский, конечно, с радостью согласился. Он вовсе не был заинтересован в том, чтобы нападать на арабов. Напротив, в нескольких местах своего обращения он объяснял, что понимает арабов, понимает их поведение — в свете воодушевляющей их британской политики, которая их на самом деле "заманивала", политики, которая несла ответственность за все, что происходило. Он заявил также, что правительство ввело в заблуждение палестинскую мандатную комиссию и публику, уверив, что решать, кто виноват, будет Королевская комиссия. Свои обвинения он изложил совершенно ясно[627].

"Постоянную мандатную комиссию уговорили воздержаться от вопросов, пока Королевская комиссия — я не говорю "эта Королевская комиссия" — расследует события. Конечно, Королевская комиссия имеет право отказаться, и я понимаю ее мотивы, но, Господи, где же та Королевская комиссия, которая захочет расследовать, кто виноват? Потому что я заявляю, что кто-то виноват. Я заявляю, что огромное количество амуниции для арабов было пропущено в Палестину и до и во время событий. Я заявляю, что при осмотре первых жертв налицо было невыполнение долга. Я заявляю, есть что-то, что я хотел бы, но не могу понять в том факте, что генеральная забастовка в Яффе шла полным ходом, в то время как в Хайфе ее не было. Я хочу понять, правда ли, что тут было некое джентльменское соглашение, "бунт с разрешения" в одной части Палестины, но его не было в другой, поскольку какое-то официальное лицо потребовало, чтобы его там не было. Я хочу понять, почему Каукджи было разрешено уйти из Палестины с помпой, почему бандам было разрешено распуститься, почему не было затем разоружено население. Я хочу знать, почему такие вещи могут происходить в стране и никто за это не отвечает. По знаменитой теории "человек на месте" я хочу, чтобы этот человек стоял перед Королевской комиссией, перед юридической комиссией, и хочу, чтобы он ответил за свои ошибки. Иногда даже простой человек, вроде меня, имеет право сказать слово "Je accuse" ("Я обвиняю"). Они виновны. Они виновны в комиссии, упущении, невыполнении долга. Если я не ошибаюсь, кто-то должен ответить перед перманентной мандатной комиссией Лиги Наций, которая дала вам мандат. Кто будет отвечать? Меня информировали, что вместо этой Королевской комиссии о событиях будет докладывать палестинское правительство и это войдет в его обычный доклад Лиге Наций. Именно та сторона, которую мы обвиняем, представит свой доклад о событиях. Я предлагаю Королевской комиссии: в числе средств защиты права, которые вы будете рекомендовать (поскольку, согласно вашей компетенции, вас просят указать такие средства), прежде всего найти виновных и наказать их. Также расспросить о Верховном мусульманском совете, как бы официально ни называлась группа людей, возглавляемая Его преосвященством муфтием и другими джентльменами. Правительство дало им нечто вроде дипломатической неприкосновенности. Правительство вело с ними переговоры. Я осмеливаюсь с глубоким почтением предложить, чтобы какая-нибудь независимая комиссия, независимая от министерства колоний и не зависящая от "нужного человека на нужном месте", провела выяснение и расследование этого вопроса о вине. Я думаю, что это есть вина, и верю, что тот, кто виновен, должен быть наказан, и покорнейше прошу об этом"[628].

В основе правительственной политики находилось ее управление безопасностью, которое, как Жаботинский утверждал, должно было представить фальшивую картину ситуации.

"Во всей этой трагедии наша главная обида: почему британское правительство позволило так незаслуженно унизить нас, евреев, в глазах арабов и британцев? Вы прекрасно знаете, что у нас достаточно великолепной молодежи здесь, в Палестине, обученной молодежи… Почему необходимо было сообщить каждому арабу, что евреи не в состоянии защищать себя? Мы просили, мы на коленях требовали: позвольте нам защищать страну. Нам было отказано. Напротив, слишком большое количество британских батальонов было послано в Палестину… И это заставляло человека на улице думать: вся королевская конница и вся королевская рать присланы сюда; отсюда неизбежный вывод, что сионистская политика сломлена и не может быть починена; вот что значит управлять Палестиной — мобилизация, прекращение маневров в Олдершоте, призыв резервистов, все, чтобы восстановить порядок в Палестине! Но я отрицаю это. Если бы в период с апреля по май 5000 юношей было мобилизовано, вы остановили бы беспорядки. Не было нужды во всех этих бригадах. Опасность была не так велика; пространство не так обширно. Если вас это заинтересовало, вы можете вызвать сюда любое количество военных экспертов, и они скажут, что для того чтобы справиться с двумя или тремя тысячами мятежников в такой стране, как Палестина, где нет ни теснин, ни ущелий, где каждая гора похожа на половинку апельсина и аэропланы могут обозревать всю страну, не было ни малейшей нужды тянуть так долго с этими беспорядками и мобилизацией всех этих бригад. Фактически эта мобилизация поставила нас в такое положение, как если бы наши халуцим (идущие впереди, пионеры не пионеры вовсе, а трусы. Я отрицаю это. Я требую, чтобы мы принимали участие в защите Палестины, и тогда Палестина будет защищенной и мирной"[629].

Он обвинил правительство в двуличии при представлении рекомендации Законодательного совета. Это просто означало, "что нам вставляют палки в колеса… Это находится в противоречии с обязательствами мандата, с любой их интерпретацией. Мандат вручал права всему еврейскому народу в целом. Он думал не о еврейской общине Палестины, а о евреях всего мира. Законодательный совет был рассчитан и предназначен для существующего населения Палестины".

Он назвал члена мандатной комиссии м-ра Ван Риса, который объяснил, что по мандату еврейский народ должен фактически рассматриваться как обитатель Палестины.

(В действительности это был лорд Мильнер, член кабинета 1917 года, сделавший один из черновиков Декларации Бальфура. Это он впервые объяснил в своей острой речи в Палате лордов в 1923 году:

"Если арабы будут продолжать свои заявления о том, что Палестина — одна из их стран, в таком же смысле, как Месопотамия (Ирак) или сама Аравия, такая же арабская страна, то я думаю, что они спорят с фактами, со всей историей, со всеми традициями и ассоциациями важнейшего характера. Я почти сказал, самого священного характера. Будущее Палестины нельзя оставлять на решение преходящим впечатлениям и чувствам сегодняшнего арабского большинства в стране")[630].

После этого Жаботинский продолжал:

"Вы не можете создавать так называемые представительные организации, в которых большая часть, еврейский народ, представлена как меньшинство, как младший партнер, а местное население представлено как большинство. Или отрекитесь от мандата и от Декларации Бальфура, или сделайте из них естественные выводы"[631].

Позднее, давая свидетельские показания, он представил комиссии единственно возможное логическое объяснение событий, как то предвидел мандат:

"Мандат предписывает британскому руководству облегчить то, что находится в процессе: создание Еврейского национального дома. Его еще нет; его надо оформить; этому нельзя приказать немедленно появиться — это должно развиться. В то же самое время, параллельно, по-моему, это менее важно, но параллельно, происходит развитие самоуправляющихся учреждений. Я думаю, что кульминация, высшая точка всего процесса развития самоуправляющихся учреждений, должна быть рассчитана так, чтобы совпасть с осуществлением первого процесса. Когда будет построен Еврейский национальный дом, тут и надо заканчивать самоуправляющееся здание. Но зачем надо, чтобы первой была закончена более опасная половина (а насколько она опасна, каждый признает), прежде чем готова другая? Если не для того, чтобы вручить арабам тот пистолет, для которого они надеются позднее получить амуницию…"[632]

Главным в описании Жаботинского было объяснение гуманитарного содержания сионистской миссии. Это, по его словам, и есть тот сионизм, который он представляет. Он уважает разнообразные, чисто духовные его аспекты — которые, разумеется, "очень важны". Но по сравнению с сегодняшними потребностями и реальным положением еврейского народа в мире, с этим "ощутимым приближением неотвратимых страданий и нужд, которые нас побуждают и толкают, все эти аспекты кажутся, скорее, роскошью… чудесными игрушками из золота, бархата и серебра".

Комиссия уже выслушала (в основном от Вейцмана) описание положения мирового еврейства, в частности в Восточной Европе, поэтому он, чтобы не повторяться, не приводил никаких деталей. Но "было бы весьма наивно приписывать бедственное положение, постоянное бедственное положение только человеческой вине, — будь то толпы и массы, будь то правительства. Все это гораздо глубже… Мы стоим перед стихийным бедствием, перед чем-то вроде социального землетрясения. Три поколения еврейских мыслителей и сионистов, среди которых было много выдающихся умов… много думали, анализируя положение евреев, и пришли к заключению, что причина наших страданий — сам факт диаспоры, тот основной факт, что мы повсюду являемся меньшинством. Это не антисемитизм людей; это прежде всего антисемитизм вещей, прирождённая ксенофобия социального или экономического организма, под давлением которого мы страдаем.

Самые лучшие правительства могли бы, может быть, только чуть-чуть смягчить это бедствие, но его корень — землетрясение, которое есть и остается… Может быть, главная нехватка в том, что я собираюсь сказать, и во всем, что до сих пор услышала комиссия, — это невозможность в действительности добраться до корня проблемы; показать воочию, что представляет собой еврейский ад, и я чувствую, что не могу это сделать. Я надеюсь, что, может быть, придет день, когда некоторым представителям еврейства будет позволено появиться у барьера одной из этих двух палат, для того чтобы рассказать членам палат что это такое на самом деле, и спросить английский народ: что вы нам посоветуете? Где выход? Или, стоя как перед Богом, скажут, что выхода нет и мы, евреи, просто должны погибнуть. Но, к несчастью, я этого сделать не могу".

Далее он ответил на вопрос, явно волновавший умы членов комиссии во все время расследования: сколько евреи будут готовы уступить.

"Мы не свободны. Мы ничего "уступить" не можем. Когда я слышу, что сионистов, чаще всего из моей партии, обвиняют в том, что они просят слишком многого, — джентльмены, я на самом деле не могу этого понять. Да, мы хотим государства, каждая нация на земле, каждая нормальная нация, начиная с самых маленьких и скромных, не претендующих ни на какие заслуги, ни на какую роль в развитии человечества, — все они имеют свои государства. Это нормальные условия для народа. И все-таки, когда мы, самый ненормальный из народов и потому самый несчастный, просим о тех же условиях, которыми наслаждаются албанцы, не говоря уже о французах или англичанах, — это оказывается слишком много. Я бы понял, если бы ответ был "это невозможно!", но когда ответ "это слишком много", — я понять не могу. Я бы напомнил вам (извините, что привожу пример, вам всем известный) о волнении, происшедшем в том известном заведении, где Оливер Твист пришел и попросил "еще". Он сказал "еще" потому, что не знал, как выразиться; в действительности Оливер Твист имел в виду следующее: "дайте мне нормальную порцию, которая необходима для мальчика моего возраста, чтобы он мог жить". Уверяю вас, что сегодня перед вами в виде еврейского народа с его требованиями стоит Оливер Твист, который, к сожалению, не имеет ничего, что мог бы уступить. Какие тут могут быть уступки? Мы должны собирать миллионы, много миллионов. Я не знаю, идет ли вопрос о жилищах для трети еврейской расы, для половины еврейской расы или для четверти еврейской расы. Я не знаю — но это вопрос миллионов. Конечно, есть выход — эвакуировать те части диаспоры, которые стали нехороши, где проживание стало невозможным, и сконцентрировать этих беженцев в каком-то месте, которое не диаспора, не повторение положения, где евреи являются неабсорбированным меньшинством внутри чужого социального, экономического или политического организма. Естественно, если этому процессу эвакуации дадут развиваться, то очень скоро наступит момент, когда евреи в Палестине станут большинством.

Я собираюсь сделать "страшное" признание. Наше требование еврейского большинства еще не наш максимум — это наш минимум: это просто неизбежная платформа, если только нам будет разрешено продолжать спасать свой народ. Момент, когда евреи станут большинством в этой стране, еще не будет точкой насыщения — поскольку одного миллиона евреев в Палестине будет достаточно, чтобы сегодня получить еврейское большинство, но на Востоке имеется еще три или четыре миллиона, которые уже стучатся в дверь, уже просят впустить их, т. е. спасти.

Я глубоко сочувствую делу арабов, пока его не раздувают. Комиссия уже смогла вынести свое мнение о том, испытывают ли арабы Палестины какие-либо индивидуальные трудности в связи с еврейской колонизацией. Мы единодушно считаем, что экономическое положение палестинских арабов при еврейской колонизации и благодаря еврейской колонизации стало предметом зависти во всех окружающих арабских странах, так что арабы из этих стран проявляют явную тенденцию иммигрировать в Палестину. Я также уже показал вам, что мы вовсе не замышляем выселения арабов. Напротив, наша идея — Палестина по обе стороны Иордана должна включать арабов, их потомство и много миллионов евреев. Я не отрицаю, что в результате этого процесса палестинские арабы обязательно станут в Палестине меньшинством. И я отрицаю начисто, что это будет большая трудность. Это не составляет трудности для любой расы, для любой нации, имеющей множество национальных государств уже теперь… Одной частице, одной ветви этой расы, притом небольшой, придется жить в чужом государстве; ну что ж, это происходит со всеми нациями, и с самыми могучими нациями мира. Мне было бы трудно назвать одну из больших наций, имеющих свое государство, сильное и могущественное, у которой не было бы ветви, живущей в чужом государстве. Это нормально, и никакие трудности с этим не связаны. Поэтому когда мы слышим, что арабское требование противостоит еврейскому требованию, я прекрасно понимаю, что меньшинство предпочло бы быть большинством, вполне понятно, что арабы Палестины также предпочли бы, чтобы и Палестина стала арабским государством номер четыре, номер пять, номер шесть, — все это я прекрасно понимаю; но когда арабское требование сталкивают с нашим еврейским воззванием о спасении, это похоже на требования аппетита рядом с требованиями голода.

Ни один суд на свете не имел счастья судить дело, где вся справедливость была бы только на одной стороне, а другая вообще ничего не могла бы представить в свою пользу. Обычно в человеческих делах любой суд, включая и этот, который судит две стороны, должны признать, что у обеих сторон есть доводы, и чтобы осуществить правосудие они должны принять во внимание то, что должно представлять основное оправдание человеческих требований, как индивидуальных, так и массовых, — решающие, грозные весы Нужды"[633].

С самого начала из вопросов, а потом и из доклада комиссии стало совершенно ясно, что она ни в коем случае не собирается сажать на скамью подсудимых британскую администрацию и рассматривать тезис о том, что фактически она и была виновной стороной во всем этом диспуте. Во время слушания комиссия игнорировала все указующие на это факты, какие бы свидетели их ни приводили, — те факты, которые нашли полное и компактное отражение в драматичной серии Жаботинского о безответных вопросах. Но за пределами этих ограничительных параметров все-таки кажется, что члены этой комиссии были менее предубежденными, чем те комиссии, что им предшествовали, и можно предполагать, что если бы другие выступавшие сионисты приняли сильнейшее противопоставление "голода" и "аппетита", силы такого консенсуса могли бы оказать давление на презумпцию комиссии, что уступки должны делать евреи.

Как бы то ни было, два главных оратора Сионистской организации только укрепили позицию комиссии.

Вейцман в очень красноречивом пассаже описавший тяжелое положение восточноевропейских евреев как "моральную и экономическую пыль в жестоком мире", эффектно вскинувший руки в отчаянии из-за неминуемого уничтожения двух третей из шести миллионов, говорил все-таки о необходимости осуществить спасение остающихся двух миллионов. И для спасения этих двух миллионов молодых людей прежде, чем они тоже погибнут или в естественном процессе старения тоже превратятся в "пыль", — надо было сделать радикальное увеличение нормы эмиграции из Европы и иммиграции в Палестину. Норма иммиграции, которую даже Жаботинский считал практически возможной, была (в приблизительных цифрах) 150.000 в год. Рассматривая этот план с палестинской точки зрения, при такой иммиграции евреи стали бы в стране большинством примерно за четыре года. Как же анализировал Вейцман этот вопрос, о чем его все время и подолгу расспрашивали члены комиссии? Он без труда разделался с половиной проблемы, заявив, что хотя мир и "закрыт", но один миллион как-то просеется, проберется в остальной мир. Оставшийся миллион, сказал он, "должен быть привезен в Палестину или уничтожен".

Профессор Купланд спросил: "Вы думаете, что сможете ввезти до миллиона евреев? Вы думаете, за достаточное время?"

Ответ Вейцмана: "За двадцать пять, или за тридцать лет — это трудно сказать. Это означало от 33.000 до 40.000 иммигрантов в год, что было меньше, чем в лучшие годы предыдущего десятилетия"[634]. Профессор Купланд, как и следовало ожидать, вцепился в эту реплику: "Вы думаете, что это действительно успокоит еврейские устремления?" Вейцман отвечал: "Это будет очень значительным содействием". Он заверил еще, что эта иммиграция будет всегда подчиняться абсорбционным возможностям страны, которые, естественно, будут определяться британскими властями, а британцы, добавил он, "думаю, останутся в Палестине по меньшей мере еще на пятьдесят лет".

В этом контексте он предложил "паритет" между евреями и арабами — и несколько раз заверил комиссию, что он будет настаивать на паритете, даже когда евреи станут большинством. На это члены комиссии тоже несколько раз сказали: они не верят в то, что, став большинством, евреи будут поддерживать тот же политический статус для арабов. Они настаивали, что сама идея не демократична: большинство должно иметь право управлять. Вейцман, со своей стороны, становился все более и более настойчивым в вопросе о еврейском государстве. "Если когда-нибудь и появится еврейское государство, — сказал он, — то это будет лишь тогда, когда мы будем его достойны, и на это могут понадобиться сотни лет"[635].

Вейцман сразу же огласил перед членами Сионистского правления свидетельские показания, которые он дал на секретной сессии. Пассаж, касавшийся будущего евреев Восточной Европы, поразил всех. Бен-Гурион пришел в ярость, услышав, что Вейцман деловито определил четыре миллиона евреев словом "пыль", сбросил со счетов еще миллион молодых евреев, которые эмигрируют в другие страны, и под конец назначил срок от двадцати пяти до сорока лет для иммиграции оставшегося миллиона в Палестину. Он немедленно послал Вейцману письменное заявление об отставке с поста председателя правления Еврейского агентства. Вейцман с целью оказать давление на Бен-Гуриона сказал Чертоку и другим членам палестинского правления (Берлу Локеру и Элиэзеру Каплану), что он не будет баллотироваться на следующий Сионистский конгресс, — и Бен-Гурион взял назад свое заявление[636].

По тому же вопросу лорд Пиль оспаривал Жаботинского: "Вы требуете, как по праву, чтобы Палестина стала убежищем для всех евреев диаспоры, независимо от позиции арабов, не так ли? Вы говорите, что иммиграция в Палестину должна быть обусловлена нуждами евреев диаспоры. Это наверняка не принимает в расчет требование арабов о расширении, или они могут быть примирены?"

Жаботинский ответил: "Конечно могут. То, чего требуем мы, следующее: если вы предоставите нам то, что мы называем колонизационным режимом, мы, евреи, докажем, что в Палестине будет достаточно места (как я сказал в самом начале) для миллиона сегодняшних арабов, и для добавочного миллиона их потомков, и для многих миллионов евреев; и для мира".

Тут вмешался сэр Горас Рамболд: "А не есть ли это заявление ех parte?" (в интересах только одной стороны — лат.)

'Что я могу сделать? Можете ли вы назвать заявлением ex parte, если человек приходит сюда и выступает от имени нужды? Я не назвал бы его так. Тут не parte (сторона). Я просто представляю страдание. Я говорю от имени страдающих. Вы можете прогнать меня и сказать, что это невозможно, но не называйте это ex parte"[637].

Бен-Гурион в своих показаниях, хоть и заявляя, что целью Еврейского агентства вовсе не является еврейское государство, развернул почти непонятную тему: дескать, еврейское государство, даже если бы было возможно его создать, нежелательно. Он привел свои доводы:

"В Палестине есть свои обитатели, которые находятся тут и имеют право не зависеть от милости евреев… Государство может пожелать господства над меньшинством; господства над другими. Вторая причина в том, что государство подразумевает отдельное политическое целое, не связанное с другим государственным единством. Еврейский национальный дом может означать и это, но необязательно. Напротив, нам хотелось бы, чтобы та страна была привязана к большему единству, к тому, которое называется Британское Содружество Наций. Для разрешения еврейской проблемы, для нашего свободного национального будущего нет необходимости для Палестины представлять отдельное государство… Есть и третья причина, по которой мы не имеем формулы еврейского государства. В Палестине находятся святые места, которые святы для всего цивилизованного мира. Они должны находиться под более высоким наблюдением.

Есть в Национальном доме для еврейского народа нечто большее, чем еврейское государство… еврейское государство, как и другие государства, будет означать суверенитет людей этого государства в любое время. Они будут решать, не приводя никаких аргументов, кто может, а кто не может прибыть в это государство… Евреи, которые уже оказались здесь… могут по своей воле отказаться впустить сюда других евреев… Палестинские евреи, какими бы многочисленными они ни были, хотя и могут из-за своего количества доминировать в стране, не будут иметь права не впускать других евреев, пока в стране есть место. Национальный дом для еврейского народа является в этом смысле гораздо более широким понятием, чем еврейское государство"[638].

Дружелюбный биограф Бен-Гуриона опускает его свидетельство, характеризуя его несколькими словами как "неудачное", а его объяснение как "неудовлетворительное"[639].

ГЛАВА ДЕВЯНОСТО ВТОРАЯ

СРАЗУ же после своего выступления на Королевской комиссии Жаботинский начал подготовку к поездке в Южную Африку. Поначалу ему не хотелось покидать Лондон на три или четыре месяца (морское путешествие занимало семнадцать дней в одну сторону), но южноафриканская ветвь, которую теперь возглавлял его любимый друг и доверенное лицо Михаэль Хаскель, его уговорила.

Перед отъездом он был порадован приятной интерлюдией — 15 февраля принял участие, вместе с двумястами гостей в обеде, отмечавшем двадцатую годовщину создания Еврейского легиона. Приглашение подписали inter alia (среди прочих — лат.) Леопольд Эмери, Герберт Сайдботем, знаменитый "расследователь" "Санди Таймс", а также один из первых пропагандистов легиона и горячий сионист, и полковник Фитцджералд Скотт, командир сорокового батальона, один из самых любимых в легионе людей.

Во главе стола сидели также председательствовавший Веджвуд, Паттерсон, леди Бланш Дагдейл (племянница лорда Бальфура), всю жизнь бывшая сионисткой, энергично поддерживавшая Вейцмана и активная в кругах Сионистского правления. Тут был и Джеймс Малькольм, армянский патриот, игравший немалую роль в выходе Вейцмана на политическую арену во время Первой мировой войны и ставший другом Жаботинского тоже в дни Еврейского легиона. Тут же был и фельдмаршал сэр Филипп Четвуд, один из выдающихся воинов первой мировой войны, который научился уважать действия легиона и правильно оценивать разбухшие счета за арабское участие в войне[640]. Среди гостей были и послы — из Франции и из стран, где евреи страдали больше всего — Польши, Румынии, Чехословакии, Латвии и Литвы.

Ни один официальный представитель сионистского правления не счел нужным тут присутствовать. Вейцман вежливо извинился и объяснил Жаботинскому, что они с женой должны уехать в Париж именно в этот день. На самом деле он уехал из Лондона пять дней спустя[641].

Паттерсон и Сайдботтем кратко выразили настроение этого вечера — Паттерсон с волнением говорил о решительности и храбрости Жаботинского, а Сайдботем описал его как "самого восхитительного из товарищей, самого верного из друзей, самого деликатного из людей и одного из лучших друзей Британской империи, какого он когда-либо встречал". Эмери, Веджвуд, Четвуд и Скотт — все призывали к реставрации Еврейского легиона. Жаботинский, отвечая на тост "За Еврейский легион", ответил и на призыв Сайдботема к еврейскому единству: "От меня, м-р Сайдботем, вы можете передать вашим друзьям, что мы готовы к старому английскому обычаю заключать мир — конференции за "круглым столом". Предложение остается в силе".

15 марта он в сопровождении Якоби прибыл в Кейптаун. В нескольких сохранившихся письмах к Ане с парохода он почти по-детски радуется возможности отдохнуть. С Якоби он за все четыре дня перед прибытием на Мадеру сократил даже деловые разговоры. Жаботинский читал хорошие книги, а с Якоби для моциона гулял по палубе, они уже обошли ее семь раз (что равняется 1/12 мили) и даже обсудили вопрос, не записаться ли на палубный спорт. Решение этого вопроса до нас не дошло. "Я даже думать не начинаю об автобиографии или о чем — нибудь подобном".

Позднее, еще в пути, он стал продолжать "Сипур ямай" (ивр. — "Повесть моих дней")[642].

Он был настроен оптимистически в отношении шансов на успех в Южной Африке, одной из лучших в мире по организации ветвей сионистского движения. Он верил, что народ там не предубежден, и во главе сионистских дел там не было таких отчаянных врагов, как Липский в Америке. Вместе с Михаэлем Хаскелем, писал он, мы с Якоби составили очень сильную команду.

Он пробыл в Южной Африке три месяца — и успех его был громаден. Не забыв урока, который он получил в 1930 году, он назначил своим менеджером Нахума Левина, тридцатитрехлетнего бывшего бейтаровца из Хайфы, который приезжал на места раньше, чем он, и проводил предварительную подготовку. Он оказался великолепным организатором, именно таким менеджером, какой Жаботинскому был нужен. К тому же его жена Герцлия — дочь друга Жаботинского Израэля Розова — активно помогала избавлять Жаботинского от организационных проблем и раздражений.

Ревизионистское движение в Южной Африке, хотя оно очень прогрессировало со времени первого приезда Жаботинского, должно было жить на собственные ресурсы — у них не было собственного форума для состязания с сильным истеблишментом с его широко распространенным еженедельником "Сайонист рекорд"; а лидеры здешних ревизионистов, при том что это были способные люди, с самого начала не верили в свою способность устроить Жаботинскому адекватную общественную поддержку предварительно. Неутомимый и находчивый Левин за несколько недель до приезда Жаботинского увидел местные возможности лучше, чем здешние ревизионисты. Некоторые из них, боясь того, что цены за билеты на первую встречу с ним в большом зале театра Плаза окажутся слишком высокими, перед самым приездом Жаботинского просили Левина уменьшить их. Левин не согласился на том веском основании, что уже поздно, — все билеты проданы. И на всех встречах с ним во все продолжение турне в залах не оставалось ни одного свободного места.

Затем последовал единственный в своем роде эпизод — в сущности, дебаты между Жаботинским и Всемирным сионистским руководством (через его южноафриканскую ветвь) — при южноафриканской сионистской общине, составившей восхищенную аудиторию.

Без сомнения, "старая сионистская" бюрократия, почти целиком вейцманистская, помогла этому событию. Они решили воспользоваться своим влиянием на очень дисциплинированное движение и не допустить выступления Жаботинского вообще. Явно почерпнувшие материал из пронизанных ненавистью листовок, годами распространявшихся в Восточной Европе и в Палестине, они к приезду Жаботинского опубликовали специальный памфлет с интригующим каталогом его преступлений против сионизма. Он имел эффект бумеранга. Первым шоком стала теплая встреча, оказанная ему южноафриканским правительством. Сразу же после своего приезда в Кейптаун он был принят премьер-министром, генералом Герцогом, и имел с ним долгую беседу. Затем в его честь дали официальный завтрак, на котором присутствовали министры, члены парламента и выдающиеся граждане-евреи, среди которых был и Михаэль Хаскель[643].

Затем, и это стало камертоном реакции еврейской публики, стойкий член сионистской федерации Иван Соломон, председатель совета "Керен а-Йесод" Южной Африки (первая сионистская организация по сбору фондов), председательствовал на публичном митинге Жаботинского в столице — Претории. Он сказал:

"Я думаю, что каждый человек с такой биографией, как у Жаботинского, может воспользоваться случаем изложить свои доводы, и его надо беспристрастно выслушать… М-р Жаботинский проявил себя настолько великим и истинным евреем, что нельзя сомневаться в его мотивах. Я, как и миллионы других, верю, что он совершенно искренен в своей преданности сионизму. И наконец, пусть большинство голосов южноафриканского еврейства получат шанс основать свое мнение на самой полной информации… Мы хотим выслушать и другую сторону"[644].

Бойкоту нанес удар и другой орган истеблишмента. Совет центральной синагоги в Йоганнесбурге, где по традиции каждому важному сионисту, прибывшему из-за границы, предоставлялась кафедра для предсубботней речи, отказал в этом Жаботинскому. Молодой реформистский раввин, известный как сторонник лейбористов, Мозес Сайрус Вейлер, протестовал против этого в нейтральной газете "Саус Африкан Джуиш Таймс" и предложил Жаботинскому на этот вечер собственную кафедру. Забавно, что возражения шли с обеих сторон: и от реформистов, которые входили в сионистский истеблишмент, и от ревизионистов, которые были ортодоксальными евреями и оказывали сильное сопротивление реформе.

Но и Жаботинский, и Вейлер остались на своих позициях. Жаботинский, узнав, что до Левина дошли многочисленные протесты ревизионистов, попросил его распространить написанное им по этому поводу письмо. В письме Жаботинский подчеркивал, что реформистское движение давно уже рассталось со своим антисионистским обликом. Некоторые наиболее авторитетные сионистские лидеры в Соединенных Штатах [такие, как Стивен Вайс и Абба Гилель Сильвер] были реформистскими раввинами, в том числе и Луис Ньюмен в Нью-Йорке, лидер Новой сионистской организации. Далее он писал:

"Я категорически отказываюсь рассматривать это (реформистскую конгрегацию) как нечто, чего надо остерегаться. Вопрос не имеет никакого отношения к моим личным взглядам на ортодоксию или реформизм; об этом я рассуждал бы только, если бы был приглашен участвовать в каком-либо религиозном торжестве. Но отказаться от гостеприимства еврейской группы, которая приглашает прочесть лекцию, — просто потому, что она принадлежит к общине, стремящейся произвести ревизию ритуала, — означало бы бойкотировать нонконформизм, что я считаю нездоровым и реакционным. Согласен я или нет, что такая ревизия нужна или своевременна, совершенно не имеет отношения к делу; до тех пор, пока такая ревизия не окрашена ассимиляционными тенденциями, я никогда не соглашусь считать ее чем-то зловещим или "неприкасаемым".

Я очень настойчиво призываю своих друзей более серьезно относиться к таким принципам, как свобода совести и свобода мысли. Прежде всего я не собираюсь поддерживать манию запрета на духовные искания, пока они не включают богохульства против основных принципов свободы, равенства и национальности".

Лекция его была широко разрекламирована; но в назначенный вечер одиннадцатого июня полный зал и сотни людей на улице прождали напрасно. Жаботинский не появился. За несколько дней перед тем его увезли в знаменитый Крюгеровский парк, и когда он пустился в трехсотмильное путешествие в Йоханнесбург, машина сломалась "в милях откуда бы то ни было". Приехать вовремя было невозможно. Немедленно поползли слухи, что он уступил давлению ревизионистов и что история с машиной только предлог. Но Вейлер заявил, что лекция состоится, и в назначенное число собралась еще большая толпа. Возможно, для того, чтобы перевести дух от острых политических дебатов, не затихавших уже несколько недель, он избрал для своей лекции "периферийный" сюжет: "Кризис пролетариата". По рассказам присутствовавших, аудитория слушала, как зачарованная.

Главная причина огромного успеха Жаботинского в Южной Африке была в том, что, вопреки ожиданиям южноафриканского Сионистского правления, его не лишили форума. Менее чем через две недели после его приезда появился первый номер еженедельника, изданный Новой сионистской организацией. Жаботинский дал ему имя: Eleventh hour (Одиннадцатый час), что звучало как камертон для его просветительской цели — представить истинную картину положения евреев в Восточной Европе. Еженедельник стал главной движущей силой всей кампании. Теперь, как только газета "Сайонист рекорд" что-то отрицала, или разоблачала, или отбрасывала, тут же появлялся ответ в "Одиннадцатом часе", написанный Жаботинским. Большинство читателей Южной Африки его читали мало, если читали вообще. Теперь они получали еженедельное угощение: не только изложение его взглядов и новой сионистской политики (которая зачастую включала и элементы истории сионизма), но еще, именно потому, что сионистский истеблишмент решил вступить в битву, образчик за образчиком творений изумительного полемиста, каким был Жаботинский. В молодости, когда ему было немногим больше двадцати, он устоял в дебатах, устных и письменных, с некоторыми из крупнейших социалистов, бундовцев и ассимиляторов, блиставших в царской России. Слава его тогда разошлась по всей стране. Теперь, когда перо его было свободно, со своей непотускневшей полемической силой, сатирическим даром и чувством смешного ему нетрудно было наголову разбить оппонентов из "старых сионистов". В России предметом дебатов был чисто идеологический конфликт. Здесь, в Южной Африке, это в основном был конфликт правды с неправдой.

Дело в том, что сионистский истеблишмент оказался в невыгодном положении: он был недостаточно информирован по некоторым важным вопросам, поднятым Жаботинским, и даже по тем, которые они сами выдвигали. Теперь в результате полемики им пришлось обратиться в Лондон за информацией и аргументацией чуть ли не по всем вопросам. Изучение ответов лондонского правления показало: они нисколько не считались с тем, что южноафриканская аудитория не похожа на массу их уступчивых и покорных сторонников в Палестине и в Восточной Европе. Тут большое количество людей хотели, ждали, а иногда и требовали выслушать другую сторону; ответы же с каждым разом все больше становились или уклончивыми, или попросту — и это надо сказать — лживыми.

Их попытки перейти в наступление закончились тем, что они выставили себя на посмешище. "Сайонист рекорд" и некоторые их ораторы нападали на Жаботинского за то, что он включил в свою речь на Королевской комиссии свою полемику с правлением Еврейского агентства. Тут Жаботинский представил документы. Один из них был выдержкой из меморандума, который Вейцман послал в Королевскую комиссию до того как дал показания; в нем он совершенно обдуманно и никак не спровоцированно "разделался" с Жаботинским и Новой сионистской организацией. Там (на странице 100) он написал:

"Чтобы избежать недоразумений, желательно сказать кое-что об отношениях между Сионистской организацией и движением, известным как ревизионизм.

…Его (Жаботинского) взгляды были неприемлемы для более умеренно думающих, которые преобладали в сионистском движении. На 18-м Сионистском конгрессе (Прага, 1933) его группа получила только сорок пять мест из 318. Это был последний конгресс на котором он и его группа появились. В 1935 году ревизионисты отделились и образовали собственную независимую организацию. Количество ее членов точно неизвестно, считается примерно около 150.000. Количество зарегистрированных сторонников (платящих шекель) на последнем Сионистском конгрессе (Люцерн 1935) -1.216.000. Эти факты указываются, чтобы не было недоразумений в статусе ревизионистов".

Только через три месяца и только после повторного напоминания председателя Королевской комиссии Жаботинский сказал ему, что "Еврейское агентство не представляет ни всего, ни даже половины сионистского еврейства". И тогда Жаботинский исправил вейцмановские цифры, о которых сказал, что "это часть сознательной и обдуманной неправды, предназначенной для введения комиссии в заблуждение". Он возразил против утверждения что "1.200.000 плательщиков шекеля являются зарегистрированными сторонниками". "Все знают, — писал он, — что даже настоящий плательщик шекеля не обязательно является зарегистрированным сторонником. Сотни людей, которые могут позволить себе это, покупают шекели для своих партнеров по бизнесу, партнеров по бриджу и покеру или для своих лучших девиц, не спрашивая согласия жертвы, а еще чаще, почти всегда, любящие родители покупают шекель на имя своего отпрыска, когда этот "зарегистрированный сторонник" спит в своей колыбели. (Эта практика была очень распространена в сионистской Южной Африке.) Во-вторых, в тех общинах, где к сионистским выборам относятся со смертельной серьезностью, обычно более богатые покупают шекели пачками и "регистрируют" вымышленные имена, чтобы увеличить количество мандатов. Поэтому абсурдно утверждать, что количество "проданных" шекелей хоть отдаленно представляет количество сторонников".

Реальная проверка "сторонников" — это голосование, приход в будки для голосования в день выборов; этот тест был проведен Новой сионистской организацией — мы считали только тех, кто голосовал и кто, прежде чем получить разрешение опустить свой конверт в ящик баллотировки, должен подписать на месте декларацию, где сообщает свое имя, адрес и возраст. 713.000 "сторонников" НСО были реально голосовавшие. Цифра голосовавших, которую старая СО сама давала в том же 1935 году, была 635.000"[645].

В том же комментарии Жаботинский поминает самую удивительную черту ментальности оппонентов, их удивительную способность комбинировать некомбинируемое: "В одной и той же торжественной речи одного и того же светоча вы обязательно найдете по меньшей мере два предложения, совершенно несогласуемые, но одинаково категоричные. Например: предложение А — "Каждая дощечка в платформе НСО глупа, непрактична и разрушительна для сионизма, тогда как политика старого сионизма — чистое золото". Предложение Б — "Между программами старой и Новой сионистской организации нет никакой разницы, так зачем же покидать нас?" Логику такого типа можно проследить до знаменитых рассказов Шолом Алейхема. Одну его героиню обвиняют в том, что она одолжила чайник и вернула его с отбитым носиком. Она говорит: "Во-первых, я его вернула целым, во-вторых, носик был отбитый, когда я его одолжила; в третьих, я никогда не одалживала никакого чайника и не понимаю, о чем она говорит".

Жаботинский обвинил сионистское руководство в том, что оно отказало в иммиграционных сертификатах членам "Бейтара" только потому, что они не были членами старой сионистской организации. Это, заявил он, было нарушением мандата. Сионистская федерация обратилась в Лондон за руководящими указаниями, затем опубликовала опровержение: "Бейтар" получил сертификаты. Они получили их 209. Профессор Бродецкий, приславший информацию, не упомянул о том, что эти 209 сертификатов — из общего числа 8000, - которые Еврейское агентство записало на 1 месяц 1936 года, в действительности были выданы в 1935 году во исполнение соглашения Жаботинского с Бен-Гурионом. Именно после этого бойкот был объявлен официально. Теперь Жаботинский, к конфузу Сионистской федерации, публиковал текст инструкции, разосланный 10 ноября 1935 года из Иерусалима во все палестинские офисы. Подписана она была Ицхаком Грюнбаумом. Там стояло:

"Палестинские конторы обратились к нам с просьбой издать постановление по поводу выдачи иммиграционных сертификатов членам организации "Бейтар" после того, как она вышла из Сионистской организации. Мы объяснили палестинским конторам, что, поскольку "Бейтар" вышла из сионистской организации, ее права как организации Халуц аннулируются и на иммиграцию и на обучение. Соответственно член "Бейтара" может подать прошение в палестинскую контору как отдельный иммигрант, и палестинская контора рассмотрит его прошение, как оно заслуживает, и будет иметь право дать ему иммиграционный сертификат, если посчитает эту кандидатуру подходящей для иммиграции в Палестину в соответствии с правилами. Просим руководствоваться в своих действиях этой инструкцией"[646].

Жаботинский задал ряд вопросов по этому поводу: "Значит ли это или не значит, что у "Бейтара" были отняты некие права, которыми владеют другие организации? Значит это или не значит, что причина этого удара в том, что "Бейтар" вышел из Сионистской организации? Правда ли, что "Агудат Исраэль" получает ровно шесть процентов в каждом списке, что означает признание их коллективных прав и на иммиграцию и на обучение, хотя "Агуда" не входит в старую Сионистскую организацию? Как может "отдельный иммигрант" быть признан "подходящим", если обучение, полученное им, не признается действительным?"[647]

Жаботинский с прискорбием обратил внимание на совершенно невообразимый прежде аспект выдачи сертификатов. В прошлом году д-р Вернер Сенатор, несионист, директор иммиграционного отдела Еврейского агентства, доложил в длинном письме Бен-Гуриону, что иммиграционные сертификаты продавались за деньги; что на собранные фонды партии могут покупать больше шекелей и, таким образом, приобретать больше голосов на выборах в конгресс[648].

Единственным известным последствием письма сенатора стало то, что он теперь снят со своего поста и стал архивариусом в Еврейском университете[649].

Сионистская федерация должным образом отвергла это голословное обвинение. Видимо, Лондон их не проинформировал, что текст письма д-ра Сенатора был опубликован в еврейской прессе Палестины.

Главные свои политические речи и многие статьи в журнале "Одиннадцатый час" Жаботинский посвятил трем темам. Первая — это, конечно, противопоставление тяжелого положения восточноевропейского еврейства и почти наглухо закрытых ворот Палестины. Он разъяснил политику эвакуации и "Десятилетний план", по которым могла бы реализоваться идея о 150.000 эмигрантов (из них 75.000 из Польши), прибывающих в Палестину каждый год. Он описал реакцию Сионистской организации на эту идею. В основном это была философия Вейцмана:

"Атака на НСО всеми силами антигерцлевского лагеря уже приоткрывает истинное "лицо" официального сионизма, и приходится признаться, что даже в худших наших предвидениях мы не ожидали, что откроется такая патологическая амальгама удручающей безнадежности, мелкой злобы, мелкого эгоизма и скрытого под этой завесой страха перед демократией. Эта пропаганда звучит как отъявленный антисионизм. Они проповедуют, что никакой массовой иммиграцией в Палестину невозможно прекратить страдания галута, что единственной целью, к которой мы можем стремиться в сионизм, является создание древнееврейской культуры, оставив диаспору такой же переполненной и такой же веселой, какая она есть. Они утверждают, что британское правительство твердо решило отвергнуть все еврейские требования, какими бы справедливыми и оправданными они ни были; влиять же на общественное мнение Англии — невозможно. Кроме того, они говорят, что дни расцвета Англии миновали, что она уже не заинтересована в Средиземноморье и еврейские партнеры на Леванте, сильные или слабые, ей уже ни к чему. Они отказываются от традиций Йосефа Трумпельдора и Еврейского легиона, они отвергают, сегодня единодушное, требование ишува создать еврейский гарнизон. Они снова хотят, чтобы еврейская молодежь вернулась к статусу "Schutzjuden"[650], которые не могут защитить ни свой народ, ни свою страну, ибо любая подготовка, будь то духовная или техническая, будет "милитаризмом"… Было бы бесполезно опровергать, что это, именно это было линией их пропаганды в разных недавних постановках… в ответ на нашу кампанию".

За те недели, что прошли с приезда Жаботинского в Южную Африку, из Лондона поплыли слухи, сильно взволновавшие евреев. Королевская комиссия, как рассказывали, собиралась выступить с предложением разделить Палестину на две части — на еврейское и арабское государства. Подробности не сообщались, но сама идея вызвала ужас в еврейских общинах. Никто не сомневался, что такая схема будет отвергнута. Сионистский исполнительный комитет единогласно принял резолюцию, категорически осуждавшую эту идею.

Но сообщений становилось все больше и больше, и к концу апреля они стали звучать как уверенность. Жаботинский поддерживал постоянный контакт с Лондоном, но ясно было, что нехорошо им обоим, вместе с Якоби, отсутствовать на месте действия. Поэтому Якоби вернулся в Лондон и, встречаясь с членами парламента и правительств других государств, предупреждал об опасности и внушал им, что еврейский народ не примет такого страшного удара.

Поэтому Жаботинский начал свою кампанию против раздела страны в Южной Африке, предупреждая маленькую общину, среди которой он случайно оказался в час новой смертельной опасности, угрожавшей еврейскому народу.

Одной лишь эмоциональной реакции тут было недостаточно, и Жаботинский создал в своих речах и статьях план борьбы против новой затеи. Следовало сообщить Британии и всему миру, что еврейский народ сохраняет и будет сохранять сильное чувство своей исторической связи со всей Палестиной и с Иерусалимом, столицей Палестины; это чувство связи было усилено Декларацией Бальфура и мандатом. Именно на этом чувстве строились декларация и мандат. Исключение любой части Палестины явилось бы нарушением мандата и международного права. Историческая связь и законные права переплелись с необходимостью для еврейского народа найти выход для миллионов своих умирающих с голоду соплеменников. Это не может быть достигнуто на урезанной территории, не занимающей всей Палестины. Это не сможет заметно облегчить еврейские страдания в Центральной и Восточной Европе, и еврейская проблема там практически не изменится — останется постоянная угроза катастрофы для миллионов евреев и опасность для мира и порядка этих стран.

Кроме того, территория, отводимая для еврейского государства, — длинный узкий лоскут между горами и морем — будет служить постоянным приглашением арабским соседям к нападению; к тому же оно будет совершенно беспомощно перед врагами извне. Такой потенциальный внешний враг уже существовал — среди арабских стран, окружающих Палестину.

С другой стороны: "Предложение сократить территорию еврейского расселения совпадает с усиливающимися преследованиями еврейства во многих странах. Так что одновременно сокращается в размерах еврейская Палестина и усиливается напор еврейской иммиграции. Ни одно еврейское государство, каким бы бедным и маленьким оно ни было, не сможет сопротивляться этому напору, и обитатели маленького еврейского государства будут вынуждены нарушить границу малозаселенных арабских районов[651]. Это приведет к конфликту и кровопролитию, и евреи всюду будут считаться агрессорами". Жаботинский также описал экономические и социальные проблемы, которые возникнут из-за такой схемы, и подвел итог:

"Раздел не только не поможет разрешить еврейскую проблему или навести порядок во всей Палестине, он не только серьезно нарушит торжественные международные обязательства, но и станет открытой — чуть ли не умышленной — попыткой навязать решение, которое сделает неминуемой войну между еврейскими и арабскими обитателями в Палестине"[652].

То, что произошло затем в сионистском движении Южной Африки, по общему мнению стало почти революцией; множество членов Сионистской организации, в том числе и местные руководители, особенно молодые, профессионалы и бизнесмены, близко принимающие к сердцу дела и заботы сионизма, выслушав и прочитав высказывания обеих сторон демонстративно покинули старую Сионистскую организацию и объявили о своем присоединении к Новой. Их убедила не только логика и целостность политического учения Жаботинского, но и то, что он единственный из всех сионистских лидеров выдвигал рациональное предложение — всем сионистским силам объединиться ввиду крайней опасности извне. Он требовал отмены "шекеля в уплату" и свободного участия в выборах всех взрослых евреев, которые тогда изберут демократическое национальное руководство; кроме того, как первого шага к соглашению он требовал конференции обеих организаций за "круглым столом". По ответам, пришедшим из Лондона, стало ясно, что сионистское руководство и с места не сдвинется.

В начале июля Жаботинский покинул Южную Африку. Несмотря на большой успех его кампании, оставалось много незаконченных дел, и он бы охотно задержался в этой маленькой, но важной и теплой общине, чтобы укрепить тут базу своего движения. Но предстояла неизбежная борьба против плана раздела, который, как всем было известно, должен был быть опубликован комиссией Пиля. Чтобы вести эту борьбу, Жаботинский должен был быть на месте, в своей штаб-квартире.

ГЛАВА ДЕВЯНОСТО ТРЕТЬЯ

В ТО самое время, когда Жаботинский был в Южной Африке, события в Палестине заставили его принять решение, резко усилившее тяготы его жизни и, возможно, изменившее ход событий в жизни еврейского народа. Он телеграфировал в Палестину, что не дает согласия на возвращение "Иргун Цва'и Леуми" (сокр. ЭЦЕЛ — Национальная военная организация)[653] в лоно "Хаганы" — "Хаганы", которая, следует вспомнить, родилась из организации Жаботинского по обороне Иерусалима в 1920 г.

ЭЦЕЛ (который вначале иногда называли "Хагана-бет" или "Национальная Хагана") был создан в 1931 году в результате раскола. Внутри "Хаганы" не было разногласий по вопросам тактики или обучения. Трещина возникла и расширилась потому, что контроль над "Хаганой" перенял Гистадрут, начавший ее политизировать. Несмотря на вкрапление несоциалистов в командование, организация стала, в сущности, оружием партии лейбористов. Стал ощущаться дух дискриминации по отношению к несоциалистам, особенно к ревизионистам и бейтаровцам. Потом, когда гистадрутовским лидерам стало известно, что командир иерусалимской ветви "Хаганы" Аврахам Техоми, ревизионист, иногда общается с Жаботинским, они установили за ним слежку.

Каким образом встречи с Жаботинским могли повлиять на развитие "Хаганы" — понять трудно. К тому же Жаботинский держался в стороне от внутренних дел "Хаганы", прежде всего потому, что не прекращал кампании за создание Еврейского легиона. Исключение он делал одно, по привычке, — советовал тем, кто задавал ему вопросы, поддерживать "Хагану" финансово. Он также написал о "Хагане": критикуя присущие ей слабости, он хвалил ее за поведение во время мятежей 1929 года. Применение ее для защиты правил гистадрутовского поведения в политических и трудовых вопросах по отношению к ревизионистам и бейтаровцам подготовило неизбежный результат.

Раскол произошел весной 1931 года и вскоре вполне оправдался той ролью, которую сыграла "Хагана" на конгрессе этого года. Резолюция ревизионистов, по которой целью сионизма объявлялось создание еврейского государства, была на пороге победы, когда паническая (и безосновательная) телеграмма, посланная лидерами "Хаганы", отпугнула делегатов-неревизионистов.

И по целям, и по составу сформировавшийся тогда ЭЦЕЛ под начальством Аврахама Техоми не был связан никакими партийными узами и принимал в члены людей, не спрашивая об их партийной принадлежности, если у них какая-нибудь и была. Командование его представляло весь спектр несоциалистического сионизма. Йехошуа Супраски, лидер Общих сионистов; Рабби Берлин из "Мизрахи"; Элияху Бен-Хорин (представлявший Жаботинского) и после 1933 года Меир Гроссман. Жаботинский продолжал воздерживаться от прямого участия в решениях, но о том, что было необходимо, его информировал Бен-Хорин.

Однако никто, от Техоми до новичков, не подвергал сомнению, что высшей властью в организации является Жаботинский. Они горячо сочувствовали его требованию возродить Еврейский легион, но поскольку то была нелегальная, подпольная организация, они решили снабдить ее, насколько это было возможно, главным качеством настоящей армии. Чувство долга у каждого простиралось далеко за призыв Жаботинского "учитесь стрелять". Они усвоили гораздо больше из его учения.

"Оборона? — писал Хаим Шолом Халеви, один из молодежной группы, пришедшей с разных факультетов университета и ставшей вторым эшелоном руководства в Иерусалиме. — Нет, это не только оборона, и даже не только военная организация. Она должна стать основой сотворения новой национальной души, переоценки старого еврейского духа, воспитания еврейской молодежи — вот каково устремление нашей неприметной, ежедневной работы. И потому члены нашей организации дорожат древнееврейским языком и его культурой, дорожат еврейским трудом и его плодами, дорожат каждым дюймом земли нашей родины, дорожат каждым евреем. Вот это мы и подразумеваем под названием "беспартийная организация": никакой дискриминации между братом и братом, между строителем и строителем"[654].

Родившиеся в первое десятилетие века, все они были достаточно взрослыми, чтобы понимать историческую роль Жаботинского — основателя Еврейского легиона, сражавшегося в его рядах, организатора обороны Иерусалима и узника Акры. Когда они были детьми, он был просто национальным героем. Ставши взрослыми, они следили за его общественной деятельностью, читали его каждую неделю, наблюдали его борьбу с выхолащиванием сионизма при помощи, британских отрицаний и социалистической идеологии — и он стал для них естественным, свободно избранным, политическим лидером, хотя и находившимся за 2 000 километров от них.

До мятежей 1936 года ЭЦЕЛ занимался своей программой обучения, посылал эмиссаров в Европу для приобретения оружия, жил в мире и сотрудничестве с "Хаганой" — они помогали друг другу. Мятежи создали новую ситуацию и новую дилемму. Привычка к "пассивной самообороне" господствовала не только в "Хагане", но и в ЭЦЕЛе. Руководство нашло рациональные резоны для "хавлага" ("сдержанность"). Конечно, не излишняя сдержанность, которая — к ужасу лейбористских лидеров — практиковалась в киббуцах, но сдержанность, исключающая все, что могло бы быть названо "возмездием" или "наступательной самообороной" против арабских атак. Бен-Гурион, конечно, говорил о вспышках против арабского "тыла", "возможно, оправданных с моральной точки зрения, но опасных для политической стратегии"[655].

Тем не менее, когда после первых нескольких дней еще несколько месяцев не было никаких приказов о том, как отвечать на эти атаки, члены обеих организаций забеспокоились и стали выражать неудовольствие, причем это неудовольствие разделяло и их руководство. Реакция ревизионистского движения была заметнее, но и среди лейбористов и даже их лидеров она проявлялась столь же серьезно. Это нашло свое гневное выражение в митингах политических комитетов Лейбористской партии. Оратор за оратором, в том числе и лидеры, такие как Голомб, Ицхак Табенкин, Залман Аронович и Шаул Меиров, подчеркивали, что катастрофические последствия "сдержанности" вызваны тем, что арабы сделали неизбежные выводы: евреи просто оцепенели от страха[656].

Голомб, хотя и предпочитал "сдержанность" (хавлага), сказал правлению Гистадрута, что даже британцы удивляются поведению этих людей, которые "разрешают себе быть убитыми"[657].

Во время дебатов то и дело раздавались спонтанные критические выступления членов обеих организаций. В нескольких случаях, когда возмездие следовало за особенно зверскими действиями арабских террористов — как убийство двух санитарок в Хайфе, которые шли на работу в госпиталь, или убийство молодой семьи прямо в их постелях, — со стороны лейбористских лидеров слышались слова одобрения, в том числе от Берла Кацнельсона, постоянно проповедовавшего сдержанность как добродетель.

Но и тут ненависть лейбористов к ревизионистам сыграла свою роль. Когда становилось известно, что неразрешенную атаку осуществили члены ЭЦЕЛа, на них набрасывалась газета "Давар". Если это делали члены "Хаганы", то все объяснялось как неизбежное последствие бездействия британцев, или просто не упоминалось. Не раз бывало, что после того, как "Давар" набрасывалась на бойцов ЭЦЕЛа, оказывалось что действовали члены "Хаганы". И тогда "Давар" умудрялась представить возмездие как естественный срыв.

Жаботинский приехал как сторонник "хавлаги". Его рассуждения удивляли его самого. Он продолжал надеяться, что британцы будут вынуждены признать необходимость еврейского воинского соединения и предпочитал, чтобы репрессивная политика была отложена до тех пор, пока не будет испробована эта идея. В меморандумах и письмах, которые он писал в то время, он настаивал, что пятитысячный еврейский отряд мог бы покончить с беспорядками в течение дней. Это, конечно, было так, но правдой было и то, что британцы не хотели покончить с беспорядками. Вероятно, разглядев ваучоповскую политику по отношению к террору, он понял, что все разговоры о том, как с ним покончить, были просто упражнением в размышлениях "что было бы, если бы". Второй его резон был реалистичным, хотя и спорным. Он опасался, что проявление насилия со стороны евреев приведет еврейских бойцов к конфликту с британскими солдатами. Это, говорил он, в высшей степени нежелательно. Таким же аргументом пользовались и лидеры Еврейского агентства. Но в то же время он понимал более насущные опасности, связанные с "хавлагой": укрепление арабской морали и ослабление морали еврейской. Во всяком случае, проблема эта его мучила, в чем он признавался в письмах к де Хаасу летом 1936 года.

И еще одно, в чем он признался позднее, было то самое субъективное рассуждение, которое привело его к ошибке — записи в Еврейский легион в 1917 году. Его мучила мысль, что несправедливо толкать своих последователей на путь, который опасен для жизни, а самому "сидеть в Лондоне в полной безопасности".

Но события 1936 года со своими скрытыми, далеко идущими политическими осложнениями заставили его решиться принять руководящую роль, которую он давно уже занимал в сердцах и умах подавляющего большинства членов ЭЦЕЛа. Решение его укрепилось из-за разговоров, ходивших в организации, что Техоми близок к тому, чтобы уступить постоянному напору Голомба и его коллег и вернуть ЭЦЕЛ в лоно "Хаганы", т. е. в орбиту ее дисциплины. Жаботинский знал, что в народе существует значительная оппозиция "хавлаге", поддерживаемая многими активистами-лейбористами. Но он знал по опыту, что в конце концов лейбористы подчинятся Вейцману, который, разумеется, никогда и не подумает отказаться от "хавлаги". К тому же Вейцмана поддерживал Бен-Гурион. И потому было бы безумием отказаться от возможностей контратаки, вновь вступив в "Хагану".

Он пригласил Техоми встретиться с ним в Париже 5 декабря 1936 года, с целью объяснить ему причины, по которым нельзя принимать требования Гистадрута, и свое решение принять всеобъемлющую ответственность за ЭЦЕЛ. Техоми, со своей стороны, убеждал его, что крайне желательны объединенные силы обороны. Жаботинский согласился, что это желательно, но подчеркнул, что они должны существовать в рамках объединенного национального руководства, представляющего еврейский народ и отвечающего за его оборону. Такое руководство должно быть избрано демократически, национальным конгрессом, в свою очередь избранным свободным голосованием. Во всяком случае, первый шаг должен быть сделан на конференции "круглого стола" между лидерами обеих сионистских организаций. До сих пор это отвергалось. Он готов продолжать — и продолжает — настаивать на этом перед сионистским руководством.

Техоми согласился, и между ними было заключено письменное соглашение, по которому Жаботинский наконец принимал всеобъемлющее руководство ЭЦЕЛом, а Техоми признавал его власть. В тексте соглашения имелись оговорки, по которым Жаботинский не мог вмешиваться в каждодневные операции ЭЦЕЛа; но окончательные политические решения и резолюции по внутренним спорам находились исключительно в руках

Жаботинского. Техуми вернулся в Палестину. Но он подписал соглашение с Жаботинским неохотно. И перед отъездом из Парижа он разослал приказы своим региональным командирам в Палестине немедленно сместить всех офицеров — бейтаровцев и ревизионистов, ведающих складами оружия и амуниции, которые были против соглашения с "Хаганой".

В феврале 1937 года поползли слухи о том, что Королевская комиссия собирается предложить раздел Палестины. Лидеры "Хаганы" изменили курс. Скоро появится еврейское государство, уверяли они, с объединенной армией. И спрашивали: зачем же ждать, пока ЭЦЕЛ сможет оказаться "в выигрышном положении?"

Техоми обсуждал соглашение с "Хаганой", когда Жаботинский находился в Южной Африке. Оно было одобрено неревизионистской частью правления ЭЦЕЛа. Рабби Берлин, посетивший Южную Африку, встретился там с Жаботинским и убеждал его дать согласие. По-видимому, он также привез послание от Берла Кацнельсона. Жаботинский категорически заявил ему, да и всем, кто виделся с ним в эти дни, что раздела Палестины не будет.

Шокированный поведением Техоми, он все-таки написал, уговаривая "не бросать созданное". Израэлю Рокаху, мэру Тель-Авива и важному члену "буржуазной группы", он написал длинное письмо, в котором речь шла об огромности требуемых уступок. Когда сионистское движение стоит перед беспрецедентными опасностями — "паритет, превращение в кантоны, или еще похуже" — и политика Еврейского агентства подозрительнее, чем когда-либо — разве это подходящее время для того, "чтобы передать Еврейскому агентству самое сильное и самое важное, чем мы владеем?"[658].

Все было бесполезно. Соглашение прошло быстро и было подписано 26 апреля.

Голомб в своем докладе правлению Гистадрута сообщал, что Техоми привел с собой в Хагану 1500 из 3000 считающихся членами ЭЦЕЛа. Цифра была сильно преувеличена. Истинная цифра была 1000 и через несколько месяцев Голомб признал перед правлением Гистадрута, что многие последователи Техоми вернулись в ЭЦЕЛ. Сам Техоми был горько разочарован. Через месяц после подписания соглашения он через председателя палестинской Новой сионистской организации попросил, чтобы Жаботинский его принял. Жаботинский отказался, коротко ответив, что Техоми предал его доверие[659].

В поисках командира взамен Техоми Жаботинский остановился на рекомендации Нового сионистского правления в Палестине; выбор пал на Роберта Биткера, новоприбывшего из Шанхая, где он возглавлял "Бейтар" и был командиром еврейского контингента в международных полицейских силах. После революции в России он сражался против большевиков во время гражданской войны.

Жаботинский также назначил "гражданское" управление реорганизованным ЭЦЕЛом. Тут все были или ревизионистами, или бейтаровцами. Он при этом подчеркнул, что позиция, которую он занял, совершенно личная и не имеет отношения к тому, что он президент Новой сионистской организации или глава "Бейтара" и Брит а-Хайял (ветеранская военная организация, действующая в основном в Польше). Что касается ЭЦЕЛа в целом, то не должно быть никаких отношений, открытых или скрытых, ни с "Бейтаром", ни с НСО, ни с какой либо другой организацией. Он может принимать членов любой партии или беспартийных, соблюдая все правила приема. С другой стороны, "Бейтар" должен рассматриваться как "подготовительная" к ЭЦЕЛу организация. Плугот Гийус (мобилизованные отряды), чья функция и состояла в том, чтобы защищать деревни, где они были дислоцированы, должны были рассматриваться как соединения ЭЦЕЛа. Инструкция Мифкаде[660] (новому военному руководству ЭЦЕЛа) заканчивалась немаловажным указанием на то, что в случае каких-либо споров "Зеэв", как он сам себя называл в инструкции, будет принимать решение.

ГЛАВА ДЕВЯНОСТО ЧЕТВЕРТАЯ

ДОКЛАД Королевской комиссии был опубликован в Лондоне 7 июля.

Жаботинский в это время находился в Александрии, в Египте, куда прибыл накануне, по дороге в Европу из Южной Африки, чтобы встретиться с лидерами своих организаций в Палестине. Копию телеграммы агентства Рейтер, содержавшей доклад, добыл для него Альберт Старосельский, член редколлегии египетской газеты. Жаботинский немедленно написал ответ, текст которого в ту же ночь был передан по телефону в иерусалимскую контору Еврейского телеграфного агентства, и, таким образом, ишув смог ознакомиться одновременно и с докладом, и с реакцией на него Жаботинского[661].

Ответ был составлен осторожно. Текст пестрел исправлениями. Главной рекомендацией доклада был уже ожидавшийся план раздела. Он предлагал для еврейского государства область в 4000 квадратных километров, менее, чем одну пятую часть Западной Палестины. Это была узкая прибрежная полоса от Рас-эль-Накура до точки в двадцати километрах к северу от Газы, вместе с Западной Галилеей. Он исключал Негев, передаваемый арабскому государству. Иерусалим оставался под британским мандатом вместе с коридором к побережью, включая Яффу и Вифлеем. Хотя Хайфа, Акра, Тверия и Цфат — "смешанные" города — входили в еврейское государство, они "временно" оставались под британским мандатом. Единственным городом, безоговорочно входящим в еврейское государство, был Тель-Авив.

Выступая вечером на митинге перед переполненным залом театра Альгамбры, Жаботинский отозвался о докладе как о несерьезном документе, а о плане раздела — что он "никогда не подымется с земли". Тут он применил типичное идишистское выражение: ништ гештойген, ништ гефлойген. Выступал он на французском языке. И с безошибочной уверенностью сказал, что хотя британское правительство и приняло немедленно этот план[662] и даже если оно пропустит его через все фазы конституционного принятия, запланированный раздел осуществлен не будет. Единственный позитивный элемент в этом плане, заявил он, — это то, что Британия, после всех лет отказа, признала, что еврейское государство должно быть создано.

Тем не менее с деталями плана придется бороться, чтобы люди поняли его несправедливость и абсурдность. Когда план похоронят (в чем Жаботинский не сомневался), необходимо, чтобы альтернативное решение — сионистское решение — было представлено: "Десятилетний план", приготовленный НСО, который, среди прочего, включал и иммиграцию 1.500.000 евреев из Восточной Европы.

Из Египта Жаботинский вернулся в Англию, чтобы начать кампанию против раздела. Атмосфера в Британии не благоприятствовала плану. Вскоре стало ясно, что внутренняя реакция многих политиков негативна, но им противостояла тяжелая артиллерия правительства, и Жаботинский неутомимо снабжал их новой амуницией. 13 июля, через три дня после возвращения в Лондон, вооружившись примитивной картой Палестины по обе стороны Иордана, с цифрами предполагаемой плотности населения, он обратился к митингу членов нижней палаты парламента.

Людям, которым надо было сберечь миллионы, он сказал: раздел "будет менее, чем каплей в общем океане еврейских несчастий и земельного голода. Это будет означать конец гуманного* сионизма". Видимо, для облегчения проблемы комиссия ввела в свой доклад удивительный элемент: арабы, проживающие в регионе, отведенном для еврейской "черты оседлости", как назвал его Жаботинский, должны будут оттуда выселиться. Он выразил категорическое неприятие этой идеи. Он указал, что комиссия описывала его как "экстремиста". Фактически он куда менее радикален, чем комиссия. В еврейском государстве он предполагал среднюю плотность населения 100 человек на квадратный километр; таким образом места хватит (учитывая существующие условия) и для миллиона арабов, живущих там теперь, и для миллиона их потомков, и для пяти-шести миллионов евреев — и для мира.

"Они могут называть меня экстремистом, но во всяком случае, мне и в голову не приходило попросить арабов, живущих в еврейском государстве, чтобы они эмигрировали. Это был бы опаснейший прецедент, очень вредный для еврейских интересов в диаспоре… этот "переселенческий" бизнес — пустые разговоры".

Так же резко он критиковал уверенность комиссии, что раздел принесет мир, и указывал на абсурдность предложения, выдвинутого некоторыми евреями — в том числе Бен-Гурионом, — что предполагаемое еврейское государство послужит чем-то вроде нового "Пьемонта" (Пьемонт в девятнадцатом веке в борьбе за объединение Италии послужил как бы трамплином). Он процитировал этих оптимистов:

"Это будет еврейский Пьемонт, мечтают они, после этого пойдут Тоскана, Ломбардия и т. д". Я в это не верю: эта "черта оседлости" никогда не станет Пьемонтом. Военная экспансия для нас будет совершенно невозможной… и мирное проникновение тоже не имеет серьезных шансов, — сегодня ни одна нация не позволит мирного проникновения в свои государства, особенно евреям, сверх очень низкого разрешенного количества. Так что мечтать о Пьемонте не приходится, но это неизбежно. Прежде всего психологически неизбежно: ни один еврей, которому придется поддержать эту схему, не может на самом деле отказаться от Иерусалима, от Хеврона, от земли Гилеад на востоке Иордана. Во-вторых, таким же неизбежным — но значительно серьезнее — будет арабский ирредентизм, который пожелает возвратить себе "черту оседлости"… А с другой стороны, комиссия и правительство открыто поощряют будущее арабское государство присоединиться к будущей арабской федерации, чтобы маленькое государство было окружено более или менее однородной массой алчных аппетитов десятимиллионной силы. Я сказал "однородной"; они могут отличаться во многом, но от них можно ожидать согласия по одному пункту: Набатейский виноградник должен быть захвачен.

Как может эта "черта оседлости" быть стратегически защищена против любой серьезной агрессии? Большая ее часть — низина, тогда как арабы резервировали для себя все холмы. Можно поместить на арабских холмах орудия в пятнадцати милях от Тель-Авива и в двадцати милях от Хайфы; за несколько часов эти города будут разрушены, гавани станут бесполезными и большая часть низины захвачена, каково бы ни было мужество ее защитников".

Он заключил свой уничтожающий анализ доклада критикой торопливости, с которой британское правительство готовилось прогнать этот план через парламент[663] и даже через перманентную мандатную комиссию Лиги Наций. Он обратился к членам парламента с просьбой помочь отложить рассмотрение плана в парламенте.

Пожалуй, важнее стало его обращение через три дня (16 июля) к Уинстону Черчиллю. Леди Вайолет Бонхам-Картер (дочь Герберта Асквита, премьер-министра во время Первой мировой войны), которая не пошла по стопам своего отца, оппозиционно настроенного к сионизму, сказала Жаботинскому, что Черчилль еще не решил, выступать ли ему в дебатах Палаты общин. Жаботинский тогда написал Черчиллю:

"Это письмо — попытка уговорить Вас вмешаться. Для меня как еврея, — а даже мои противники признают, что я представляю чувства еврейских масс, — Вы являетесь одним из очень ограниченного внутреннего круга британских государственных деятелей, ответственных за рождение идеи еврейской республики между 1917 и 1922 гг., и мы надеемся, что Вы будете защищать ее теперь, когда ей так опасно угрожают, и были бы глубоко разочарованы, если бы Ваш голос не был услышан.

Записка[664], которую я прилагаю, выражает, я уверен, чувства, которые разделяют мои соплеменники-евреи во всем мире. Может быть, не все они еще поняли до конца каждый из пунктов, изложенных в моей записке, — они мало знают о плотности населения, о безводном хозяйстве или, особенно, о военных аспектах ситуации. Но нет сомнения, что они прежде всего хотят места для колонизации, а Святая земля есть святая земля; но, как они постепенно понимают, этот раздел остужает все их надежды, и их оппозиция плану кристаллизуется. Но самое худшее во всем этом то, что у нас нет времени даже для того, чтобы изложить наше дело. Я надеюсь, что его изложат наши друзья, и в первую очередь Вы. Если я могу пригодиться, — закончил он, — пожалуйста, позвольте мне увидеть Вас до следующей среды. Я могу приехать в Чартвел, если нужно"[665].

Они встретились в следующую среду (21 июля) перед парламентскими дебатами; беседа продолжалась час — и результаты были отличными. Черчилль выступил с сильнейшей подробной критикой плана, потребовал, чтобы все действия, основанные на нем, были отложены и чтобы правительство, прежде чем представлять подробный план парламенту, получило одобрение Лиги Наций. Его предложение приняли: парламент отказал правительству в одобрении, которого оно просило.

Сравнение записки Жаботинского Черчиллю и его меморандума с речью Черчилля в Палате общин и с тем, что он позднее написал в своей книге "Шаг за шагом" (1936–1939), показывает, до какой степени Черчилль идентифицировался с изложением дела, сделанным Жаботинским. В общем, были все основания для утверждения Жаботинского, сделанного в письме к Хаскелю (23 июля): "Без излишней гордости могу сказать, что провалу плана раздела в Палате общин в значительной степени помог наш собственный труд"[666].

Но и тогда он не сложил руки и через два дня после дебатов выступил на другом митинге Палаты общин, на этот раз перед Палестинским парламентским комитетом. Здесь он опять объяснял, что план раздела просто неприложим. Предстояло оказать влияние на постоянную мандатную комиссию: это был следующий шаг. Заседание комиссии должно было быть в августе, и несколько недель делегация НСО работала в Женеве: Акции, Шехтман и Гарри Леви. Жаботинский оставил на них дипломатическую работу, снабдив их только необходимыми письмами и меморандумами. Когда его спрашивали, почему он сам не участвует в дипломатической операции, то получали странный ответ, его вспоминает Шехтман: "Знаете, я не гожусь на такие дела. Я как кран с горячей водой во второстепенной гостинице: когда его открываешь, то десять минут идет холодная, потом теплая еще на десять минут, и только тогда, если у вас хватило терпения, она становится по настоящему горячей. Так и я. Я начинаю согреваться только через полчаса, когда у "гоя", с которым я разговариваю, остается для меня не более получаса. Нет, mes jeunes amis, вы как-то гораздо прямее и быстрее меня, и я полностью на вас полагаюсь".

Шехтман продолжает: "Это, конечно, одна из тех пренебрежительных легенд, которые Жаботинский любил о себе распускать. Не раз пишущий эти строки имел честь присутствовать на встречах Жаботинского с государственными деятелями, и никогда не было ни малейшего следа "медлительности" или монополизирования речи. Через двадцать минут беседы с Жаботинским (который говорил тринадцать минут) и министром иностранных дел Польши полковником Беком последний сказал своему начальнику кабинета графу Михаэлю Любинскому, что за эти тринадцать минут он узнал о сионизме и Палестине "больше, чем мог бы узнать от любого другого политического деятеля за тринадцать часов. Г-н Жаботинский обладает несравненным даром ясных и убедительных представлений"[667].

Впоследствии он не поскупился на похвалы своим молодым коллегам за выполненную в Женеве миссию. В следующем году, выступая в Кейптауне, он сказал своей аудитории, что "способные молодые дипломаты из Новой сионистской организации, возглавляемые д-ром Акцином и д-ром Шехтманом, получили возможность использовать свои способности в полном объеме после разрыва со старой Сионистской организацией. Успешные контакты были установлены с иностранными государствами[668].

Когда постоянная мандатная комиссия закончила обсуждать выдвинутый план, ее рекомендации не предвещали ничего хорошего для предложения о разделе. Правда, Ормсби-Гор, выступавший от британского правительства, фактически пригрозил им: Англия, сказал он, "не может сохранять мандат. Если вы вынудите нас его сохранить, мы будем вынуждены заставить евреев заплатить"[669]. Попытки найти общую основу для предложений НСО, отвергающих раздел; старой Сионистской организации, принимающей с определенными условиями и британскими требованиями только частичного суверенитета в разделенном государстве, превратились в "такую визжащую оргию непримиримых диссонансов, что еще и сегодня невозможно привести ее к гармонии. Но погодите, это только начало"[670].

В конце концов комиссия действительно не поддержала план раздела, как надеялось сионистское руководство, но и не оправдала ожиданий Жаботинского. Он надеялся, что комиссия, увидев полную невозможность реализации плана, поддержит позицию НСО. Но это было бы уже слишком; комиссия, очевидно, не захотела обижать британцев, но и поддержать план не захотела тоже. Поэтому она раскритиковала Лондон за непоследовательность и недостаточную твердость и, явно игнорируя тот факт, что Британия уже поддержала план раздела, заявила: было бы желательно, чтобы Британия "рассмотрела план раздела".

Жаботинский никогда не колебался в своем пренебрежительном неприятии этого плана и его шансов на успех; и когда женевская страница была перевернута, он написал Хаскелю: "Все это продлится год или около того"[671].

Шум, поднятый вокруг плана, заслонил собой некоторые важные разоблачения, содержавшиеся в докладе. Жаботинский в меморандуме НСО постоянной мандатной комиссии обратил на них внимание. Комиссия Пиля поддержала "многие, давно оспариваемые сионистские принципы", написал он. Комиссия подтвердила самые основные доводы ревизионистов — интерпретацию мандата, британских обязательств и британского предательства его смысла. Он перечислил в меморандуме все, что признала королевская комиссия, и суммировал наиболее важное; при этом он представил в сжатой форме важнейшие утверждения сионистов в их истинном, справедливом свете:

"Эти признания, — писал он, — покрывают практически все еврейские заявления, которые мандатное правительство годами третировало как "экстремизм". Еврейское государство как конечная цель, Заиорданье как часть первоначального обещания, еврейские войска для защиты еврейских поселений, реформирование гражданской службы, защитительные тарифы, геологическое наблюдение по обе стороны Иордана, заверение, что пригодной для обработки земли гораздо больше, чем думали "эксперты", — словом, вся ревизионистская программа. И может быть, самое главное, самое первостепенное и самое высшее во всем этом — то, что комиссия допускает, если это станет необходимым по правовым и государственным причинам, возможность создания еврейского государства внутри определенного региона; таким образом, оказывается возможным не принимать в расчет возражения тех 300.000 арабов, которые могут жить в этом регионе, и даже подразумевать их перемещение. Мы, евреи, как уже подчеркивалось, решительно возражаем против предложения о "перемещении", но надо отметить раз навсегда, что Королевская комиссия признала главный принцип всех колонизаций: протесты местного национализма, вполне уважаемого, не должны парализовать великое гуманное предприятие социального улучшения, влияющего на жизнь миллионов и на благополучие нескольких стран. Но если принцип признан и оппозиция 300.000 арабов может и должна не приниматься в расчет, почему нельзя не принять в расчет оппозицию 900.000, если речь идет о спасении всей еврейской расы? В частности, почему 300.000 бедуинов Заиорданья разрешается не развивать страну, в три раза большую, чем Западная Палестина, страну, с точки зрения арабов лишенную национальных и религиозных ассоциаций, и в которой евреи (никто в этом не сомневается) могли бы одержать большой успех в массовой колонизации[672].

Довольно забавно, что Королевская комиссия, признавшая все эти пункты, что полностью оправдывало многолетние требования Жаботинского, все еще определяла его как экстремиста. Члены комиссии, может быть, не понимали, что только за то, что он предъявил все эти требования, призывая британское правительство выполнять свои обязательства, он и был выслан из своей страны в предшествующие восемь лет и что именно из-за предъявления этих требований им пришлось выслушивать его свидетельские показания в Лондоне, а не в Иерусалиме.

Среди всех высказываний представителей сионистского истеблишмента по поводу доклада Королевской комиссии не найдешь указаний, что они поняли: исторические изыскания Королевской комиссии фактически являются их суждением о самих себе. Следуя шаг за шагом за британским отходом от мандата, шло их собственное отступление от цели сионизма — вплоть до 1931 года. После того как Вейцман вызывающе отбросил идею еврейского большинства, они достигли самой низшей точки соответствия, произнеся приговор идее еврейского государства. Вейцман почти поклялся шести членам Королевской комиссии — к их нескрываемому удивлению, — что евреи, если им дадут равноправие, никогда, даже став численно большинством, не будут требовать создания еврейского государства, а Бен-Гурион высмеял государство как зло, которого надо остерегаться.

Без сомнения, и Вейцман и Бен-Гурион были поражены, когда оказалось, что комиссия трезво подтверждала и оправдывала требования, оценки и анализы, за которые Жаботинский боролся годами, а они отрицали, опровергали и старались разбить, за которые они высмеивали его и обливали помоями. Но нет и следа, чтобы они сделали какие-то выводы из этого катаклизма.

Они быстро оправились от шока — и тут произошло чудо. Они приняли еврейское государство в том отощавшем и искромсанном виде, в каком оно предстало перед ними, — и сделали это с радостным энтузиазмом: они обещали использовать его возможности полностью и потом, кроме того, расширить его территорию. Бен-Гурион говорил о маленьком государстве, которое станет еврейским Пьемонтом, отбрасывая в сторону почти несомненную уверенность, что для этого придется вести войну. Вейцман тоже был уверен, что оно будет расширяться. Моше Черток в своем дневнике вспоминает, что в его присутствии Вейцман сказал верховному комиссару: "Он верит и не сомневается, что если даже план раздела будет принят, мы в свое время расширимся на всю страну и он видит [в разделе] только соглашение на двадцать пять — тридцать лет".

Дата этой записи говорит о многом: 14 марта 1937 года, почти за четыре месяца до того, как доклад комиссии был опубликован. Тогда и еще позднее ходили слухи о том, что сам Вейцман породил этот план. Вейцман отрицал это, и нет доказательств противного. Эту мысль впервые осторожно высказал профессор Реджинальд Коупленд, член комиссии, в последний день, когда Вейцман давал свои свидетельские показания. Вейцман рассказал о предложении своим наперсникам и правлению Сионистской организации. Потом было несколько его встреч с Коуплендом. Вскоре стало ясно, что он готов принять эту идею. Уже 18 февраля в письме к Эмери он уже не сомневался: "Чем больше я думаю о ситуации, тем сильнее верю, что нет другого выхода из тупика, который был создан"[673].

Важно и то, как представлял себе Вейцман иммиграцию, какой он желал в разделенном государстве. Он сказал Вайчопу, что, по его мнению, отведенной после раздела площади будет достаточно, чтобы устраивать пятьдесят — шестьдесят тысяч иммигрантов в год[674]

Яснее понять диаметральную противоположность отношения Жаботинского и Вейцмана к проблеме иммиграции можно из доклада британского посла в Риме сэра Эрика Драммонда о его беседе с Вейцманом в 1934 году. "Вейцман… объяснил мне, что его очень беспокоит наплыв немецких евреев в Палестину. Они не являются вполне удовлетворительным элементом, и их было трудно абсорбировать. С другой стороны, все еще были сотни и тысячи таких евреев, которые нашли убежище во Франции, Польше и Чехословакии. При нынешней безработице в этих странах, естественно, приезд этих евреев не понравился, поэтому усилились антисемитские чувства; но он не видит, как можно впустить их в Палестину в таком количестве"[675].

На Сионистском конгрессе в августе 1937 года он ругал иммигрантов, пускающихся в спекуляции землей и порождающих нездоровую экономику. "Даже те, кто обычно соглашался с его взглядами, почувствовали, что он зашел слишком далеко", — писал Берл Локер, один из ближайших к Вейцману лейбористских лидеров. После заседания Вейцман с несколькими друзьями отправился в гости к Шмарьяу Левину. Дебаты, конечно, продолжались, и Вейцман опять заговорил об опасностях спекуляции землей и развитии нездоровой экономики. Внезапно Шмарьяу Левин воскликнул: "Хаим, пожалей евреев, дай им сначала приехать и набраться сил. Остальное придет потом", — и Хаим замолчал"[676].

Его личное отношение к еврейским массам Восточной Европы тоже находило странное выражение. В феврале 1936 года его друг и горячий сторонник Мордехай Шенхаби, член киббуца Мишмар а-Эмек, написал Вейцману, что он озабочен серьезным положением восточноевропейского еврейства и предлагает Вейцману посетить Польшу, чтобы ободрить там еврейские массы. Вейцман тогда в Польшу не поехал, да и потом, во все годы бедственного положения восточноевропейского еврейства, Вейцман не нанес еврейским массам ни одного визита.

В длинных дебатах, предшествовавших публикации доклада, появилась большинство Лейбористской партии согласились с планом, — хотя отчаянно спорил Берл Кацнельсон и другие. Сильна была оппозиция и среди других партий, входящих в движение, — вся "Мизрахи", немало лидеров Общего сионизма, как Усышкин, Стивен Вайс, Аба Гиллель Сильвер, так же как Меир Гроссман. В это время Вейцман продолжал свои неофициальные беседы и с Коупландом, а может быть, и с другими членами комиссии, и с государственными людьми. С Ормсби-Гором он обсуждал желательные при разделе размеры будущего государства. После разговора с ним 13 июня он, по просьбе Гора, представил в деталях адекватный план раздела, каким он его себе представлял. Из своих разговоров с Коуплендом он, по-видимому, извлек уверенность, что понимает замыслы Королевской комиссии. Собственные его предложения базировались, разумеется, на ее плане[677].

Территория, утверждал Вейцман, должна включать всю Галилею, в том числе и область Бейсана, прибрежную равнину от Рас-эль-Накура до точки севернее Газы; она должна иметь стратегически обороняемую границу на востоке равнины. (Это не могло быть сделано без западных высот Самарии, нависающих над равниной.) Кроме того, граница между Западной Палестиной и Заиорданьем должна быть исправлена так, чтобы она включала сооружения рутенберговской электрической компании и их окрестности в еврейское государство. Хайфу он включил в государство, но позволял британцам выполнять требования своей армии, флота и военно-воздушных сил. Он принимал идею оставить Иерусалим Британии, но предлагал "найти способ предоставить еврейским кварталам политическую связь с еврейским государством". Он соглашался оставить Негев под британским контролем, но он должен быть "открыт для развития и еврейских поселений".

Все это он назвал "минимальными требованиями для еврейского государства".

Тогда Королевская комиссия представила свой план — и превратила вейцмановские "минимальные требования" в ничто. Тут надо прибавить, что в территориальном смысле даже здания рутенберговской электрической компании на Иордане и заводы поташа на Мертвом море должны были войти в арабское государство — сразу. Никакой стратегически защищаемой границы на востоке равнины не предоставлялось. К тому же еврейское государство должно было выплачивать проектируемому арабскому государству ежегодную субсидию.

Первая реакция Вейцмана и его ближайших коллег и наперсников был шок; все они с горечью говорили о заявлении британского правительства, которое приняло план, да еще и втерло в рану свою собственную мерку соли: в ближайшие восемь месяцев будет выдано только 8000 иммиграционных сертификатов. Особенно воинственно настроен был Бен-Гурион. За первичный план, сказал он, он был готов отдать жизнь, но против новой схемы надо бороться. Британское правительство "не получит Хайфы и Иерусалима с помощью таких грязных трюков"; они могут вернуть мандат в Лигу Наций или им придется бороться. Тем не менее в заключение он сказал, что не будет делать ничего против воли Вейцмана[678].

Казалось, наступил сезон признаний и исповедей. В письме к Ормсби-Гору от 4 июля, за три дня до опубликования доклада Королевской комиссии, Вейцман жестоко раскритиковал британскую политику. Толчком к этому послужила ссора между Вейцманом и Ормсби-Гором по, сказали бы мы, технической причине. Вейцман попросил Ормсби-Гора как министра колоний дать ему заранее экземпляр доклада Королевской комиссии — вполне естественная просьба, учитывая официальную позицию Вейцмана. Гор ему отказал — и тут Вейцман сказал ему кое-что по поводу почти двадцатилетия своих отношений с британским правительством:

"Последние двадцать лет, и особенно последние два года, с тех пор как меня снова выбрали президентом Еврейского агентства, у меня были широкие возможности наблюдать отношение палестинской администрации к нам и к мандату; мой собственный опыт вынудил меня убедиться, что мандат вряд ли имел какие-либо шансы в Палестине и что теперь, как и в прошлом, он сознательно или бессознательно подрывался теми, кто призван был его выполнять… Но обвинять за это надо не мандат, а людей, которые им управляли".

Он обвинил палестинскую администрацию в том, что она сознательно создала ситуацию, при которой Королевской комиссии не оставалось ничего другого, кроме того, чтобы вынести приговор мандату. Он написал характеристику администрации:

"Полное бездействие, паралич правительства, капитуляция перед преступлением; деморализация государственной службы… неспособность защищать жизнь и имущество законопослушных граждан, как евреев, так и арабов; короче говоря, условия, немыслимые в любой другой части Британской империи. Все эти вещи в своем большинстве приходятся на время Вашей службы. Мы напрасно обращались к Вам с просьбой восстановить власть в Палестине. Почти год тому назад, когда Ваучоп беспричинно вывел на палестинскую сцену арабских королей, я обращал Ваше внимание на серьезную опасность этой меры".

Он обвинял Ваучопа в том, что именно ему "удалось" сорвать попытку британского правительства применить политику сильной руки в Палестине и превратить ее в дорогостоящий фарс: "Режим Ваучопа продолжается, причиняя нам неописуемый вред и не делая чести британскому правительству. Муфтий все еще на свободе, и администрация потакает ему; на глазах у нее он сейчас путешествует, организуя вооруженное сопротивление предстоящим рекомендациям Королевской комиссии и нанимая помощь деструктивных элементов в соседних странах. Арабские короли снова мобилизованы с целью произвести впечатление на правительство Его Величества и особенно на министерство иностранных дел жупелом пан-исламизма и силой арабского национального движения — движения незрелого, грубого, которое старается вызвать ненависть к британцам и евреям, смотрит на Муссолини и Гитлера как на героев и поддерживается итальянскими деньгами, — Вы все это знаете и все-таки разрешаете всему этому продолжаться".

За четыре дня до этого письма Вейцман написал очень резкое письмо Ваучопу по поводу его доклада Лиге Наций о беспорядках — доклада, "сделанного с целью создать впечатление, что они в значительной степени были вызваны серией нападений евреев на арабов", и в котором не было ни слова похвалы "за ту сдержанность, которую проявили евреи за долгие месяцы арабских нападений на них". И Ормсби-Гору он написал: "отчет, представленный Лиге о беспорядках, — это последнее звено в длинной цепи помех и несправедливости".

"Большинство этих вещей я переносил молча. Я защищал британскую администрацию перед моим собственным народом на публичных митингах, на конгрессах, во всех частях света, нередко вопреки тому, что я знал, но неизменно к моему собственном ущербу… но это сотрудничество оставалось односторонним — это была невостребованная любовь"[679].

Больше писем в этом духе Ормсби-Гору не было, и вскоре в письмах Вейцмана зазвучал прежний дружеский тон. Еврейской публике он ничего не сказал о своих обвинениях и личных признаниях. Но в тот же день, когда он писал Ормсби-Гору, он написал своему другу о "ссорах" с Ваучопом и Ормсби-Гором и добавил: "Боюсь, за этими ссорами последуют новые, потому что "червяк повернулся", и я больше не могу выдержать лицемерие и ханжество о Палестине, и тут пойдет прямой разговор"[680].

ГЛАВА ДЕВЯНОСТО ПЯТАЯ

"У МЕНЯ в голове одиннадцать романов, — сказал Жаботинский автору этой книги в Александрии в июле 1937 года, — но кто знает, будет ли у меня когда-нибудь время их написать". И в самом деле, при усиливающихся еврейских страданиях в Европе, при продолжающихся арабских неистовствах в Палестине, да еще при том, что он сам вмешался в проблему еврейской обороны, — не говоря уже о бесконечной борьбе с английской политикой, — все это занимало все больше и больше времени, энергии, и он так и не нашел возможности вернуться в мир художественной литературы. Он только недавно переработал и окончательно оформил свой последний роман, изданный отдельной книгой в 1936 году. В нем он бросил взгляд, ностальгический и печальный, на Одессу своих юных лет, любимый город, где он родился, "веселую столицу Черноморья" в те времена. Тут он приподнял уголок завесы над еврейской жизнью в Одессе в начале столетия. Части этой книги он опубликовал тремя годами раньше, в "Рассвете", одна глава была утрачена и восстановлена. Теперь, в полном виде, роман появился книгой в Париже.

Эта история происходит во время русской весны, в его собственные двадцатые годы и в первые годы столетия. Стиль легкий, даже напоминающий юного Жаботинского, он тронут характерным для него юмором, но в целом это серьезная и в конце концов трагическая повесть. Называется она "Пятеро" и рассказывает истории пяти членов семьи Мильгром, двух дочерей и трех сыновей, причем каждая история отражает распад еврейской семьи, завороженной пением сирен ассимиляции[681].

Это роман о страсти и о страстях, прежде всего о глубокой и заблуждающейся страсти героини Маруси, а в колеблющейся основе лежит напряжение, иногда ощутимое, иногда затушеванное, биографии Жаботинского. Написан роман от первого лица, хотя нередко сложным путем читателя отвлекают от подозрений, что перед ним автобиография. Он вводит читателя в курс дела. 'Часть их приключений, — "признается" рассказчик, — прошла у меня на глазах; остальное, если понадобится, расскажу понаслышке или досочиню по догадке".

Но в одном он уверен: "те пятеро мне запомнились не случайно и не потому, что Марусю и Сережу я очень любил, и еще больше — их легкомысленную, мудрую, многострадальную мать, — а потому, что на этой семье, как на классном примере из учебника, действительно свела с нами счеты — и добрые и злые — вся предшествовавшая эпоха еврейского обрусения".

Маруся, необычайно красивая, чрезвычайно умная, щедрая на "знаки милости", — но только "до сих пор и не дальше" (так она говорит рассказчику), — которая бросает своего романтического христианского возлюбленного в последний момент; Маруся, рыжая, добрая ("лучше Маруси я не встречал девушек на свете, — говорит рассказчик. — Не могу ее забыть"). О Марусе он — здесь "он", безусловно, сам Жаботинский, — делает такое признание:

"…Уже меня упрекали, что во всех моих, между делом, налетах в беллетристику так ли иначе всегда выступает она, ее нрав, ее необычные правила сердечной жизни, ее красные волосы.

Ничего не могу сделать. Глядя на нее как-то из угла в их гостиной, вдруг я вспомнил слово Энрико Ферри не помню о ком, слышанное в Риме на лекции: che bella pianta umana — прекрасный росток человеческий".

Был ли это просто портрет идеальной женщины, который он сам написал, как портрет Элиноар/Далилы в "Самсоне"? Или была на свете реальная женщина, вроде Беллы Берлин, веселой, рыжей, любившей Жаботинского безнадежно, буквально до безумия, — на чью любовь, каковы бы ни были его чувства, он не мог ответить, потому что был несвободен?

После цитаты из Ферри он говорит: "тогда я еще не знал, какой воистину прекрасный ["росток человеческий"], сколько стали под ее бархатом".

Эту необычную фразу — о стали под бархатом — он употребил в частном письме, выражая восхищение и любовь к Ане, своей жене.

Жизнь Маруси заканчивается трагедией "странным, страшным и возвышенным образом". После разрыва со своим христианским возлюбленным, моряком, она отступает и выходит замуж за доброго, но обыкновенного еврея-фармацевта. Кажется, она вполне счастлива с ним и с их ребенком; и умирает от пожара в доме, после того, как выбросила ребенка в безопасное место — и сама заперлась на ключ.

И в Сереже, старшем сыне (вероятно, списанном с реального человека), есть некий отзвук жизни Жаботинского. В "Повести моих дней" он вспоминает, что никогда не любил "хороших учеников" и предпочитал им "буйных".

Сережа конечно экстремальный представитель этого вида, блистательный поэтический характер; вместе с Марусей сочиняет стишки о каждом появлявшемся в доме, от членов семьи до последнего из Марусиных поклонников, резвящийся озорник, который может ни с того, ни с сего встать посреди проезжей дороги и управлять движением; добрый разбойник, который организует ограбление двух своих дядей; который так никогда и не образумится, который говорит о себе:

"Я ведь пропаду. Я не прилажен для жизни. Это дико звучит, когда речь идет о человеке, сплошь усеянном, как я, полуталантами: и на рояле, и карандашом, и стихотвор, и острослов, и что хотите…Я у кого-то [из адвокатов] и состою помощником — даже где-то записал, у кого именно. Ничего не выйдет, не могу я работать. Даже легкой работы не выношу… для игры я целый день вам пудовые мешки буду таскать; но если это не игра, если "нужно" — не могу".

Это те двое, которых рассказчик "любил". Другие трое — мечтатель Марко, погибший в нелепой попытке прийти на помощь; Лика, тоже красавица, но далекая и лишенная грации, которая увлеклась левым, модным в те дни движением; и Торик, оппортунист, который в самом деле становится христианином — по расчету.

Картина, таким образом, полна, рассказ течет увлекательно, характеристики обрисованы четко, случайные события и диалоги — остроумны и изобретательны. Талант Жаботинского-романиста не потускнел.

Именно тогда, среди океана тревог, который все углублялся, Жаботинский засел за эссе, в котором сделал тщательный анализ интеллектуального и духовного климата своей жизни — как представителя мира и особенно Европы. Здесь снова слышалась сильная нота ностальгии — не в излияниях, а в рациональном анализе века, умершего перед лицом реальностей настоящего. Несомненно сквозь все его раздумья, в постоянном интеллектуальном противопоставлении своему литературному багажу слышится глубокое недовольство всем миром вообще, или, как он это сказал, веком, эрой. Он знал, что существует целое поколение таких, как он, "старое поколение", влюбленное в девятнадцатый век. Конечно, он был очень молод, когда девятнадцатый век закончился, по крайней мере в русской истории — в 1905 году. Но конечно же, он наслаждался культурой и духом этого века, и его охватывала не только сентиментальная ностальгия, но и острое чувство контраста с уродством двадцатого.

Девятнадцатый век имел собственный образ, писал он, ясный и особенный. С самого рождения и до конца, в Европе и в России, он вращался вокруг одной главной оси. "Для моего поколения, чтобы вызвать образ этого века, достаточно назвать имена Гарибальди, Линкольна, Мицкевича, Гейне, Гюго, Леопарди, Ницше, Ибсена, Уитмена, Лассаля, Жореса и даже Маркса — таким, каким он нам казался в те дни. Вы можете прибавить еще имена — не существует двух одинаковых, — но все имеют нечто общее между собой; каждый из них зажег огонь, каждый возбудитель и каждый освободитель; каждый из них работал и трудился по-своему — так что самый небольшой из них, случайно увидев себя в зеркале, должен был бы склоняться вперед и восклицать: "Мое почтенье, Ваше высочество!"

Может быть, то было эхо его сердца собственному выражению: "Каждый человек — король".

Как бы то ни было, он давал другое определение идее века: "В жизни две главные силы: тяжкий труд и игра".

"Голодный младенец в люльке, в минуту, когда добивается цели своего плача, — а это и есть его тяжкая работа, — и накормлен, начинает издавать радостные звуки, поворачиваться в разные стороны, махать руками и ногами, — он играет. Центральной идеей девятнадцатого века было то, что человек инстинктивно тянется к "игре", к приключениям и роскоши, к тем вещам, которые он делает не потому, что он должен, а по собственной свободной воле — как человек, который взобрался на Маттерхорн не по особым причинам, а "просто так", чтобы, даже если он сломает руку или ногу, добраться до вершины Маттерхорна.

Отсюда любовь к политической свободе, типичная для девятнадцатого века. Коренится она в глубокой вере в "игру". Воздайте честь игре, посторонитесь перед играющими. Ослабьте вожжи, ободряйте робеющих, зажигайте остывшие сердца, — дабы каждое человеческое стремление могло найти собственную дорогу к тому, чтобы оно сбылось.

Этот век был готов принимать дисциплину только для специальных целей, исключительных обстоятельств и особых моментов, когда крайняя необходимость требует немедленных решений, — словом, как горькое лекарство, которое принимать надо не ежедневно, а в определенный момент, если такой момент случится. Но дисциплина как личный элемент в жизни общины или государства, всеобъемлющая и неизменная атмосфера — сыны девятнадцатого века не могли бы даже вообразить себе такого, даже в ночном кошмаре. Сообща они не сразу соглашались с правительством — только с оговорками".

Он продолжал, подступая к объяснению своей позиции в величайшем споре двадцатого века:

"Контроль государства должен быть похож на перила на лестнице. Если человек спотыкается, он может за них ухватиться — для этого, безусловно, перила и существуют. Но нет нужды хвататься за них на каждом шагу. Полицейский хорош и полезен, когда стоит на углу или отвечает на призыв по тревоге. Нигде больше, и не чаще, и не в другой ипостаси или форме. Идеальное государство девятнадцатого века можно определить так: "минимальное" государство, или, точнее, умеренная анархия.

Я не знаю, слышал ли кто выражение "тоталитарное государство" в девятнадцатом веке; во всяком случае, я его в юности не слышал. Сын девятнадцатого века, наверное, даже представить себе не мог бы что-то более отвратительное, чем запах государственного контроля на каждом углу…

Даже социалисты девятнадцатого века, — вспоминает он, — испытывали то же чувство. Подсознательно они представляли себе политический порядок в социалистическом государстве как самый либеральный режим и сердито, хотя и наивно, отрицали, что социализм означает отказ от гражданских свобод. В действительности они этого вопроса не касались. В основном, за исключением некоторых интеллектуалов, они были сосредоточены на ликвидации бедности и других гуманитарных вопросах, а вовсе не на установлении правил управления экономикой".

Он описывал первую треть двадцатого века как "хронологически чужую территорию", где общество было покорено полицейским государственным режимом. "Но что еще хуже, так это дружелюбный прием, оказанный временем, улыбчивая готовность принять этот режим не только без жалоб, но с восторгом. Что-то драгоценное было погашено в человеческой душе.

И здесь, — продолжал он, — интересный признак [времени]. Нет кандидата на лавры гения. Это не значит, что гениев не существует, — это значит, что признание человека гением оставлено следующим поколениям. В прошлом это считалось долгом современного поколения: произвести кандидатов на лавры гения и окружить их восхищением и изумлением. Сейчас ничего подобного не существует ни в театре, ни в литературе, ни в пластических искусствах, ни в науке. Говорят об Эйнштейне, что он настоящий гений. Но если это так, то посмотрите, как характерно: он, единственный гений нашего времени, живет на безлюдном острове [культуры]. Кроме крошечной группки людей никто его не понимает. Что же до континента, там просто нет потребности в гениях, и никто о них не тоскует.

Существует только одно исключение: политические "вожди"… Урожай гениев на этом поле возрос в огромных пропорциях. Одна за другой нации и страны заражаются этой злокачественной болезнью, открывают божественных избранников — вождей, на челе которых запечатлена печать императоров. И неизбежно, когда "вождизм" распространяется как чума, все эти избранники должны быть очень мелкого пошиба.

Как это объяснить? Можно ли приписать это феномену под возможным названием "Усталое мышление целой эры"?

Усталость — вот корень всех этих феноменов, которые отталкивают нас, "стариков". Потому что именно она, усталость, раздавила культ свободы. Она — источник равнодушия индивидуума к своим собственным мнениям, его любви к дисциплине, истерического, почти чувственного желания жить охотно, даже комфортабельно под режимом, установленным другой личностью.

Он не знал, восстанут ли "старики". Но если они это сделают, они должны знать, что у них не слишком много опций для выбора. Выбирать придется между режимом дисциплины, между казармами, где индивидуум должен принять государство, которое управляет его личной жизнью, или буржуазный режим, под которым мы жили после двух великих революций — промышленной и французской. Этот режим, основанный на либерализме и праве собственности, обеспечил огромное количество всякого рода противоядий, вплоть до коллективных договоров, страхования безработицы и большого налога на наследство; но он эти противоядия переварил и все-таки остался тем же режимом, даже после коррекций.

Вопрос сейчас один: способен ли этот режим принять и абсорбировать новые добавления, дойти до того, чтобы ликвидировать бедность — сохранив свой характер и оставаясь тем, что он есть, режимом "честной игры".

Идея была не нова. Жаботинский одобрительно ссылался на предшественников, таких как Де Ман в Бельгии и Поппер-Линкеус в Австрии; он внимательно следил за социальной политикой ("новым курсом") Рузвельта в Соединенных Штатах. И, как это характерно для него, он закончил свое эссе оптимистической нотой:

"Я верю, что "старики" имеют ответ на все; история с нами, и несмотря на эти интерлюдии полицейских государств, будущее будет таким, каким мы хотим, чтобы оно было"[682].

Но в это же время небеса Европы с каждым днем темнели от напора регламентации, тоталитаризма и диктатуры.

И тогда, через год после "восстания стариков" Жаботинский оставил позади многочисленные европейские заботы и помчался в Южную Африку, как обещал, чтобы завершить не законченный прежде визит. Там он вручил местным лидерам "Бейтара" рукопись. Когда он ее писал — так и останется тайной. Видимо, чтобы отдохнуть в какой-то период этого тяжелого года, он решил искать ностальгическое утешение в другой своей вечно молодой любви. Среди своих вечных тяжких работ и тревог он написал учебник иврита.

Назывался он "Тарьяг милим" (613 слов) — "Введение в разговорный иврит"[683].

Тексты — 113 страниц — напечатаны, как и должно, латиницей, чтобы облегчить много лет смущавшую его трудность для вновь прибывших, при их первой встрече с языком. Надо сказать, это замечательный учебник, и вступление, и некоторые объяснения, написанные по-английски, полны юмора и хорошего настроения. Для Жаботинского писание этой книги наверняка было не примером "работы", но выражением "игры".

ГЛАВА ДЕВЯНОСТО ШЕСТАЯ

ПРЕБЫВАНИЕ в Египте в июле 1837 года впервые дало Жаботинскому возможность встретиться с новым командиром ЭЦЕЛа Робертом Биткером и двумя его подчиненными, Моше Розенбергом и Авраамом Штерном. Они не явились на прием, организованный в отеле членами египетской ветви НСО. И это было правильно, потому что там оказались два детектива из палестинской полиции, которые сумели еще и сфотографировать все собрание. Фотография, была снабжена именами участников — иногда ошибочно[684].

Лидеры ЭЦЕЛа поставили перед Жаботинским острейший вопрос: согласится ли он на акции возмездия в ответ на арабские атаки? Это был не теоретический вопрос, хотя в 1936 году "официально" считалось, что арабские нападения прекратились. Весной они начались опять, хотя и в гораздо меньших масштабах, — просто при удобном случае убивали евреев. Они уверяли Жаботинского, что вскоре начнется новая волна более массированных нападений.

Жаботинский не хотел бы таких обязательств. Он никогда не тянулся сердцем к подпольным организациям. Даже в 1920 году, когда он организовал движение самозащиты в Иерусалиме, он сказал британскому губернатору о том, что делает. Подполье хорошо для диаспоры. В Еврейском национальном доме евреи имеют право защищать себя и открыто предпринимать контратаки. Но смирившись с неизбежностью подпольной организации, он представлял себе ее задачу как чистую самозащиту, как отражение прямых атак и, в крайнем случае, контратаку на опознанных нападающих. Розенберг потом передавал слова Жаботинского, что он не видит большого героизма в нападении на араба, который идет на базар.

Все трое разделяли отвращение к такому способу ведения войны, но бойцы ЭЦЕЛа подчеркивали, что в противном случае им остается только один способ отмщения — пассивно смириться с постоянными убийствами еврейских мужчин, женщин и детей. Более того, только настоящее возмездие окажется сдерживающим средством и разубедит как британцев, так и арабов в том, что евреи просто трусливы. Одновременно будет положен конец деморализации целого поколения еврейской молодежи. Это напомнило ему, что он сам написал очень убедительно о политическом выигрыше арабов именно в результате их буйства.

В конце концов они пришли к некому компромиссу — к ограниченным ответным акциям, и Биткер написал инструкцию региональным командирам, дававшую им некоторую свободу действий.

В течение шести недель все было сравнительно спокойно. Но 29 августа и в последующие дни произошли нападения на евреев в разных частях страны. За этим прошла серия репрессалий, в каждой области арабских атак. Правда, проводили их не только члены ЭЦЕЛа. За некоторые несла ответственность "Хагана" — особенно в тех случаях, когда жертвами были члены "Хаганы". После того как два или три убийства евреев были отомщены убийством арабов близ деревни Каркур (недалеко от Хадеры), лидеры Еврейского агентства решили вмешаться. Они созвали региональных командиров "Хаганы" и информировали их, что сионистское и общинное руководство ("Ваад Леуми") постановило, из политических соображений, что больше ответных акций быть не должно.

Тут-то правительство и решило действовать. Все было очень просто. Полицейское соединение явилось в Хадеру, арестовало пятнадцать рабочих — чрезвычайное положение разрешало такие действия — и приговорило их суммарно к году заключения. Черток немедленно заявил протест действующему верховному комиссару Баттершилу, который проявил сочувствие и обещал провести расследование. В разговоре с Баттершилом Черток объяснил, что Еврейское агентство не возражает против административных арестов самих по себе, "но только в том случае если арестованный подозревается в участии в нарушении порядка или если его прошлое указывает на то, что похоже, он moi быть замешан в преступлении"[685].

Это, конечно, означало "открытие сезона" для британцев. Они арестовали кучку из двенадцати ревизионистов и бейтаровцев в Иерусалиме и Тель-Авиве, в том числе Бенно Любецкого, блестящего писателя и оратора, члена правления палестинской НСО; они на месяц закрыли партийную газету ревизионистов "а-Ярден". Последовала волна протестов в Палестине и за границей, и полковник Веджвуд задал острые вопросы в Палате общин. Администрация, успокоенная молчаливым поведением сионистского истеблишмента, не реагировала.

Ни Еврейское агентство, ни "Ваад Леуми" не протестовали против ареста и заключения без суда ревизионистов. На срочно созванном митинге лидеров общины 5 сентября — там были представлены все партии Сионистской организации, "Ваад Леуми" и тель-авивский муниципалитет — Черток заявил: "Все мы знаем, что за последние события ответственна отдельная организация, она не принимает дисциплины организованной общины и представляет постоянную опасность". На вопросы мэра Тель-Авива Рокаха, при молчании Еврейского агентства, нарушенном только просьбой освободить арестованных в Хадере членов "Хаганы", Черток даже не ответил[686]. В своем публичном выступлении, однако, повторив прозрачные обвинения против ревизионистов, он намекнул на угрозу гражданской войны[687].

12 октября Жаботинский из Варшавы уведомил Якоби: посланец из Палестины привез ему информацию о том, что Голомб призывал Альтмана настоять на объединении ЭЦЕЛа с "Хаганой" — или в противном случае перенести все последствия, намекая на донос и даже на применение силы.

Информация сопровождалась советом лидеров ЭЦЕЛа, чтобы Жаботинский не обращал внимания на угрозы. Он остался доволен таким советом: у него не было намерения уступать угрозам. Напротив, он заверил Якоби, что всякое применение силы против ревизионистов в Палестине, где у лейбористов было большинство, "вызовет здесь [в диаспоре] очень сильное эхо, потому что движения находятся почти в обратной пропорции". Он добавил, что если бы он сейчас находился в Лондоне, то предложил бы Несиуту (председательствующим) предупредить агентство и его окружение, а также дружелюбных членов парламента, что "агентство играет с огнем, не только в Палестине, но и в диаспоре".

Отвечая своим палестинским сторонникам, Жаботинский заявил, что и он за объединение оборонных организаций, но это не должно оставаться единичным фактором. Это должно стать частью общенационального соглашения, которого можно достичь, только начав с конференции за "круглым столом".

Из Палестины послали нового эмиссара с другим, более срочным посланием. В нем сообщалось о кризисе в новом руководстве ЭЦЕЛа. Эмиссар (им был автор этой книги) прибыл, чтобы попросить Жаботинского отстранить командира Роберта Биткера.

Выбор Биткера с самого начала оказался неудачным. Никто не сомневался в его шанхайских рекомендациях. Но ЭЦЕЛу при его новом курсе и после драмы раскола, нужен был лидер с местным опытом, в том числе с пониманием характера людей в его распоряжении, не говоря уже о хорошем знании истории. Ничего из этого Биткер не имел, более того, он не знал иврита. Конечно, все эти недостатки могли бы быть со временем преодолены с помощью группы молодых, очень интеллигентных офицеров, хорошо знавших местные условия и всей душой готовых ему помочь. Но, по-видимому, ему не удалось наладить отношения с этими подчиненными, и им не казалось, что он серьезно в этом заинтересован.

По какой-то причине, так и оставшейся неизвестной, возможно потому, что он торопился сделать карьеру, Биткер позволял, чтобы им руководили несколько молодых людей, которые не были членами ЭЦЕЛа. Они нашли путь к Биткеру и убедили его, что через них могут быть проведены какие-то полезные для ЭЦЕЛа операции. Первой была добыча большой суммы денег, в которых сундуки ЭЦЕЛа очень нуждались. Не ставя в известность никого из своих офицеров, Биткер принял предложение. Розенберг и его коллеги впервые узнали об операции из газетных сообщений: три человека были арестованы после того, как средь бела дня ограбили банковского посыльного, имевшего при себе более 5000 фунтов стерлингов. Они были пойманы, когда убегали с места происшествия. Страна гудела новостями о том, что ЭЦЕЛ и даже НСО пытались украсть 5000 фунтов, принадлежащих Рабочему банку.

Еще серьезнее была смерть молодого члена ЭЦЕЛа, Цви Френкеля. Его подозревали в убийстве араба, он скрывался, полиция арестовала его мать как заложницу. Лидеры ЭЦЕЛа стали готовить его побег из страны. Френкель же решил сдаться, но его мертвое тело обнаружили в реке Яркон. Расследование так и не выяснило, кто его убил, но лидеры ЭЦЕЛа и НСО (на которую немедленно падали обвинения за все, что ЭЦЕЛ делал и чего, как в данном случае, он не делал) были уверены, что убийство было совершено, чтобы помешать Френкелю под пыткой выдать ЭЦЕЛ полиции. Ограбление банковского служащего, происшедшее через несколько дней, только утвердило их в неизбежном решении — заменить Биткера другим командиром, чтобы ЭЦЕЛ не был полностью скомпрометирован и разрушен.

Всю эту историю следовало довести до Жаботинского, который уже долгое время находился в Польше, где проводил кампанию по своей идее "эвакуации". Автор этой книги, хотя не был ни членом ЭЦЕЛа, ни членом НСО, пользовался доверием руководства, и к нему снова обратились с просьбой выполнить не слишком приятную миссию.

Первая реакция Жаботинского, когда он услышал эту печальную историю, была для него характерной. "Почему, — сердито сказал он, — сообщаете мне об этом вы? Почему не сообщил мне об этом сам командир? Мистер Биткер — благородный человек, и я не сомневаюсь, что он сообщит мне обо всем правдиво и подробно".

Тем не менее он обещал принять решение и сообщить мне его через несколько дней. Когда я через четыре дня пришел к нему в кабинет, он сказал мне, что решение откладывается еще на несколько дней, поскольку Биткер приехал в Варшаву и Жаботинский хочет сначала услышать его версию.

Когда я уже уходил, Жаботинский подмигнул и сказал: "Вы лучше будьте осторожны, Биткер уже приехал сюда и ждет в соседней комнате. Он больше вас ростом и легко может устроить вам взбучку". Разумеется, это была правда. Биткер был рослый, плечистый человек, вдвое крупнее меня. Когда я вошел в комнату, он сказал мне: "Я знаю, что ты уже здесь. А что, старик очень сердится?"

Биткер — человек по природе веселый — оказался, как и говорил мне Жаботинский, также человеком благородным. Когда я в следующий раз увидел Жаботинского, он сказал мне, что согласен исполнить просьбу уволить Биткера, и прибавил: "Пока я не увидел Биткера, я должен был быть его защитником. Поэтому я вас допрашивал и критиковал. Как только Биткер появился, я должен был сказать ему неприятные вещи и занял противоположную позицию. Он думает, что действовал правильно. Но чем я горжусь — это тем, что в обеих историях, которые я выслушал, не было ни малейшего фактического расхождения".

Письменная инструкция, которую он послал со мной в Тель-Авив, включала назначение командиром ЭЦЕЛа Моше Розенберга.

Путешествие с ним вместе предоставило редкую возможность вглядеться в Жаботинского-человека. Я приехал в Варшаву без предупреждения и нашел его в гостиничном номере — он укладывал свои вещи перед отъездом в трехдневное лекционное турне, ему помогал человек, которого он представил как корреспондента лондонской "Таймс", газеты недружелюбной по отношению к Жаботинскому, да и к сионизму вообще. Жаботинский предложил, чтобы я, "поскольку мне делать нечего", поехал вместе с ним. Мы встретимся на вокзале.

Поезд уже стоял, когда я прибыл, и Жаботинский на перроне беседовал с несколькими молодыми людьми примерно моего возраста. Жаботинский меня заметил и тотчас же подошел. Он сказал: "Господин Кац, можете ли вы одолжить мне пять фунтов?" У меня были деньги с собой, и я ему их дал. Я, заинтересованный, провожал его взглядом и увидел, как он отдал деньги одному из молодых людей. В Варшаве я с этим молодым человеком встретился — его фамилия была Мак, — и он охотно рассказал мне, что я "пришел как раз в ту минуту, когда было нужно принести манну с неба". Больше я его ни о чем не спрашивал.

Подробности моей истории я изложил Жаботинскому в поезде, между Варшавой и Лодзью. Жаботинский долго меня расспрашивал и, в сущности, подверг меня довольно суровому перекрестному допросу. Когда мы все закончили, он сказал: "А теперь я хотел бы немного поспать. Мы продолжим этот разговор, когда вернемся в Варшаву". Он положил ноги на противоположное сиденье (мы были в купе одни) и заснул.

В этот вечер он выступал в Лодзинском театре — обычном месте сбора самой большой в Польше еврейской общины. Шумная толпа — коммунисты, бундисты и сионисты — наполнила улицу напротив зала, выкрикивая на идише проклятия и угрозы в адрес Жаботинского: "Фашист!", "Антисемит!" Вокруг толпы стояла полиция и один из полицейских, очень крупный мужчина, провел нас, вместе с друзьями, которые нас привезли — Якобом Спектором, членом президиума НСО и его женой — вокруг здания к заднему входу. Большой двор там тоже был набит враждебными демонстрантами, но не так плотно, почему нам, правда только с помощью полицейского, удалось пробраться внутрь.

Зал был полон, но аудитория заметно проявляла гораздо меньше энтузиазма, чем обычно бывало при выступлениях Жаботинского. Он говорил на идиш и говорил с горечью. Евреи должны сделать усилие, если найдут возможность, уехать из Польши. Лидеры их общины, и сионисты не меньше чем другие, создали — или воображают, что создали — иллюзию, будто их положение может улучшиться при изменении экономической политики. И что целью должно быть восстановление права евреев на работу и их статуса в польской экономике. Тот, кто не слеп, увидит правду — собственную проблему поляков, добавляющую к антисемитизму людей, к которому евреи "привыкли", еще и "антисемитизм вещей", а он превращает всякую надежду на реформу в нелепость. Сидя на сцене (позади Жаботинского, вместе с местными лидерами НСО), я мог наблюдать прохладную реакцию аудитории.

На следующих двух лекциях, в Катовицах и в Бедзине, прием был гораздо теплее, но Жаботинский позднее с грустью уверял меня, что он встретился везде с невероятным равнодушием — или фатализмом — всей еврейской общины. Они явно не хотели верить, в чем их поддерживало крикливое большинство остальных общин, и их лидеры не хотели верить, что положение их безнадежно.

Однако никакой принужденности не было в том, как Жаботинского встречала молодежь. На каждой станции его прибытия и после каждого выступления ожидали толпы. При возвращении в Варшаву компания подростков на глазах у меня и к моему удивлению вскочила на площадки вагонов, когда поезд тронулся. Некоторые столпились в нашем купе, но держали себя очень вежливо. Они тихо разговаривали между собой, изредка поглядывая на Жаботинского. Совершенно ясно, что им хотелось просто побыть вблизи от этого легендарного человека. Те, кто не смог попасть в наше купе, толпились в соседнем, и там, вероятно, чтобы развлечь Жаботинского, они пели, не слишком музыкально, песни "Бейтара". Контролер не обращал на них внимания; видимо, понимая особые обстоятельства, он не спрашивал с них билетов, поскольку вскоре они покинут поезд. Это произошло на следующей станции. Один вопрос долго меня волновал: если они не жили близ этой станции, как же они попали домой?

Тогда же я подметил проявление склонности Жаботинского к игре. Я уже об этом слышал, и очевидно это было частью его природной моложавости — помогавшей ему отдыхать. По дороге на юг от Лодзи после ланча Жаботинский, утомленный утренними разговорами с разными партийными деятелями, признался (после того как мы поболтали о его предпочтениях в детективной литературе), что хотел бы поспать. Положил ноги на противоположное сиденье, накрыл голову полой висевшего над ним пальто и вскоре заснул.

Но мы недолго оставались одни в купе. На какой-то станции вошел новый пассажир, поначалу очень любезно встреченный. Это была женщина. Могу поклясться, это была самая красивая девушка, какую я когда-либо видел, и она села на единственное свободное место, напротив меня.

При всей своей природной застенчивости я все-таки расхрабрился и попытался завязать разговор. Бесполезно: мы не могли найти общего языка. Потом она отказалась от сигареты, но, может быть, чувствуя, что была слишком холодна с явным иностранцем, предложила мне шоколадную конфету, которую я с радостью принял.

Видимо, она решила добавить тепла к общей атмосфере и начала целую серию телодвижений, которые выявили наличие очень стройных ног под короткой юбкой, которая стала еще короче. Она совершенно не показывала, что замечает присутствие еще одного человека в купе, но я, неспособный изобразить отсутствие интереса или приступ пуританства, вероятно, просто таращил на нее глаза.

Но раздираемый между муками Тантала и обычным в таких обстоятельствах смущением, я скоро стал мечтать, чтобы Жаботинский проснулся и снял напряжение. Через какой-то промежуток времени, показавшийся мне очень долгим, я с облегчением услышал шуршание в его углу. Он проснулся, но явно чувствовал, что что-то в купе переменилось.

Вместо того чтобы сбросить с головы пальто, он осторожно приоткрыл уголок и сразу увидел сцену — женские ноги и очень короткая юбка. Повернул глаза ко мне, сложил губы, как для свиста, и, вместо того чтобы прийти ко мне на помощь, опять спрятался под пальто. Когда я повернулся, чтобы опять посмотреть на нее, она широко улыбалась, и я задумался над репутацией Жаботинского — какая, по его описанию, была у него в студенческие дни в Италии среди итальянских девушек. Он оставался под своим пальто до тех пор, пока девушка не вышла в Ченстохове, не забыв послать мне широкую улыбку и что-то сказать по-польски, что я принял за прощание. А Жаботинский тут же откинул пальто и стал продолжать разговор с того места, на котором он был прерван.

Когда я постучался в дверь в вечер накануне моего отъезда и услышал "войдите", я открыл дверь и увидел, что он беседует с молодым человеком примерно моего возраста. Я отступил, но он сделал мне пригласительный знак. Минут десять я просидел в углу комнаты, ожидая, когда их беседа закончится.

Молодой человек был Менахем Бегин, член руководства "Бейтара" в Польше. В следующий раз я увидел его в подпольном "Бейтаре" девять лет спустя. Он тут же вспомнил о нашей встрече в отеле. "Знаете, — сказал он, — что Жаботинский тихонько сказал мне, когда сделал вам знак войти? "Не беспокойтесь, у меня от него нет секретов".

Конечно, Жаботинский просто не хотел держать меня в коридоре. Но Бегин поверил его словам, и они произвели на него такое впечатление, что он сохранял их в памяти все эти страшные годы.

Собираясь подготовить инструктивное письмо, чтобы отправить его со мной в Палестину, он поднял с пола портативную пишущую машинку, снял с нее крышку, и я воскликнул: "Я могу напечатать для вас, если вы продиктуете". И подтащил ее к себе. Он посмотрел на меня с удивлением, поставил машинку перед собой и сказал: "О нет, вы мой гость".

Когда письмо было закончено, он, видимо, вспомнил, что о чем-то забыл. И сунул мне в руку пятифунтовую купюру. Я протестовал изо всех сил, сказав, что видел, как он передал занятые деньги другому. Но он и на это нашел ответ. "Вы хотите лишить меня маленькой "мицвы"?"[688].

Потом он рассказал мне о труднейшем финансовом положении НСО. Он надеялся на серьезную поддержку из Южной Африки, куда он через несколько месяцев должен был отправиться. Но пока — "Нам надо расширять наше движение, а вместо этого мы закрываем наши конторы. Я буду продолжать, что бы ни случилось, даже если мне придется работать в номере гостиницы".

ГЛАВА ДЕВЯНОСТО СЕДЬМАЯ

ЗА волной репрессий ЭЦЕЛа возникла целая серия непредвиденных обстоятельств. Их сравнительно широкий масштаб произвел положительное впечатление на арабов. Впервые раздались голоса, призывавшие к сдержанности ("перед лицом, — как они это называли, — еврейских провокаций"), находившие отражение в части арабской прессы. Конечно, среди арабского руководства существовали определенные разногласия. Те, кто поддерживал муфтия, противостояли сторонникам его главного соперника, Рагхеба Бей Нашашиби, проповедовавших умеренность, а некоторые — даже мир с евреями. Сам Арабский верховный комитет, не произнося ни слова об убийстве евреев, опубликовал призыв к сдержанности, и лондонская "Таймс" 28 сентября напечатала, что еврейские репрессалии вызвали уменьшение арабских атак. Какое-то время казалось, что арабы решили заняться британцами. Ибо воскресным вечером 26 сентября британский областной комиссар по Галилее, Льюис Эндрюс, был убит по дороге в церковь.

За четыре дня администрация осуществила полный переворот. Теперь она открыла, что Арабский верховный комитет ответствен за террористические акты. Комитет был объявлен незаконным; в пятницу его члены были арестованы и отправлены на один из Сейшельских островов в Индийском океане. Все, кроме самого главного. Муфтий, президент комитета и к тому же правительственный чиновник, каким-то таинственным образом спасся от ареста и после того, как две недели прятался в мечети храма на скале, сумел перебраться через границу в Ливан. Многие из его последователей, по-видимому тоже предупрежденные администрацией, оказались там же. Ливан стал штаб-квартирой арабского восстания. Жаботинский по этому поводу с раздражением сказал: все это только еще раз доказывает, что палестинская администрация "неумелая, неспособная и не имеет никакого плана. Это просто кучка ничтожеств". Но он безошибочно угадал, в чем таилось объяснение столь плавных и беспрепятственных передвижений муфтия. "Вы верите, — спросил он у своей лондонской аудитории, — в эту историю, будто муфтий бежал, чтобы избежать ареста? Никто в это не верит".

Существует особое доказательство того, что администрация покровительствовала муфтию. Когда военные предложили расследовать прямую ответственность муфтия за терроризм, администрация им это запретила[689].

Предположение, что арабы перевели все свое "внимание" на британцев, оказалось необоснованным. Бегство муфтия в Ливан изменило только местоположение их базы, а целью нападений по-прежнему остались евреи, причем число их заметно выросло.

Тон Еврейского агентства оставался прежним. После того как члены киббуца в Кирьят Анавим (близ Иерусалима) были убиты средь бела дня, прямо в поле, Черток пошел к верховному комиссару, м-ру Баттершиллу, и между ними произошел многозначительный разговор. Баттершилл сказал, что потрясен убийствами, и, как пишет Черток в своем дневнике:

"Я сказал ему, что мы вместе с Бен-Гурионом посетили место преступления, и подробно описал ему все, и как была приготовлена засада, и в каком виде были тела убитых. Поругание, сказал я, символизировало наше трагическое положение в стране"[690].

Через пять дней после бегства муфтия Еврейское агентство получило письмо от администрации, в котором объявлялось об опубликовании новых правил иммиграции. Они устанавливали выдачу сертификатов согласно политическому критерию — и отменяли экономический, который был краеугольным камнем британской политики, описанной в Белой книге 1922 года. Разумеется, британцы редко считались с экономическими требованиями страны, которые им предъявляло Еврейское агентство. То и дело вводились новые правила, но всегда утверждалось, что они основаны на принципе "экономической возможности абсорбции". Теперь же этот принцип денонсировали, явно и ничуть не смущаясь. Притом с Еврейским агентством даже не посоветовались. Черток назвал это письмо "бомбой", но болтливый пресс-секретарь правительства, Сидней Муди, заверил его, что изменить уже ничего нельзя и поскольку он уже ничего не может сделать, то пусть обедает спокойно[691].

Похоже, Черток не задумался над тем, что удар, нанесенный по главному столпу политики Еврейского агентства — "сотрудничеству с британским правительством" — подрывает его заверение, что хавлага будет вознаграждена смягчением отношения британцев к сионизму. Во всяком случае так они объясняли народу свое и своих ретивых последователей в "Хагане" поведение — доносы, репрессии и явное попустительство при повальных арестах ревизионистов.

Вскоре затем, по совпадению, два очень серьезных решения были почти одновременно приняты в разных местах: британцами, начинавшими новую политику по отношению к арабам, и евреями в ответ на усиливающуюся волну арабского террора. Постановлением от 11 ноября администрация создавала военные суды, облеченные правом приговаривать к смерти за применение и даже за ношение оружия и взрывчатки. ЭЦЕЛ, со своей стороны, применил решение, принятое после убийств в Старом городе и ставшее актуальным после убийств киббуцников Кирьят-Анавим — усилить и расширить репрессалии. В день британского постановления взорвалась бомба на арабской автобусной станции на улице Яффо в Иерусалиме и одновременно произошли нападения на арабов в других частях Иерусалима и Хайфы, жертв было немного, но размах атак явился поразительной новостью. В последовавшие дни произошли новые атаки, и 14 ноября в истории ЭЦЕЛа сохраняется как "день, когда хавлага была сломлена".

Сионистский истеблишмент выступил с негодующим осуждением, не столько по моральным основаниям, сколько по поводу "недисциплинированности". Однако "Хагана", несмотря на свою категорическую сдержанность, мучилась именно вопросами морали: может ли надежда устрашения антитеррором перевесить моральное значение смерти невинных людей. Немалое значение имели разочарование и даже деморализация в рядах "Хаганы". Из- за границы доходили слухи об отрицательных последствиях хавлаги, в особенности для морального состояния масс в Восточной Европе, чья жизнь состояла из нескончаемой истории неспровоцированных и неотомщенных нападений; им могло показаться, что жизнь несопротивляющихся евреев в Национальном доме есть повторение их собственной жизни. "История Хаганы", в которой приводятся страстные высказывания против хавлаги в ее рядах, вспоминает, что некоторые члены "Хаганы" прозревали сквозь хавлагу призрак Кишинева.

Эти преувеличенные реакции естественно отражают незнание главной вполне реальной дилеммы, для которой не было прямого решения. Орган "Хаганы" "Ба-Махане"[692] признавал, что репрессалии всегда представляют тяжкую проблему для революционных и освободительных движений. Цитировался Талмуд: "Того, кто пришел убить тебя, убей ты первый", но, утверждала газета, такие действия нельзя предпринимать, кроме как по решению руководства. И все-таки снова и снова, как в 1936 году, члены "Хаганы" предпринимали партизанские действия, признаваясь потом, что после того, как арабы убивали их друзей или соседей, они брали закон в собственные руки[693].

Около пятидесяти бейтаровцев и членов ревизионистской партии были арестованы немедленно; среди них снова оказался Эри Жаботинский и Аба Ахимеир — и ни одного из членов ЭЦЕЛа[694]. Ревизионистский лидер, д-р Арье Альтман, говоря о разочарованиях, приведших к репрессалиям, повторил, что партия — легальная общественная единица, не замешанная ни в каких актах насилия.

Аресты были встречены волной протеста, не только со стороны друзей и родных арестованных, но и со стороны мэров городов и селений, где производились аресты. Мэры требовали освобождения томящихся в Акре заключенных, получивших по общему приговору, без суда, сроки от трех до двенадцати месяцев.

Жаботинский вел свою собственную кампанию протеста в Лондоне. Он выпустил осторожно составленное обвинение и британцев, и Еврейского агентства.

"Вторая часть крестового похода против палестинских ревизионистов, — утверждал он, — дает нам три ясных урока. Новые аресты еще пятидесяти моих палестинских товарищей не будут иметь, как не имели и прежние, желанного результата — устрашения. Ибо даже допустив на минуту, что все их действия — еврейские репрессалии, то при существующих в Палестине условиях репрессалии не могут быть остановлены арестами евреев".

Другое намерение британцев он объяснил просто как "сведение счетов с оппозицией" и одновременно — как стремление способствовать расколу между евреями.

Далее он перешел к обвинениям Еврейского агентства, опубликованным во всем мире. Это, как он боялся, доказывает, что есть намерение начать что-то вроде гражданской войны в Палестине. "Я должен напомнить всем, кого это касается, что если она начнется, то она не ограничится Палестиной. Все это не может сломить ревизионистское движение. Мы, не обращая внимания на все эти безобразия, по-прежнему гордимся своей миссией и своими людьми; я же лично горжусь, что и мой сын находится среди них".

(Аня написала в письме Эри: "Ты сын своего отца. Мы оба гордимся тобой".)

Жаботинский мучился дилеммой. Приходилось расстаться со своей "надеждой вопреки надежде", что британцы на самом деле пожелают восстановить закон и порядок и вынуждены будут совершить логический шаг — мобилизовать 5000 евреев для создания воинской части; но ему не давали покоя моральные проблемы репрессалий. Тем не менее он понимал, что не сможет вечно позволять себе прислушиваться к собственному отвращению, когда события сделают неизбежными решительные действия. Между ним и лидерами ЭЦЕЛа, когда они встретились в Александрии, была достигнута договоренность, что, помимо обычных акций возмездия, более серьезные могут последовать только тогда, когда он пришлет телеграмму за подписью "Мендельсон": это означало, что он принял решение в пользу серьезных мер возмездия. До сих пор он не посылал такой телеграммы. Два или три раза казалось, что он решился — и всякий раз воздерживался. Однажды его телеграмма уже отправлялась на почту, но он ее отменил[695].

Кроме того, складывается впечатление, что его мысль имела второе измерение — и это случилось открыть автору этой книги. Когда в 1936 году я поселился в Иерусалиме, то одним из первых моих знакомых стал корреспондент американской "Юнайтед Пресс" Джейкоб Саймон, яркий человек, родившийся в Старом городе, чувствовавший себя как дома и в еврейской, и в арабской культуре, поддерживавший близкие отношения с арабами своего поколения, особенно с журналистами. После бегства муфтия в Ливан друзья Саймона, официально принадлежавшие к его окружению, но, как было известно Саймону, поддерживавшие Нашашиби, сообщили ему по секрету, что существует заговор — убить муфтия в его ливанской штаб-квартире. План операции уже был составлен, но не было средств обеспечить надежный побег после того, как дело будет сделано. Нужна была сумма в двести фунтов стерлингов, но она будет востребована только после убийства. И Саймон обратился с этим ко мне. Не мог ли бы я, спросил он, найти деньги? Сумма была солидная, но я мог ее найти. Но как раз убийство муфтия и было то решение, которое я не мог взять на себя. Я сказал Саймону, что посоветуюсь "с друзьями". По коду, которым я и Джакоби пользовались в Лондоне, я попросил его передать это предложение Жаботинскому. Через несколько недель я получил ответ: "Жаботинский говорит: нет. Хотели бы вы, чтобы застрелили Вейцмана или Чертока?"

В середине ноября Жаботинский написал личное письмо министру колоний. Так как Ормсби-Гор был ответственным министром, без согласия которого кампания против ревизионистов в Палестине не могла бы проводиться, то это прибавляло особенно сердитую ноту к чувству возмущения арестами, которое испытывал Жаботинский. Он, конечно, знал о недостойном поведении Ормсби-Гора по отношению к Вейцману этим летом, когда он не показал ему доклад Королевской комиссии перед публикацией, знал также, что Вейцман и его окружение поняли, что Ормсби-Гор, когда-то друг, работал в полной гармонии с антисионистской традицией министерства колоний.

Тем не менее, очевидно по чувству долга, он решил обратиться к Ормсби-Гору с просьбой принять делегацию НСО в связи с массовыми арестами ревизионистов в Палестине. Просьбу от имени НСО Ормсби-Гору передал Паттерсон и получил отказ[696].

Реакция Жаботинского была убедительной. Его письмо представляло явное искажение факта в письме Ормсби-Гора. Собственное письмо Жаботинского было составлено с юридической пунктуальностью, но сквозь изложение фактов просвечивало страстное презрение. В первой же фразе содержалось самое главное обвинение:

"Для человека, наблюдавшего вашу работу на первой Сионистской комиссии девятнадцать лет назад, мучительно посылать это письмо именно вам. Во всяком случае поверьте, что мое негодование — это не только негодование лидера партии и отца, но и чувство любого, кто верит в справедливость как в краеугольный камень общественной жизни. Ваш… отказ задуман как основанный на формальных причинах, но он начинается с формальной ошибки:

Вы говорите, что, согласно палестинскому мандату, только Еврейское агентство есть "тот соответствующий орган, с которым может консультироваться правительство Палестины и правительство Его Величества". Это не так в отношении палестинского правительства. Статья 4-я дает Еврейскому агентству только право "советовать и сотрудничать с палестинской администрацией… всегда подчиненное контролю администрации". Если, тем не менее, министерство колоний также должно находиться в непосредственной связи с Еврейским агентством, то не потому, что это формально предписано мандатом, а потому, что такой прямой контакт подразумевается логикой и ситуацией.

Так же точно для каждого беспристрастного человека ясно по логике и ситуации, что когда палестинские подчиненные министерства колоний арестовывают примерно пятьдесят ревизионистов, то ревизионистскому правлению не возбраняется пожаловаться на это в министерство колоний.

Эти аресты замышлялись и также были интерпретированы в британской прессе как подтверждение обвинения в том, что только ревизионисты повинны в еврейских репрессалиях против арабского терроризма. Это очень серьезное и опасное обвинение, особенно потому, что эти массовые аресты произведены не-юридически: суда не будет, и мои друзья будут лишены права опровергнуть обвинение. Думаете ли вы, что в подобных условиях уместны аргументы о том, что у Новой сионистской организации нет "официального статуса"? Когда я был школьником, я узнал, что в цивилизованных странах достаточно быть объектом преследования (оправданным или неоправданным впоследствии) для того, чтобы получить самый неопровержимый "статус", позволяющий адресовать жалобу даже верховной иерархии.

Ормсби-Гор в своем письме утверждал, что "невозможно для правительства Палестины или правительства Его Величества вмешиваться в отношения между НСО и другими еврейскими организациями". Но Жаботинский возражал:

"Бывают случаи, когда это, наоборот, является долгом правительства. Все, что делает Еврейское агентство, используя особые права, предоставленные ему мандатом, должно делаться под наблюдением и конечной ответственностью мандатных властей. Было бы бесполезно даже пытаться опровергнуть эту элементарную истину — она неопровержима. И все-таки министерство колоний, по-видимому, забывает о ней, когда Еврейское агентство злоупотребляет своей привилегией распределять иммиграционные сертификаты (которые, в сущности, есть британские визы), чтобы свести свои партийные счеты с ревизионистской оппозицией. В течение последних четырех лет это злоупотребление создало нищету, голод, самоубийство; и можно ожидать еще худшего. И все потому, что визы в Палестину распределяются агентами и суб-агентами, которых назначают люди от правительства, согласно критерию, противоречащему справедливости, а зачастую и элементарной честности. Но когда мы пытаемся жаловаться, министерство колоний отвечает, что не может вмешаться, поскольку жертвы не имеют "официального статуса", а у нарушителей он есть. Неужели вы в самом деле считаете, что это справедливо?

Теперешний крестовый поход против палестинских ревизионистов в связи с делом о репрессалиях имеет те же отвратительные черты, но еще более страшные. Опять применяется тот же "официальный статус" в поддержку обвинения оппозиции перед правительством, что именно она поощряет организованные убийства, — и правительство соглашается с информатором. Ревизионисты отправляются в тюрьму, их семьи лишаются средств существования, — но когда мы стараемся встать против этой лавины клеветы и преследования, то сам министр, в чьей провинции это происходит, отказывается не только судить, но даже слушать.

Где еще на земле, при цивилизации и конституционном правительстве, кто-нибудь видывал прецеденты такой системы, когда правительство передает власть, но отказывается контролировать выполнение? Когда оно уклоняется от обязанности контролировать и наблюдать до такой чудовищной степени, что, когда партия, членов которой исключают из иммиграции, бросают в тюрьму, доводят до самоубийства, просит правительство по крайней мере рассмотреть ее дело, ей отвечают, что у них нет статуса?"

В заключительной фразе Жаботинский напомнил Ормсби-Гору о его внушающем уважение прошлом. "Было такое время, когда достаточно было напомнить Вам, что какие-то явления или ситуации аморальны, или несправедливы, или жестоки, чтобы Вы немедленно вмешались. Я был бы очень опечален, если бы события показали, что это уже не так"[697].

Упомянутое Жаботинским самоубийство совершил член польского "Бейтара" по имени Плошницкий. Хотя он и удовлетворял всем критериям иммиграционного департамента Еврейского агентства, ему как и его друзьям- бейтаровцам отказали в сертификате на том единственном основании, что он был членом Бейтара. В отчаянии он совершил самоубийство.

Об этом написано одно из самых сильных стихотворений Жаботинского. Оно написано как крик протеста бейтаровца, приговоренного к исключению из родной страны, — но заканчивается видением будущего политического торжества над виновной партией лейбористов[698].

Требование, чтобы британское правительство вмешалось в спор об иммиграционных сертификатах, было не новым. Все призывы и даже яростные протесты в конторах Еврейского агентства в Иерусалиме были напрасны. Тогда Жаботинский обратился к одному из знаменитейших британских адвокатов, чтобы тот представил властям это дело. Адвоката звали Сирил Асквит[699], он был сыном премьер-министра во время войны, Герберта Асквита.

Асквит тщательно изучил проблему и ему нетрудно было доказать, что политика палестинской администрации попросту нечестная. Он подчеркнул, что комиссия по беспорядкам 1929 года настаивала, чтобы система, усвоенная лейбористской федерацией, дискриминирующая потенциальных иммигрантов на основании их политических суждений, была незащищаема. Хотя правительство и приняло это в принципе, Эрик Миллс, директор иммиграции в Палестине, с которым Асквит боролся по этому вопросу обмена корреспонденцией, заявил, что у правительства нет законного права помешать такой дискриминации. На это Асквит отвечал:

"Недостаток законного права, по-видимому, не лишил правительство Палестины возможности потребовать в 1933 и 1934 гг., чтобы сертификаты, передаваемые для распределения Еврейскому агентству, оно распределяло среди евреев из Германии… Если было законно для палестинского правительства настолько контролировать Еврейское агентство, чтобы потребовать передачи части сертификатов евреям определенного гражданства, казалось бы, то так же возможно для этого правительства законно потребовать передать часть из них евреям определенных политических убеждений… Если эти права могут быть законно использованы, то они должны законно использоваться… чтобы предотвратить дискриминацию ревизионистских кандидатов на иммиграцию. (То, что такая дискриминация имела место, не отрицается.)" Когда ему было представлено, что правительство поддержало требование на сертификаты от "Агудат Исраэль", Миллс заявил, что у них было особое положение, поскольку между "Агудой" и Еврейским агентством было заключено соглашение. Асквит возразил:

"Надо ли это понимать так, что "Агуда" могла заключить соглашение без поддержки правительства? А если правительство оказывало поддержку в интересах Агуды, почему оно не могло сделать то же для ревизионистов? Единственная тут разница в том, что первые, в отличие от вторых, никогда не были ни сионистами, ни членами Еврейского агентства".

Таким образом проясняется ироническое quid pro quo (одно вместо другого), существовавшее между британцами и Еврейским агентством.

Еврейское агентство согласилось на массовые аресты британцами ревизионистов и бейтаровцев и их заточение в тюрьму без суда; британцы же поддерживали Еврейское агентство, незаконно затворяя двери Палестины перед ревизионистами и бейтаровцами.

Сверх всего, словно в ответ на хорошее поведение Еврейского агентства, британцы объявили детали новой революционной политики — политический критерий для въезда евреев в свой Национальный дом. Они объявили предел, заранее определенный, — 1000 иммигрантов в месяц. Эта цифра должна была оставаться неизменной на предстоящие восемь месяцев и основывалась она на предположении, что режим мандата будет заменен разделом; если же раздел не произойдет, идея, порожденная Королевской комиссией, будет подкреплена постоянным политическим критерием и этой цифрой — 1000 иммигрантов в месяц. Кнут Пассфилда во всяком случае должен был быть заменен "скорпионами" ("скорпионы" — библ.: бич с металлическими шипами) Ормсби-Гора.

Этим приказом закреплялся статус евреев как меньшинства, им же соответственно формировалось на следующие месяцы направление сионистской пропаганды. Вейцман и его коллеги, проводившие в общинах пропаганду за раздел, подчеркивали "неизбежную альтернативу": или раздел, или вечное еврейское меньшинство в Еврейском национальном доме.

Газета "Джуиш кроникл" отнесла такое описание ситуации в разряд сказаний о невзгодах, предназначенных "напугать евреев", чтобы они приняли раздел[700]. Да и не все сторонники Вейцмана были готовы к этой странности — требовать раздела. Виктор Казалет, член парламента, старый активный друг сионизма и вейцмановской школы мышления, заявлял, что, во всяком случае, "Палестина может быть паллиативом. Где-нибудь в мире надо найти другой дом — убежище"[701].

Жаботинский, объезжая еврейские общины Британии, не преминул разделаться с недостатками идеи раздела. Главное в его речах было то, что с самого начала он предсказывал: никакого раздела не будет. От своих слушателей он требовал только одной справедливой альтернативы: чтобы евреи стали в Палестине большинством — благодаря срочному проведению в жизнь десятилетнего плана, и это приведет в Палестину из восточноевропейского гиблого места полтора миллиона евреев.

ГЛАВА ДЕВЯНОСТО ВОСЬМАЯ

ДОКТРИНА Герцля, что еврейская проблема — это мировая проблема, и ее применение Жаботинским в "Политике союзов" стояли теперь особенно остро на фоне мировых событий. Эта концепция заняла большую часть речи Жаботинского на Второй всемирной конференции НСО, открывшейся в Праге 4 февраля 1938 года.

Там он представил то, что можно считать докладом о прогрессе иностранной политики НСО за истекшие два года. Несмотря на постоянную финансовую слабость, он был в состоянии указать широкий фронт деятельности. Он был справедливо доволен работой дипломатической команды НСО и отрекомендовал конференции ее членов: Джозефа Шехтмана, Бенджамина Акцина, Оскара Рабиновича, Вольфганга фон Вайзеля, Абрахама Абрахамса и Элияу Бен-Хорина — все они были членами президиума, кроме Рабиновича, бывшего лидером движения в Чехословакии. Они вместе с Жаботинским довели задачу движения до правительств Соединенных Штатов и еще двенадцати других государств: Болгарии, Голландии, Ирландии, Латвии, Литвы, Польши, Румынии, Франции, Чехословакии, Швеции, Югославии и Южной Африки.

Около половины этих стран имели, по выражению Грюнбаума, излишек евреев. Остальные были те, в чьи запертые двери еврейские беженцы могли стучаться. Все они, как члены Лиги Наций, имели право потребовать от Британии выполнения ее обязательств по мандату.

В поездке Жаботинского в Ирландию был поэтический элемент. Член ирландского парламента еврей Роберт Бриско был выдающимся участником ирландского восстания против Британии, возглавлявшегося во время Первой мировой войны Имоном де Валера, теперь президентом Ирландской республики. Бриско издали очень интересовался личностью Жаботинского и идеологией сионистов-ревизионистов и создал ветвь этого движения в Ирландии. Устроив Жаботинскому приглашение встретиться с де Валера, он представил его президенту следующими словами:

"В течение этих лет я много раз имел удовольствие представлять вам посетителей-евреев, но первый раз я представляю вам еврейского лидера, который говорит и от моего имени". В их многочасовой дискуссии Жаботинский, явившийся вместе с Бен Хорином, подробно остановился на страданиях евреев Восточной Европы, на все возрастающей потребности в государстве и на международном вмешательстве — через Всемирную конференцию — для того, чтобы добиться его создания. Он увидел, что де Валера хорошо информирован и отзывчив. Завершив "деловой" разговор, де Валера предложил снова встретиться "сегодня вечером"[702]. Бриско, человек красноречивый, рассказал автору этой книги (в Лондоне в 1940 году), что присутствие при встрече этих двух величайших национальных лидеров своего времени, "абсолютных в своем идеализме, смелости, честности и гуманности", было самым волнующим переживанием в его жизни.

На конференции Жаботинский обратился не только к 130 собравшимся делегатам, но и к дипломатам из разных стран, пришедшим его послушать.

"Иногда мы приходим к слабым народам и их правительствам и говорим им: в конце концов, вы все члены Лиги Наций. Пожалуйста, помогите нам, подайте нам руку поддержки и объясните Британии, что ее долг — выполнить свои обязательства.

Запишите это. Не отвечайте, что "не наше это дело, это старая ссора между вами и Британией, и мы не хотим в нее влезать". Потому что это может оказаться дурным прецедентом, первым шагом, хотя бы к тому, что если будет принято правило: обещания выполнять не надо, — никто больше не осмелится помогать слабому против сильного. Это будет конец всему. Никогда не забывайте этого предупреждения".

Он призывал не к милосердию.

"Нашей задачей было проводить политику общности интересов. Массовая миграция — евреев это не только еврейская проблема, это всемирная проблема. Будущее Палестины не только частная забота мандатной власти, но общая забота для каждого государства, сочувствующего страданиям евреев и верящего в сионизм… Не позволяйте Британии уклониться от ее обещаний слабейшему из всех народов. [Если вы сделаете это] это будет только первый шаг"[703].

Многое из того, что говорил Жаботинский, не было новостью для дипломатов — это уже было передано их правительствам самим Жаботинским и его коллегами.

Он смог обсудить это также с королем Румынии Каролем (который принял его в Лондоне 25 июля 1937 года), — Румыния была одной из стран, глубоко заинтересованных в еврейской эмиграции. Но она (сказал король Жаботинскому) также находится под давлением нацистов, требующих ввести антиеврейские мероприятия. До сих пор он и его правительство сопротивлялись давлению, но что по-настоящему нужно — это радикальное решение еврейской проблемы. Жаботинский подчеркнул, что, уступив Гитлеру, европейские правительства разрушат существующий социальный и политический образ жизни и помогут создать основу для того, чтобы Гитлер захватил мировое господство. Некоторые европейские правительства уже и сейчас невольно играют гитлеровскую игру против евреев, но это безусловно может привести только к их собственному угасанию[704]. Но то были годы, о которых Черчилль позднее сказал, "годы, которые съела саранча". Даже теперь лидеры больших демократий отказывались предпринять какие-либо действия, чтобы остановить страшный прогресс нацистских бешеных атак; они отказывались прочесть или хоть обратить внимание на знаки и предупреждения, до них доходившие. В эти самые дни (20 февраля 1938 г.) британский министр иностранных дел Антони Иден, безуспешно сопротивлявшийся доктрине премьер-министра Чемберлена об умиротворении диктаторов, был вынужден уйти в отставку.

Призыв Жаботинского стал гласом вопиющего в пустыне. Ровно через неделю после его речи на конференции войска гитлеровской Германии вторглись в Австрию. Никакого реального сопротивления они не встретили. Там была сильная нацистская партия, во все государственные структуры Австрии проник не один, а целая масса хорошо распределенных троянских коней, так что покорение и разрушение осуществилось очень быстро. Не считая почти неслышного британского протеста, никто даже пальца не поднял против изнасилования страны… Действительно, когда стали умножаться признаки приближающегося захвата Австрии, Чемберлен и его правительство, поддержанное веселым большинством в Палате общин, заблокировали каждую попытку оппозиции даже заговорить об этом. Гитлеру были сделаны бесчисленные намеки, что в Австрии он может действовать еще спокойнее, чем в Рейнской области за два года перед тем. Спокойствие Франции тоже казалось ненарушенным. Что касается Италии, где Муссолини много лет настаивал на роли защитника австрийской независимости, то она вообще выпала из общей картины. За шесть месяцев до этого Муссолини дал Гитлеру зеленый свет — делать с Австрией что захочет.

В Австрии начался террор, которого не было даже в Германии. Вся оппозиция была раздавлена. Убийства, насилие и типично германское второстепенное оружие — грубое унижение оказались на повестке дня. Неизбежно главными жертвами стали евреи. Нацистские власти просто бросили их на милость толпы. Группа честных иностранных журналистов — как Дуглас Рид или Дж. И.Р.Геди, долго и безуспешно предупреждавшие своих читателей и их правительства о намерениях Гитлера, сумели, перед тем как их выслали, описать, чему подвергаются евреи, старые и молодые. Кроме физических нападений и избиений, любимым развлечением было заставлять еврейских женщин и мужчин-профессионалов чистить тротуары зубными щетками или приказывать евреям-старикам делать гимнастику до тех пор, пока они не падали. Тысячи евреев, чьи семьи столетиями жили в Австрии, покончили с собой[705].

Лондонская "Таймс", не раз являвшая знаки своих политических симпатий к Гитлеру и нацистским целям, была все-таки вынуждена рассказать:

"В Вене и в Австрии никакие остатки приличия или гуманности не остановили волю к разрушению, и это была непрерывная оргия травли евреев, какой Европа не знала с самых черных дней средневековья. В царской России погромы бывали часто, но по крайней мере не беспрерывно, евреи могли продолжать жить. В Вене они очень быстро были выброшены из всякой экономической активности, и то, что было выдающейся интеллектуальной и культурной общиной, превратилось в общину нищих… Десятки тысяч евреев уволены с работы. Все важные еврейские предприятия были конфискованы или поставлены под управление "арийского" комиссара… если кто-нибудь держится, то арестовывают по любому обвинению… или без обвинения… и держат, пока он не откажется от всей своей собственности и не подпишет декларацию, что "добровольно" покинет страну через две недели или месяц… Не может быть ни одной еврейской семьи, из которой не был бы арестован один или несколько человек… Ни один день не проходит без арестов и самоубийств… Еврей — беспомощный козел отпущения и отдушина для накопившейся ненависти австрийских нацистов, которая все еще не удовлетворена… Тысячи стоят с ночи перед консульствами, чтобы зарегистрироваться"[706].

Жаботинский должен был отправиться в Южную Африку, и планы этой поездки, которая должна была "восполнить" поездку 1937 года (она была прервана из-за доклада Королевской комиссии), уже были составлены. Он выбрал не слишком подходящий момент для отъезда из Европы, но было уже ясно, что сравнительно маленькая еврейская община Южной Африки может стать финансовым оплотом всего движения. И действительно, в это время она стояла во главе списка по финансовой поддержке общесионистских фондов. Не было оснований предполагать, что она, если посвятить этому достаточно времени и внимания, не сможет оказать подобной же услуги ревизионизму — тем более что в своей предыдущей поездке Жаботинскому удалось получить значительный кусок этого пирога.

Его турне началось с совершенно неожиданной рекламы. Чтобы сэкономить время, он отправился в Южную Африку самолетом. Как и в прошлый раз, он летел на гидросамолете, пунктом прибытия которого был Дурбан, откуда ему предстояло немедленно лететь через всю страну в Йоханнесбург. И организаторы слишком поздно открыли, что внутренний полет назначен только на следующий день, — а они уже запланировали на предыдущий день множество мероприятий, в том числе и пресс-конференцию. На помощь пришел Михаэль Хаскель. Он нанял самолет, который полетел в Дурбан, взял на борт Жаботинского и вернулся в Йоганнесбург рано утром. В это утро вся южноафриканская пресса была полна сенсационными новостями об отважном, впервые совершенном ночном полете над высокими Дракенбергскими горами. Учитывая, что община очень увлекалась спортом, трудно было бы придумать более удачное начало для кампании Жаботинского — которая, разумеется, получила теперь общенациональную рекламу.

Политически поездка эта имела даже больший успех, чем предыдущая. Впечатление от нее на общину, усиленное в 1937 году его конфронтацией с сионистским истеблишментом и еще выросшее в результате мрачных событий истекшего года, вызвало глубокий отклик. К тому времени, как он уехал из Южной Африки после двухмесячного пребывания там, НСО стала бесспорно уважаемым кандидатом на корону руководителя сионизма в Южной Африке[707]. Жаботинский мог рассказать общине кое-что новое. Он объявил, что раздел в настоящее время поддерживался только лидерами старой Сионистской организации. Вейцман, правда, заявлял, что британцы твердо стоят за раздел; но фактически единственный член правительства, который все еще поддерживает этот план, — Ормсби-Гор. Пройдет немного времени, и план раздела "умрет, как птица додо" (непереводимая игра звуками: "дэд" по-английски — "мертв"). Британское правительство объявило о назначении новой комиссии, возглавляемой чиновником сэром Джоном Вудхедом, которая отправится в Палестину позднее в этом году. Показная ее цель — разработать детали плана раздела, действительная — устроить этому плану приличные похороны.

Но положение евреев продолжает ухудшаться. Теперь оно приобрело новый устрашающий вид из-за ужасных событий в Австрии. Поток беженцев ищет гаваней в мире запертых дверей.

Единственным разумным ответом на эту ситуацию, сказал Жаботинский, является решение, предложенное "Высоким сионизмом". Вилка требований НСО имеет три зубца: Международная конференция заинтересованных сторон — таких стран, как Польша и Румыния, которые решение еврейского вопроса считают важнейшим для здоровья собственного общества, и стран, бомбардирующихся прошениями "впустить", чего они сделать не хотят или не могут. Таковы были элементы, требующие усиления давления на Британию, дабы она открыла ворота Палестины.

Евреи должны избрать демократическое руководство; отсюда требование НСО созвать национальную ассамблею, основанную на праве свободного голосования. И наконец, только руководство, избранное на этой ассамблее, которое может объявить себя представителем всего еврейского народа как единого целого, может предъявить миру такую программу, как десятилетний план НСО, предусматривающий эмиграцию полутора миллиона евреев из Восточной Европы.

Жаботинский смог объявить, что в результате дипломатической работы НСО ряд правительств уже дали согласие участвовать в международной конференции по еврейскому вопросу.

Люди стекались на митинги, чтобы его послушать, и залы были набиты до самых дверей, пришлось отклонять много приглашений в частные дома. Обычно туда являлось от восьмидесяти до ста человек, и встреча с вопросами и ответами затягивалась далеко за полночь. Однако, как впоследствии с гордостью рассказал автору этой книги Нахум Левин, раз или два случилось, что народу пришло недостаточно. Смущенные хозяева в обоих случаях предложили Жаботинскому, если он хочет, не проводить вечер по полной программе, а гости удовлетворятся неформальной дискуссией с ним. Жаботинский, чувствуя огорчение хозяина, сказал: "Ни в коем случае. Те, кто пришел, не должны быть наказаны из-за тех, кто не явился. Более того, кто знает? Может быть, в числе тех, кто пришел в ваш дом сегодня, находится искупитель Мессия".

Он производил сильнейшее впечатление на неевреев. В 1937 году он выступал на завтраке в Ротари-клубе, на котором присутствовало несколько сот человек. Он говорил двадцать минут, описывая положение евреев и необходимость государства для еврейского народа. Когда он кончил, эти "обычно холодные и сдержанные англосаксы вскочили и разразились аплодисментами и приветственными криками".

На завтраке 1938 года было то же настроение. Речь его была принята с такой же теплотой, и когда гости стали расходиться, один из них, итальянский посол, подошел к Жаботинскому и принес ему собственные поздравления. Его английский язык был вполне нормальным, но итальянский, на котором отвечал ему Жаботинский, — просто блестящим. Посол был явно поражен. "Как я ошибся! — сказал он. — Я слышал, что вы русский. Никто не сказал мне, что на самом деле вы итальянец"[708].

Его время, его энергия были в тисках. Он носился с места на место, днем и ночью, с митинга на митинг. Однажды водитель машины, который вез Жаботинского, сидевшего на заднем сиденье, заметил, что Жаботинский бреется в темноте. Видимо, он имел немалый опыт в этом искусстве[709].

К концу турне он, как и полагалось, измучился, но видел, что дело того стоило[710]. Он написал Цви Бонфелду, главе фонда Тель Хай в Палестине: "В этот раз успех даже больше, чем в прошлом году. Ясно, что сопротивление старой гвардии стало куда более "пористым". Думаю, что через годик все контрольные позиции в этой стране будут наши… Чтобы добиться таких результатов, мне надо было бы остаться здесь до осени, что невозможно. Однако мое отсутствие повлияет только на темп. Южная Африка наше главное поле. — Он признался к тому же, что Якоби оказался прав, заставляя его во второй раз отправиться в Южную Африку: — Нельзя отрицать, что только по дороге в Индию Колумб открыл Америку"[711].

Он так устал, что решил возвращаться в Европу морем, что давало ему семнадцать дней отдыха и расслабления. Пожалуй, это было удачно: вскоре после возвращения в Лондон ему пришлось пережить одну из самых мучительных историй в своей жизни.

ГЛАВА ДЕВЯНОСТО ДЕВЯТАЯ

ИЗ Южной Африки Жаботинский отправил послание заключенным ревизионистам и бейтаровцам:

"Скажите им: находясь вдали, я собираю и сохраняю как дорогой подарок известия о вашей жизни. Я знаю, каковы препятствия, которые не ослабили вашей решимости. Я знаю также о вашей деятельности. Как я счастлив, что у меня такие ученики!"

Он, со своей стороны, посвятил в эту зиму много времени и сил делам заключенных. Кроме жесткого письма к Ормсби-Гору, он писал и говорил со многими общественными деятелями, требуя не только освобождения узников, но и немедленного улучшения условий их жизни. У них не было ни кроватей, ни коек, ни даже нар. Они спали на каменном полу. Еда была несъедобна, отхожие места отвратительны. Конечно, именно такие условия предоставлялись в незабвенные турецкие времена насильникам и убийцам. Финальный штрих: унижение. Если заключенному давалась аудиенция у начальника тюрьмы, он должен был встать на колени перед его закрытой дверью и оставаться на коленях до тех пор, пока она откроется.

Усилия Жаботинского поддерживали видные британцы, как Веджвуд и другие члены Палаты общин. Но все протесты были безрезультатны. Затем заключенным сообщили, что их положение будет ухудшено: они будут отправлены на север страны, подальше от еврейских общин. Заключенные объявили голодовку — и только тогда их испытания понемногу пошли к концу. Их стали освобождать, одного за другим, и процесс этот завершился только 25 апреля 1938 года. За четыре дня перед тем была арестована новая группа — три члена "Бейтара". Их звали Шломо бен Йосеф, Аврахам Шейн и Шалом Журавин. Им предстояло стать главными действующими лицами драмы, которая потрясла всю еврейскую общину — и оказала большое влияние на жизнь Жаботинского.

Когда муфтий перенес свою штаб-квартиру в Ливан, арабский террор не только не уменьшился, но усилился и очень улучшил свою организацию. Нельзя и вообразить более явной поддержки террора, чем та, которую продемонстрировала администрация к действиям муфтия и собственно его пребыванию в Ливане. Ливан управлялся Францией как мандатная территория. То, что французы не депортировали муфтия, разумеется, объясняется и их предвкушаемым удовольствием от тех беспокойств, которые, как они думали, он причинит британцам в соседней Палестине. Тем не менее если бы их попросили, они бы это сделали, чтобы не создавать международный инцидент. Такой взгляд изложил Вейцману Леон Блюм, бывший французский премьер, который все еще имел значительное влияние в Париже[712]. Но их никто об этом не просил. В результате все чаще и чаще происходили нападения на евреев и все чаще и чаще евреев убивали. Убивали на улице одиночек, убивали в домах, в поселениях. Каждая поездка по главным дорогам превращалась в рискованную операцию. Призывы и требования дать евреям больше оружия, больше специализированной полиции и, что не менее важно, рационально расположить британские вооруженные силы встречали отказ[713].

С британской стороны не доходило никаких признаков того, что они собираются положить конец террору. Сионистский истеблишмент, скованный своей политикой сдержанности, издавал только жалобные вздохи в своих газетах, где редакционные статьи кончались словами: "Почему?"… "Когда?"… "Доколе, ох, доколе?"…

ЭЦЕЛ тоже в основном молчал. После осеннего взрыва ответных действий решено было временно вернуться к политике сдержанности. Введение британцами военно-полевых судов диктовало это поведение, к тому же Жаботинский не присылал телеграмм "от Мендельсона". Тем не менее иногда происходили не разрешенные никем атаки, также и со стороны "Хаганы"[714].

В конце марта 1938 года комитет еврейской общины Цфата отправил верховному комиссару отчаянное письмо. "Евреи Цфата, — говорилось в нем, — живут как в концлагере на глазах у правительства, под игом постоянного террора". Описание отражало дикую ситуацию, сложившуюся этой весной во всей Северной Галилее. Убийства одиночек, массовые нападения на деревни и сжигание полей стали каждодневным явлением. Местную охрану несут по очереди "Хагана" и "Бейтар плугот гиус", все члены которого были отрядом ЭЦЕЛа. В конце марта арабы совершили серию особо жестоких убийств на дороге между Цфатом и Рош-Пина. Жертвами были мужчины, женщины и дети.

В "Бейтар плуга" в Рош-Пина считали, что лидеры готовят акт возмездия. Но дни шли за днями, и ничего не происходило. Шейн, Журавин и Бен-Йосеф через несколько напряженных недель решили взять закон в свои руки. Им удалось присвоить два револьвера из арсенала отряда, а Шейн сконструировал ручную гранату.

21 апреля, на рассвете, они вышли на главную дорогу и, согласно своему плану, стали ожидать арабский автобус, который, как они знали, возит пассажиров из центра террористов — деревни Джаоуни. Бен-Йосеф бросил гранату — она не взорвалась; двое других стали стрелять из револьверов по движущемуся автобусу и не попали. После этого все трое обратились в бегство.

Их поймали и судили военным судом 3 июня. Шейн, приговоренный к смерти, получил замену приговора на пожизненное заключение, когда сумел доказать, что ему не было восемнадцати лет. Журавин по решению врачей был отправлен в приют для душевнобольных; смертный приговор Бен-Йосефу остался в силе.

Еврейский мир был в шоке. Правда, в смертный приговор не поверили; конечно же, британцы не осуществят такой нелепый акт несправедливости. Конечно же, приговор задуман для острастки. Тем не менее гневные протесты посыпались со всех концов света, и не только от евреев. Еврейская община в Польше кипела, в Палестине все единогласно призывали к отсрочке приговора. Еврейские организации в Британии и главный раввин призывали к милосердию. Ведущие английские газеты, "Таймс" и "Манчестер Гардиан", писали о неминуемых политических последствиях казни еврея — первой казни со времен восстания Бар-Кохбы во II веке — за неосуществленный план перед лицом арабской кампании убийств, в которой были убиты 250 евреев.

Призывы и протесты пришли от английских епископов, членов парламента, религиозных конгрегаций, как еврейских, так и христианских. Правительство Польши — Шейн и Бен-Йосеф родились в Польше — выступило с призывом к милосердию, как и ирландское правительство.

Жаботинский обратился к массовому митингу в Лондоне:

"Два года кучка молодых арабских хулиганов терроризировала страну еврейских надежд. Они свободно гуляли, оскорбляя евреев и кричали им: "Вы грязь, вы не смеете разгуливать по этой стране!" Тогда двое юношей, семнадцати и девятнадцати лет, вышли на дорогу и выстрелили несколько раз, никого, как оказалось, не убив, — и их арестовало, судило и приговорило к смертной казни правительство, неспособное или не желавшее сделать то, что любое другое правительство на его месте сделало бы с помощью пары батальонов за пару недель…"

Затем он предупредил правительство о возможных последствиях:

"Я сказал бы обладателям мандата: бесполезно приговаривать евреев к смерти. Вы должны либо прекратить все это сами, либо разрешить сделать это нашим юношам в Палестине. Не заставляйте двух мальчиков поплатиться за то, что вы сделали или упустили и не сделали. Не знаю, что случится с ними, но отсюда я посылаю им свое благословение и довожу до сведения судей, что если с ними произойдет непоправимое, десятки тысяч детей будут сидеть шиву (семь дней траура)[715] и их имена останутся в народной памяти как имена мучеников и гигантов"[716].

Но правительство давно уже приняло решение, и 25 июня было объявлено, что генерал-майор Роберт Хейминг, командующий британскими войсками в Палестине, утвердил смертный приговор. Бен-Йосеф 29 июня должен был быть повешен.

Чтобы попытаться спасти ему жизнь, оставалось четыре дня, и Жаботинский бросился на это со всей энергией отчаяния. От палестинской администрации ожидать чего-нибудь не приходилось. Решить мог только Лондон, и там не осталось ни одной двери, в которую Жаботинский бы не стучался. На помощь пришел Джозия Веджвуд, публично заявивший: "Любой англичанин на месте Бен-Йосефа сделал бы то же самое". Он сам стал ходить от одного государственного деятеля к другому и сообщал Жаботинскому обо всем. Ничего не помогало.

Оставался один день, два консерватора — члены парламента, сэр Джон Хаслам и Вивиан Адамс, пошли к министру колоний (теперь это был опять Малькольм Макдональд — Ормсби-Гор стал наследником своего отца, лорда Харлеча, и перешел в Палату лордов). Оттуда они вернулись с пустыми руками. Через два часа после них, в четыре часа пополудни, Макдональд принял Жаботинского. Беседовали они тридцать пять минут. Макдональд не стал говорить, что он не может "вмешаться в осуществление правосудия". Он ясно сказал, что главное решение приняло само правительство, и, не колеблясь, изложил причины, по которым надо было убить Бен-Йосефа. Они не имели ничего общего с серьезностью его действий. Правительство желало создать пример. "Беспокойным элементам, — сказал он, — надо преподать урок, чтобы они вели себя спокойно". Жаботинский отвечал: "Я знаю свой народ лучше, чем вы, и я говорю вам: их этим не смутишь. Они только станут решительнее". Макдональд (несколько лет назад боровшийся против смертной казни) не реагировал.

Было пять часов. Жаботинский снова пошел к ирландскому верховному комиссару (дипломатический представитель Ирландской республики), и в шесть часов Дьюланти снова пошел к Макдональду. Ничего, больше ничего нельзя было сделать. Бен-Йосефу оставалось жить двенадцать часов.

Через три часа в штаб-квартире НСО раздался телефонный звонок из Иерусалима. Это был Филипп Йозеф, старший советник защиты. На основании старых судебных отчетов он уловил то, что показалось ему проблеском надежды. Был прецедент времен англо-бурской войны, сказал он. В 1901 году смертный приговор военного суда, уже утвержденный, в последний момент получил возможность нового слушания от Тайного совета в Британии. Джозеф сообщил номер страницы тома законов. Веджвуд позвонил библиотекарю Палаты общин, чтобы тот разрешил Жаботинскому поискать в библиотеке нужный документ. Жаботинский позвонил майору Х.И.Натану, известному адвокату и члену парламента от лейбористов. Пока Жаботинский рылся в библиотеке, Натан попросил о встрече с Макдональдом и с генеральным атторнеем; Макдональда нашли на банкете, но он вышел к Натану; тот попросил его остановить казнь — и дать время на поиски документа. Макдональд отказал — и как бы то ни было, южноафриканский документ так и не был найден.

Было уже больше часа ночи, когда Бриско, все эти мучительные часы бывший вместе с Жаботинским, внезапно вспомнил такой же случай во время ирландского восстания. Натан тут же стал рыться в библиотеке Палаты общин — но документа не нашел. В три часа он решил посмотреть в протоколах Верховного суда. Чиновник, ведавший старыми протоколами, жил в том же здании и, когда его разбудили, беспрекословно открыл все нужные двери. В подвале, где они хранились, не было электричества и пришлось зажечь свечи. Жаботинский и Натан лихорадочно работали. Казалось, произошло чудо — ирландский документ был найден. Было около четырех часов утра, когда они разбудили личного секретаря Макдональда и попросили его поднять Макдональда, который еще мог отдать приказ об отсрочке казни. Но Макдональд "исчез". Он был холост, его не было дома, и его секретарь не мог сказать, где он находится ночью. Это был конец; больше не к кому было обращаться. Они разошлись. В пять часов Жаботинский пришел в контору НСО и сообщил ожидавшим коллегам убийственную весть. Оттуда он пошел домой. Позже Аня рассказывала друзьям, что он не лег спать, и впервые за их совместную жизнь она увидела, что он плачет. В Палестине в это время было восемь часов утра, и Бен-Йосефа повесили в тюрьме Акра.

За пять дней до казни весь ишув и еврейские общины во всем мире переживали такое напряжение, какого они еще не знали. Со всех сторон сыпались протесты и призывы к администрации и к министерству колоний — от главного раввина Герцога, от мэров всех городов, от лидеров общественных организаций и от частных граждан. Раввины Польши объявили день поста. Специальные молитвы читались во всех синагогах. Демонстрацию в Хайфе разогнала полиция, Филипп Йозеф подал верховному комиссару меморандум, где говорилось, что именно чрезвычайное положение дает ему возможность проявить милосердие, и люди ждали и ждали положительного ответа, который так и не пришел. В последний день протестов и призывов стало еще больше. Евреи, награжденные королем Британии, подписали петицию; в Иерусалиме была разогнана полицией демонстрация еврейских матерей, но они успели подать свою петицию комиссару района.

Стало известно, что мать Бен-Йосефа послала телеграмму верховному комиссару, в которой просила отсрочить казнь, чтобы она могла приехать и увидеть его в последний раз. Тщетно.

28 июня, после специальной молитвы в иерусалимских синагогах, собралась большая демонстрация и столкнулась с полицией. Было много раненых, двадцать человек было арестовано. В Тель-Авиве все места развлечений были закрыты и несколько демонстраций были разогнаны полицией.

Последний призыв исходил от Главного раввината. В еврейской религии есть обычай: приговоренному позволяют исповедаться перед раввином. Но дата казни была первым днем месяца, когда раввины не могут принимать исповедей, и, строго говоря, еврея не должны казнить в этот день. Раввины просили об отсрочке казни. Им отказали.

В среду утром, двадцать девятого июня, в восемь с минутами утра, после радиосообщения о том, что Бен-Йосеф пошел на виселицу, во всем мире раздался взрыв протеста. О ночных событиях в Лондоне Палестина не знала, но тысячи людей провели бессонную ночь. В восемь утра на улицах появились толпы. Никто не пошел на работу. Мужчины и женщины не скрывали слез.

Над всей общиной повисло облако гнева и горя. Флаги с черными лентами стали появляться на флагштоках учреждений. Однако в общем призыв раввинов и "Ваада Леуми" "сдержанно переносить свое горе" был услышан.

Единственная казнь в одно мгновение переменила отношение еврейского народа к Британии. Точнее можно сказать, что это был пик перемен, происходивших в предыдущие десятилетия. Жаботинский на пресс-конференции на следующий день назвал казнь "бессмысленной жестокостью" и объявил, что она создала совершенно "новую ситуацию". Как бы ни были евреи разочарованы британской политикой, еврейская кровь проливалась только в результате конфликта с арабами. Теперь же "британский партнер" сам непосредственно и своевольно пролил еврейскую кровь.

Через десять дней на огромном митинге в Лондоне, на котором выступали также Веджвуд, Орас Сэмюэль, профессор А.С. Йехуда и Мордехай Катц, генеральный секретарь "Бейтара", Жаботинский сказал, что казнь — выражение политики и не имеет ничего общего с правосудием, и никто, даже британское правительство, не претендует на другое объяснение. Единственное извинение, услышанное им от влиятельных англичан, с которыми ему пришлось говорить, было, что это "целесообразно". Но за это придется платить дорогой ценой. "Высокопоставленные британцы сейчас взвешивают в уме, что такое еврейская молодежь — грязь или железо. Приговорившие Бен-Йосефа вешатели считают, что грязь…

Я говорю англичанам: берегитесь! Евреи стали спрашивать себя, не является ли путь, избранный Бен-Йосефом, самым лучшим. Мы знаем из истории, что мученики становятся пророками, а их могилы алтарями"[717].

Поведение и хладнокровие Бен-Йосефа, когда он узнал, что его ожидает смерть, наложило свою печать на мироощущение и память всего поколения. В те пять дней, что прошли после утверждения приговора, ему были разрешены посетители, и в тюрьму стали приходить целые группы. Все уходили потрясенные тем, что слова сочувствия были обращены от него к ним; он говорил всем им, что спокойно ждет смерти. Среди посетителей были известные журналисты, все из газеты "а-Бокер" ("Утро"), которые описали свои впечатления. Этот мальчик, потерявший отца в четыре года, выросший в жестокой нужде, пятнадцатилетним вступил в "Бейтар" и через шесть лет решил отправиться в Палестину. Он перешел границу в Польше, через Балканы и далее, пока не добрался до Сирии, откуда и попал в Палестину. Вступив в отряд в Рош-Пина, он спокойно и весело исполнял свои обязанности. Он не был ни оратором, ни писателем, он был очень сдержанным человеком. Скорее всего, он никогда не слыхал о Патрике Генри и о Роберте Эмете, да и ни о ком из знаменитых революционеров, чьи речи вошли в историю. Он не произнес никакой речи в суде. Но те немногие фразы, которые записаны теми, кто пришел поддержать его в его последние дни в Акре, вошли в историю того времени и дошли до поколения, которое ему наследовало.

После приговора он написал матери: "Когда будешь вспоминать меня, гордись, потому что дети других евреев окончили жизнь трагичнее, гораздо менее почетно. Я очень горжусь и принимаю все с достоинством".

Не находя слов, сконфуженные репортеры глядели на высокого широкоплечего юношу со спокойным лицом и негромкой речью; наконец кто-то сказал: "весь ишув надеется на отсрочку". Бен-Йосеф уже сказал другому посетителю: "Я прибыл в эту страну нелегально. Мне не дали сертификата, и отсрочки мне не дадут". Репортеру он ответил, не меняя выражения лица: "Не нужно. Я умру в полном сознании". И снова, когда репортер (Ицхак Цив-Ав) стал возражать ему, он спокойно сказал: "Не нужно. Моя смерть будет полезнее моей жизни". За его спиной на стене камеры были написанные им крупными буквами слова из гимна бейтаровцев, сочиненного Жаботинским: "Умереть или покорить вершину". — "Я не могу сделать то и другое. Покорять вершины придется вам".

Цив-Ав, уходя из тюрьмы, встретил знакомого британского офицера, который сказал ему: "Надежды никакой. Это самый храбрый человек, которого я когда-либо видел".

Когда Бен-Йосефу накануне казни сказали, что он не сможет исповедаться раввину, он запротестовал. Но тюремщик объяснил ему, что, если он будет сопротивляться, его потащат на виселицу силой, и люди подумают, что он испугался; он уступил, но попросил тюремщика все объяснить его друзьям. Итак, рано утром двадцать девятого, после нескольких часов сна, Бен-Йосеф вымыл лицо и руки, почистил зубы, выпил чашку чаю и стал ждать, когда его вызовут. В восемь часов он вышел, держась прямо, запел своим сильным голосом гимн "Бейтара" и допел его до конца. Но одного из посетителей он попросил передать Жаботинскому, что умрет с его именем на устах. И сделав свой последний шаг перед виселицей, он выкрикнул свои последние слова: "Да здравствует Жаботинский!"

Наряду с политическими последствиями, вся история Бен-Йосефа стала самой сильной драмой в жизни Жаботинского. На массовом митинге в Лондоне Мордехай Кац, обращаясь с трибуны к Жаботинскому, сказал:

"От имени 60.000 бейтаровцев и от имени сотен тысяч других евреев, молодых и старых, я сегодня вечером передаю вам: "Мы знаем, что у еврейской нации много лидеров, достойных и менее достойных, но есть только один, с чьим именем на устах великий сын Израиля удостоился привилегии умереть".

Госпоже Табачник, матери Бен-Йосефа, Жаботинский написал: "Я не заслужил того, чтобы такая благородная душа, как Ваш сын умер с моим именем на устах. Но сколько бы мне ни осталось прожить, его имя будет жить в моем сердце, и его ученики, более чем мои, станут первопроходцами поколения".

В сущности, первопроходец ЭЦЕЛа отдал свою жизнь за год перед тем в Иерусалиме с тихой и невероятной отвагой. Восемнадцатилетний Яков Рац, выполняя миссию эцеловской кампании возмездия, вкатил в Старый город тачку с овощами, под которыми была положена бомба. Каким-то образом он вызвал подозрения у группы арабских женщин, которые начали кричать: "Яхуд! Яхуд! (Еврей! Еврей!)" Он побежал, за ним стали гнаться и стрелять; кто-то его ранил — то ли арабы, то ли британская полиция, которая явилась немедленно. Его отвезли в госпиталь. Рана (в живот) была накрепко перевязана. Рядом сидел детектив, ожидавший от врача разрешения допросить раненого. Рац, ослабевший от потери крови, опасаясь, что под давлением может предать своих товарищей, медленно под одеялом распустил перевязку и от потери крови умер.

На следующий день после гибели Бен-Йосефа возникла неожиданная разница во мнениях. В письме к Жаботинскому д-р Шимшон Юничман, член Шильтона (всемирного руководства) "Бейтара", и Шолом Розенфельд, командир всех отрядов в Галилее, назвали его учителем Бен-Йосефа. Жаботинский немедленно (5 июля 1938 года) ответил, что у Бен-Йосефа не было никакого учителя.

"Когда человек живет и вырастает среди других, он обязан своим воспитанием окружению, а не влиянию только одного человека, потому что именно окружение укрепляет или притупляет влияние одного индивидуума. Я не воспитал Бен-Йосефа; его воспитал "Бейтар", сначала бейтар в Луцке и во всей Польше, а в последний год его жизни — "Бейтар" в Рош-Пина и Эрец-Исраэль".

Тут рыцарство Жаботинского явно одержало верх над логикой. Так он мог бы сказать, что университетские профессора и местные средние школы имели больше влияния на мировую физику в двадцатом веке, чем Эйнштейн. Именно благодаря тому, что стечение обстоятельств выявило его качества, Бен-Йосеф встает как апофеоз Жаботинского, как персонифицированная реализация его мечты, зародившейся — еще до Кишинева, — когда он увидел в Польше нищету гетто, — и позже, но все еще до Кишинева, когда он написал десяти виднейшим евреям Одессы, призывая их к революционному шагу — организации самозащиты от погромов. Уже тогда он предупреждал, что это не разрешит проблему безопасности для евреев, но самозащита — обязательна как знак национального самоуважения и личного достоинства. С этого Жаботинский открыл свою пожизненную кампанию за превращение согнутой в гетто спины в прямую, гордую осанку полной достоинства национальной общины.

Однако он не удовлетворился провозглашением великого принципа. В разных обстоятельствах этот человек, подававший личный пример, заслужил, один за другим, три титула: "создатель Еврейского легиона", "защит-ник Иерусалима" и "узник Акры".

Но это было не все. Бен-Йосефов этого поколения поражали и зажигали другие идеи, определявшие жизненный путь, открытый для них Жаботинским. "Даже в бедности, — пел он в гимне "Бейтара", — еврей — принц" и должен вести себя соответственно, и он создал для них кодекс поведения, который он назвал Хадар. Что касается национальной борьбы, то молодежь должна быть готова "умереть или покорить вершину". Еще до своих последних испытаний Бен-Йосеф понял то, что другой ученик Жаботинского, поэт Шломо Скульский, написал после казни:

Вершина не может быть покорена, если нет могилы на ее склоне.

На всемирной конференции "Бейтара" в сентябре того же года Жаботинский перечислил одно за другим качества Бен-Йосефа. Он полностью осуществил мечту Жаботинского.

"Со дна ямы разложения и праха поднимется раса для нас, гордая, щедрая и твердая".

Бен-Йосеф не был глубоким философом. При всей его привязанности к бейтару он великолепно знал, что первоисточником всего, что он узнал и чему научился, был Жаботинский.

И не Югичмену и не Розенфельду, к которым он питал глубокое уважение, он передал свое последнее прости. "Передай Жаботинскому, — сказал он своему другу, — что я умру с его именем на устах".

Эта нота прямой связи, личного отношения к Жаботинскому была не редкостью у членов его движения. Доктор Бенджамин Акции, который в студенческие годы был одним из ранних его последователей, однажды сказал автору этой книги: "У каждого есть свой Жаботинский" — и это была чистая правда. Через несколько месяцев после смерти Бен-Йосефа я открыл то же самое явление в Южной Африке среди утонченных молодых профессионалов и бизнесменов, которые за год до того попали под его влияние. Они не вышли из "ямы разложения и праха". И не обязательно у них были когда-либо с Жаботинским личные отношения. И все-таки они испытывали волнение и через пятьдесят лет в разговоре с немногими, пережившими этот период, они говорили о Жаботинском так, словно это был любимый отец.

Могло показаться, что казнь Бен-Йосефа послужила сигналом к росту арабских нападений. У Чертока снова и снова появлялись причины жаловаться Баттершилу на неадекватность британской реакции. Но теперь наступило и коренное изменение. На арену вышел ЭЦЕЛ. От Жаботинского поступило долгожданное сообщение "Мендельсона". Невероятный приговор Бен-Йосефу и его последствия оказали на него такое тяжелое действие, что он прислал свою инструкцию еще до казни. В его телеграмме (присланной через племянника Джонни) стояло: "Инвестируйте побольше".

ЭЦЕЛ отозвался. Он "инвестировал" побольше. Произошла целая серия нападений на арабов, и по всей стране было много жертв.

Момент для нарушения хавлаги был выбран тщательно. По-видимому, Жаботинский принял решение намного раньше, но пока над головой Бен-Йосефа висела угроза казни, внезапное увеличение еврейских нападений могло быть использовано как добавочный предлог для того, "чтобы сделать пример" из Бен-Йосефа.

Внимательное изучение того влияния, которое оказала хавлага на евреев Эрец-Исраэль, вынудило Жаботинского прийти к заключению, что каковы бы ни были заслуги его инстинктивного отвращения к идее мстить кому попало, хавлага превращала общину в сжавшуюся от страха массу, на которую с нескрываемым презрением смотрели и арабы, и британцы.

В начале августа на массовом митинге в Варшаве в очень сильной речи он набросал картину ужасных психологических условий, до которых опустился ишув. "В то время как арабы свободно и без страха передвигались по стране, евреи путешествовали только под конвоем, туда и обратно под защитой британских солдат. Постепенно у еврея возникло чувство бессилия, и у обеих общин — ощущение арабского господства. Большинство евреев теперь откладывали поездки из города в город, кроме самых срочных. В Иерусалиме, в Старом городе, где часто происходили нападения и убийства евреев, продолжался еврейский исход. В борьбе с этой опасностью "Бейтар" расположил свой отряд близ Западной стены, и присутствие таких смелых и решительных защитников явилось лучом света во мраке; но в предыдущие два года 5000 из 7000 евреев покинули Старый город.

Возникла ситуация, которая для евреев хуже, чем раздел — все запрещено евреям и разрешено арабам; ситуация, в которой одна сторона может совершить любое преступление, еврея можно сравнить со смертельно напуганной мышью, в то время как араб всюду чувствует себя дома. Моральна ли эта ситуация?"[718]

Он действительно долго раздумывал о моральном исходе и увидел, что, вопреки его собственным предпочтениям, этот исход имеет более чем одно измерение. Позднее, в другом эссе, он писал:

"Не смейте наказывать невинного" — это поверхностная и сверхкритическая болтовня. В войне, в каждой войне, каждая сторона невинна. Какое преступление солдат противника совершил против меня — нищий, как и я, слепой, как и я, раб, как и я, — который был насильно мобилизован. Если разразится война, все мы единодушно потребуем морской блокады и блокады страны противника, чтобы голодали ее жители, невинные женщины и дети; а после атаки с воздуха на Лондон и Париж мы будем ждать ответа наших самолетов над Штутгартом и Миланом, где много женщин и детей. Все войны — войны невинных, так же, как нет войны, которая не была бы войной между братьями. Вот почему и агрессоры и жертвы одинаково проклинают любую войну и ее мучения. Если вы не хотите обидеть невинного — совершайте самоубийство. И если вы не хотите совершить самоубийство — стреляйте и не болтайте"[719].

Жаботинский описал варшавской аудитории реакцию еврейских масс Палестины на кампанию ЭЦЕЛа. Она была в подавляющем большинстве положительной. "К счастью для нас, — сказал он, — не каждый верит в святость хавлаги. И даже те, кто пишет о ее святости, даже они в нее не верят. Они просто притворяются, из дипломатии. Каждый еврей открывает утреннюю газету в надежде прочесть что-нибудь о новом нарушении хавлаги. И если кто-нибудь скажет вам, что он за хавлагу, то скажите ему, чтобы он это рассказал своей бабушке". (Одесская формула, означающая: все врет!)

Однако и британцы, и сионистский истеблишмент резко отреагировали на кампанию ЭЦЕЛа. Британцы немедленно снова арестовали ревизионистов и бейтаровцев, которых только что выпустили и кое-кого сверх того. Реакция сионистских левых была более угрожающая. Безмерно обозлившись не только из-за британских укоров, но и потому, что, как им было известно, большинство евреев открыто радуются нарушению хавлаги, они обрушили на головы Жаботинского и его последователей все старые ругательства. И пошли даже дальше — пригрозили физическими мерами воздействия. Сделано это было в самой "официальной" манере. Элияу Голомб позвонил Жаботинскому в Лондон и потребовал, чтобы он прекратил насилия ЭЦЕЛ. Жаботинский возразил, что он не контролирует ЭЦЕЛ, и не согласился с тем, что насилие исходит от одной какой-нибудь группы. Тогда ему пригрозили, что будет гражданская война. Он рассказал об этой угрозе на Варшавском митинге.

"Что означает эта угроза? Она означает, что в Эрец-Исраэль существует большинство, сохраняющее сдержанность, и меньшинство, которое ее нарушает… это должно кончиться тем, что большинство сведет счеты с непокорным меньшинством. Это означает, что из тех ружей, которые относящаяся к левым "Хагана" купила на ваши деньги, она будет убивать евреев, не желающих кричать "ура хавлаге!". Я говорю это вам официально, потому что такая официальная угроза была сделана мне".

И тут он обратился к своим слушателям с предупреждением и призывом:

"В то время как в Эрец-Исраэль мои сторонники находятся в меньшинстве — из-за скандала с сертификатами, здесь, в диаспоре, здесь, в Польше, они вовсе не меньшинство. И если позор гражданской войны между евреями уже прошел приказом, я хочу, чтобы вы знали, что землей Эрец-Исраэль он не ограничится. Поэтому я призываю всех, имеющих влияние: сделайте все, что в ваших силах, чтобы предотвратить это. Ибо, если до этого дойдет, то гражданская война начнется во всем еврейском мире".

Предупреждение Жаботинского, которому аудитория бурно аплодировала, встревожило лидеров общин далеко за пределами Польши, и в обе стороны полетели призывы и протесты. Гражданская война не разразилась, не считая нескольких, сравнительно незначительных, инцидентов. Лидеры ЭЦЕЛа однако продолжали относиться к угрозе серьезно — и решили попробовать заключить соглашение с "Хаганой". Они предложили переговоры, и стало ясно, что лидеры "Хаганы" тоже встревожены и не хотят эскалации конфликта. Между обеими сторонами состоялись переговоры, и, что весьма замечательно, вскоре было заключено соглашение.

Обе стороны пошли на уступки, хотя уступки ЭЦЕЛа были явно более значительными. Репрессалии будут проводиться только в случае одобрения комитета, состоящего из двух человек от каждой стороны. Это означало, что если в "Хагане" не наступят кардинальные перемены, то хавлага будет продолжаться. Лидеры ЭЦЕЛа чувствовали, что у них нет альтернативы и утешали себя тем, что позиция "Хаганы" тоже может измениться. Многие рядовые ЭЦЕЛа и "Хаганы" дружили между собой, и ни для кого не было секретом, что рядовые члены "Хаганы" постоянно нажимали на свое начальство, чтобы хавлаге был положен конец. Лидеры ЭЦЕЛа верили, что события и регулярные ежедневные контакты доведут до сознания лидеров "Хаганы" пустоту и опасность политики агентства.

С другой стороны, соглашение было большим политическим достижением для ЭЦЕЛа. Теперь он был формально признан равным партнером в оборонительной структуре ишува, не принимая никаких обязательств по отношению к старой Сионистской организации. Этот пункт в сущности подтверждал давно уже существовавшее положение: ЭЦЕЛ и "Хагана" совместно осуществляли функции самообороны в некоторых частях страны. В Галилее рабочие — члены отрядов ЭЦЕЛа в первую очередь отвечали за оборону деревень.

Лидеры ЭЦЕЛа представили соглашение на утверждение Жаботинскому. Он скептически смотрел на возможные результаты и, несколько неохотно давая согласие, выразил опасение, что соглашение постигнет та же судьба, что и его соглашение с Бен-Гурионом за четыре года перед тем. Он оказался настоящим пророком. Именно вопрос статуса вызвал провал соглашения. Бен-Гурион — в то время находившийся в Лондоне — ужаснулся самой перспективе переговоров и в телеграмме Голомбу выразил свой протест. Как раз тогда, когда соглашение было подписано, он снова протелеграфировал Голомбу: "Не подписывайте; если вы уже подписали, отмените свою подпись". Объяснение, которое он впоследствии дал, было простое: ревизионисты должны сдаться, вернуться в Сионистскую организацию и подчиниться ее дисциплине.

ГЛАВА СОТАЯ

ИЗНАСИЛОВАНИЕ Австрии ударило, во всяком случае в одном отношении, по западным демократиям. Проблема беженцев теперь стала стучаться в их ворота. Несмотря на некоторое замешательство и конфликты среди нацистов, главной их целью явно было изгнание евреев — и поток беженцев-евреев, устремился прочь из страны. Это расширило масштабы ситуации, создавшейся в Германии во время прихода к власти нацистов. Международное сообщество не могло больше ее игнорировать. Президент Соединенных Штатов Рузвельт предложил принять серьезные международные меры, чтобы справиться с этой ситуацией, и так родилась Эвианская конференция во Франции, которая состоялась в июле 1938 года.

То, что она была созвана по инициативе Рузвельта, самого могучего государственного деятеля в мире, чрезвычайно популярного среди всех страдающих народов, заставило Жаботинского отнестись к этому предложению одобрительно. Казалось, конференция может принести только добрые плоды. Жаботинский считал, что, по какому бы пути ни пошла конференция, чистая логика приведет ее участников к единственно возможному решению: Палестина и еврейское государство.

Оказалось, что три решающих фактора, нависших над конференцией с самого начала, предопределили ее исход. Палестина из дискуссий была исключена; еврейский народ вовсе не представлен — за исключением нескольких соперничающих, добродушно настроенных, но бесполезных групп, лоббировавших делегатов; британское правительство, один из двух главных участников, выбрало своим представителем отчаянного антисиониста, лорда Винтертона, чей врождённый антисемитизм довел до того, что однажды он получил прямо в парламенте пощечину от рассерженного еврейского парламентария, Эммануэля Шинвелла.

При таких предзнаменованиях нетрудно понять, как прошла конференция. По поводу срочной необходимости найти убежище для беженцев разногласий не было — все были единодушны. Но увы, ни одно из правительств главных стран — ни Британия, ни Франция, ни гигантская Америка, ни государства поменьше не могли найти у себя места[720]. Однако тупиковое состояние продолжалось недолго. Находчивый государственный деятель нашел формулу. Если метрополии беспомощны, им есть альтернатива. И конференция назначила интернациональный комитет, который будет наблюдать за поисками убежища на географической периферии западной цивилизации — в колониальных империях. Главой этих поисков был назначен сэр Герберт Эмерсон, молодой британский министр.

В делах Лондонского архива хранится великое множество докладов от экспертных команд, исследовавших абсорбционные возможности и экономические перспективы длинного списка территорий, и со многими причинами, приводимыми местными властями в каждом случае, — почему никто или в лучшем случае только небольшая группа беженцев может быть принята.

Эвианская конференция превратилась в монументальный фарс. Однако тем временем в прессе и в еврейском мире шли бурные дискуссии о выгодах колонизации той или иной территории — Мозамбика или Западной Австралии, Северной Родезии или британской Новой Гвинеи.

Вскоре после того, как начались "поиски", Жаботинский опубликовал свой комментарий к этим "поискам". Не лишенный сатиры, этот комментарий поражал своей логичностью — и нескольких строк оказалось достаточно, чтобы разрушить дотла идею, стоявшую за поисками. Он подчеркнул, что вряд ли мир будет заинтересован в том, чтобы ввезти в разные страны на постоянное жительство новое меньшинство — евреев — и так распространить чуму антисемитизма. Нации должны запомнить раз и навсегда, что только еврейское государство положит конец еврейской проблеме, которая, как они теперь, конечно, поняли, является их проблемой.

Он заявил, что для массового поселения требуются три главных критерия:

а) 'Территория должна быть пуста";

б) "Она должна быть хорошей" — это значит, подходящей для колонизации средними европейцами;

в) "Она должна не быть ценной для ее теперешних владельцев"[721].

Он заметил, что ни одна страна в мире не отвечает таким критериям.

Постоянная боль и тревога за тяжкие испытания, обрушившиеся на австрийских евреев, нависала как тяжелая пелена, над делегатами Третьей всемирной конференции "Бейтара", собравшейся в Варшаве в сентябре 1938 года. Она становилась еще тяжелее от появившегося призрака еще одной возникающей трагедии. На весах была судьба Чехословакии, куда к тому же бежали многие австрийские евреи. Гитлер теперь не скрывал своих планов ее захвата. Три миллиона немцев в Судетенланд, пограничной провинции, должны "воссоединиться" с естественной родиной. Отчаяние евреев Европы росло с каждым днем, и над ними издевались запертые двери Палестины. А оттуда день за днем на конференцию приходили известия о том, что сотни их товарищей без суда брошены британцами в тюрьмы. И кроме всего, делегаты не могли оправиться от полученной травмы — смерти Бен-Йосефа. В тяжелой атмосфере конференции Менахем Бегин, глава польских бетаровцев — самой крупной ветви всемирного движения, бросил бомбу. Он раскритиковал, хотя и непрямо, главную политику Жаботинского. Он указал, что обрушился столп, на котором держалась ревизионистская политика. "Совесть мира, — сказал он, — перестала реагировать" на мучения еврейского народа. Даже Швейцария отказывается приютить беженцев из Германии, а Лига Наций потеряла свой вес. Осталось только партнерство с Британией, а Британия теперь предлагает евреям 5 процентов территории Эрец-Исраэль, бросает лучших сынов народа в тюрьмы и на виселицы. Британцы были вынуждены поддерживать арабов из-за борьбы, которую они сами устраивали. Арабам, сказал Бегин, предложили 95 процентов страны, но они отказались и продолжали бороться. Евреям предложили 5 процентов — и "как мы реагируем? Одни принимают предложение, а другие нет, — и какой же способ борьбы они предлагают?" При такой диспропорции уровня сил и степени самоуважения, Британия, естественно, предпочитает арабские требования еврейским.

"Мы хотим бороться, — воскликнул Бегин, — умереть или победить!" Эра политического сионизма, заявил он, должна смениться эрой военного сионизма, который постепенно сольется с политическим. "Наши образцы — Кавур и Гарибальди. Кавур не мог бы завершить освобождение Италии без Гарибальди".

Бегин не знал, что его решение сионистской дилеммы очень походило на идею, которую за шесть лет до того выдвинул Арлозоров в своем письме к Вейцману. У них был общий недостаток: ни один не предложил средств для выполнения своего плана. И действительно, делегат из Латвии Залман Левинберг перебил речь Бегина вопросом: "Как вы это сделаете?" Бегин ответил с некоторой надменностью: "Я только выдвигаю идею. Эксперты займутся путями и способами ее претворения в жизнь".

Жаботинский явно был рассержен. Заявление Бегина, в конце концов, отражало горькую реальность, дни и ночи терзавшую его. Но перед тем, как ответить, он задал Бегину несколько вопросов:

"Какой процент неитальянцев проживал тогда в Италии? И будьте любезны сказать мне, как вы введете в страну солдат "Бейтара" без иностранной помощи?"

Бегин отступил: он не говорил, сказал он, что эра военного сионизма уже пришла. Но "мы должны начать создавать военные силы — и тогда помощь придет от диаспоры". Он привел дополнительный аргумент, который только еще больше изумил Жаботинского: "Существуют миллионы людей, которым нечего терять". Это был язык отчаяния, против которого Жаботинский боролся всю жизнь. Он ответил таким тоном, которого никогда не слышали на собраниях "Бейтара":

"Позвольте мне сказать несколько резких слов. Я должен это сделать как ваш учитель. Человеку, — сказал он, — приходится слышать в жизни разные шумы, как, например, свист и стук машины. Это приемлемо. Но скрип двери невыносим, потому что он бесполезен. В нем нет нужды. И речь [Бегина] и аплодисменты были бесполезным скрипом двери… В "Бейтаре" нет места для такой болтовни… Слова м-ра Бегина — вот такой скрип, и мы должны беспощадно положить им конец". Не забывая, что взгляды Бегина вызвали аплодисменты, Жаботинский перешел к их анализу. Очень хорошо, конечно, разговаривать о Гарибальди… но у Гарибальди были основания надеяться на духовную поддержку итальянского народа. Он ставил на эту поддержку, потому что большинство его народа жило в своей стране. То же было применимо к Ирландии. Большинство ирландских католиков проживало на собственной почве. "А мы? Сионизм начался с постыдного положения, постыдного, потому что мы не в Эрец-Исраэль. Даже если все мы станем героями — против кого мы поднимемся? Взрыву героизма должен предшествовать въезд евреев в Эрец-Исраэль.

Что собой представляет наше положение по сравнению с силой арабов?.. Арабы находятся на холмах и к тому же могут получить помощь от Трансиордании и других соседних стран. Мы — только от далекой диаспоры. Оружие — арабы привозят его из соседних стран, в то время как расстояние между нами и странами еврейского галута похоже на расстояние неба от земли…

Ни один стратег в мире, — продолжал он, — не скажет вам, что в существующих обстоятельствах мы в состоянии повторить то, что сделал Гарибальди или де Валера. Это пустые разговоры".

Он был за репрессалии в Палестине, сказал он, во первых потому, что они могли разбудить совесть в мире — во что он продолжает верить, и что не следует порочить. "Я хорошо понимаю боль, но опасно позволять ей втянуть нас в отчаяние"[722].

Резолюция, объявлявшая еврейское государство достижимой немедленно целью (вопреки принципу Жаботинского, что евреи должны "прежде стать большинством"), предложенная делегатом от Эрец-Исраэль поэтом Уриэлем Гальпериным, была отвергнута. Ее поддержал только Менахем Бегин[723].

Однако конференция утвердила добавление к целям Бейтара. К слову "оборона" было добавлено "завоевание Родины". Добавление было поддержано Жаботинским.

В это же время получило развитие другое движение: за изменение главных пунктов бейтаровской программы. Большинство ее пунктов предлагалось отбросить и сделать главным, а может, и единственным пунктом военное обучение. Инициатором этого движения был Авраам Штерн, блестящий ученый-классик и пламенный вдохновенный поэт. Как член верховного командования Эцеля он должен был искать источники оружия и всего необходимого для военного обучения — и все это можно было приобрести только от польского правительства. В этом своем качестве он встретился с Жаботинским. Жаботинский еще в 1936 году, при своей первой встрече в Лондоне с послом Рачинским, повел разговор о возможностях Польши оказать ЭЦЕЛу военную помощь. В то время вопрос был отложен, чтобы быть возобновленным позднее. Официально дело препоручили В.Т. Дриммеру, что сделал, вероятно, граф Любенский, генеральный директор министерства иностранных дел. В своих мемуарах Дриммер вспоминает, что представил вопрос "о помощи ЭЦЕЛу" перед министром иностранных дел Беком, который"…после короткого обсуждения и приказа соблюдать секретность по поводу наших действий, дал согласие на поддержку, через консульство, независимой еврейской Палестины и выразил согласие ассигновать 200.000 злотых из моего бюджета в распоряжение Жаботинского как заем, частично наличными деньгами, частично военным снаряжением"[724].

Видимо, после того как Дриммер получил согласие Бека, Жаботинский из Лондона попросил Шехтмана, возглавлявшего контору НСО в Варшаве, свести Штерна с Дриммером (очевидно, Шехтман не был информирован о цели этого). Штерн принес Шехтману письмо от Жаботинского, в котором говорилось: "Сделай для подателя сего все, что ты сделал бы для меня"[725].

Затем поляки попросили Жаботинского подписать обязательство уплатить указанную сумму, 200.000 злотых, что примерно равнялось 10.000 фунтов стерлингов. Однако сделка потеряла значение в связи с событиями. Обещанное оружие — 20.000 винтовок, какое-то количество пулеметов Гочкис и много амуниции — так и не дошло до ЭЦЕЛа, кроме, может быть, какого-то небольшого количества. Основная часть, хотя Польская армия ее и доставила по договоренности на польские склады, прибыла слишком поздно — отправить снаряжение и оружие в Палестину до того, как разразилась война, оказалось невозможно. Отправка была непростой процедурой. Оружие надо было прятать в грузовом отделении среди партии тяжелых машин. На это требовалось много времени. Таким образом, большая часть оружия осталась на складе и г-жа Лили Штрассман, которая вместе со своим мужем Генрихом была среди самых активных и надежных работников в пользу ЭЦЕЛа, решила, что оружие не должно попасть в руки вторгшейся в Польшу германской армии. По ее просьбе Польская армия взяла свое оружие обратно[726].

Когда Жаботинский встретился с Рачинским в 1938 году, он попросил также, чтобы офицеры ЭЦЕЛа получали в Польше военную подготовку. Это тоже было отложено, но снова встало на повестку дня в 1938 году, вероятно, в связи с соглашением о поставке оружия. Как бы то ни было, следующая информация по этому поводу идет из Иерусалима, где польский консул Гуляницкий принял делегацию по этому вопросу и порекомендовал Варшаве дать положительный ответ. Он заметил: "По их мнению, это будет лучшая и самая дешевая форма помощи, которую Польша могла бы оказать ревизионистам"[727].

Получив положительный ответ, Штерн устроил приезд в Польшу группы из двадцати пяти офицеров ЭЦЕЛа. Курс обучения осуществился в начале 1939 года, преподавателями были польские старшие офицеры. Слушатели получили настоящую подготовку. Лекции читались по-польски, переводились на иврит и использовались в благих целях. Сохранились записи двух студентов — Дова Рубинштейна и Якова Левштейна (позднее Элиава). Материал был включен в инструктивные брошюры ЭЦЕЛа, изданные в Палестине для последующих офицерских курсов. Они послужили базой обучения, приведшего в середине сороковых годов к восстанию против британского управления.

Эти же курсы имели некоторые печальные последствия. Штерн, лидер группы обучавшихся, поддерживал постоянный контакт с польским правительством. На праздничном вечере по случаю успешного окончания курса "Штерн произнес пламенную речь по-польски и на иврите, в которой поблагодарил поляков за их помощь и сравнил между собой польскую и еврейскую борьбу за свободу"[728].

Вскоре после того, как курс обучения закончился, Жаботинский, посетивший Польшу, получил от Любенского поздравление "с прекрасным окончанием курса обучения ЭЦЕЛа". Жаботинский смотрел на него, ничего не понимая. Он даже не слышал о таких курсах. Штерн ему не доложил[729]. Жаботинский был озадачен — и не на шутку встревожен. Тут не только нарушался хадар или даже доверие. Это мог быть симптом чего-то более серьезного. Он задал Бегину острый вопрос: "Наши ли это люди?"[730]

Г-жа Штрассман через несколько лет рассказала Шехтману, что Жаботинский при ней воскликнул: "Что это за люди? Я очень мало знаю их и их планы. О чем они думают — до меня не доходит"[731].

И действительно дело обстояло серьезнее. Штерн восстал против авторитета Жаботинского и занялся созданием новой организации: ЭЦЕЛа, полностью независимого от Жаботинского. Фактически Штерн никогда не был членом "Бейтара", а в ЭЦЕЛе стал одним из тех, кто презирал дипломатические и политические действия и хотел перевести всю идеологию и традиции "Бейтара" на военную ногу. Таким образом, "Бейтар" стал бы просто веткой ЭЦЕЛа, совершенно независимого. Он мечтал о плане мобилизовать силы вторжения в 4000 человек, которые свергли бы правительство Палестины. Кроме того, он уговаривал членов "Бейтара" организовывать тайные "ячейки ЭЦЕЛа" внутри "Бейтара", — чтобы об этом не знали их офицеры, — быть может, с целью захватить все бейтаровское движение в Польше. Члены ячеек теперь должны были присягать на верность не Жаботинскому, а ЭЦЕЛу.

У Штерна не было никакого мандата на этот план от руководства ЭЦЕЛа в Эрец-Исраэль. Разиель, возглавлявший теперь главное командование, безоговорочно принимал руководство Жаботинского. Обладая независимым и изобретательным умом, он не удерживался от критических отзывов в своей переписке с Жаботинским (к этому времени довольно объемистой), но он знал, что роль ЭЦЕЛа, хотя и предназначенного, как он думал, стать главной частью еврейской национальной политики, продолжала оставаться одним из многих компонентов, а Жаботинский, руководивший всеми ими, решал, какой и в каких пропорциях использовать, — и его полагалось слушаться[732].

Действия Штерна не ограничивались созданием "ячеек" внутри "Бейтара". Он неутомимо размножал идеи ЭЦЕЛа в печатном виде. Он мобилизовал значительную поддержку, особенно среди ассимилированных евреев, которых очаровал новый "борющийся еврей" в ЭЦЕЛе. С помощью Штрассмана он основал две газеты — ежедневную на идиш — "Ди Тат" ("Дело") и еженедельник на польском Jeruzalima Wyzwolona ("Освобожденный Иерусалим"). Шехтман, который был все-таки представителем руководства НСО в Польше, вспомнил, что и "Бейтар", и ревизионистские организации, ответственные перед Жаботинским, были "сознательно и даже презрительно обойдены"[733].

Неудивительно, что Штерн вел свою пропаганду "ячеек ЭЦЕЛа" втайне от офицеров ЭЦЕЛа, прибывших из Палестины для слушания курса. Они продолжали ничего не подозревать даже тогда, когда Штерн — их старший офицер в ЭЦЕЛе — отказался дать им отпуск для поездки в Варшаву из Андрушова в Карпатах, где находился учебный центр, и устроить встречу с Жаботинским, которого они, вероятно, никогда не видели во плоти[734]. Как бы то ни было, он не мог помешать им отправиться на его публичную лекцию в Варшаве. Когда они приехали туда, они снова попросили Штерна представить их Жаботинскому, но Штерн был непоколебим. Он объяснил, что "Жаботинский… ничего не знает о готовящемся восстании [т. е. об окончательном восстании против британского управления] и очень важно, чтобы он ничего не знал"[735].

Один из слушателей курсов, Элияу Ланкин, много лет спустя все еще волновался, описывая выступление Жаботинского. Часть его речи была посвящена ЭЦЕЛу; он хвалил его деятельность, и аудитория, насчитывавшая тысячи людей, устроила ему овацию. Когда он закончил словами "Да здравствует Иргун Цваи Леуми!", стены задрожали от приветственных криков, и это продолжалось более четверти часа. "Конечно, никто не знал, — пишет Ланкин, — что в этой толпе находилось около двадцати офицеров Иргун Цваи Леуми". Среди тех, кто этого не знал, был, конечно, и Жаботинский[736].

Штерн делал все возможное, чтобы не попадаться Жаботинскому на глаза, и г-жа Штрассман рассказывает, что однажды, когда Жаботинский должен был прочесть лекцию в ее доме, Штерн, в то время живший у них, спрятался в своей комнате[737].

Усвоив философию, считавшую, что национальное освобождение не может произойти благодаря речам и статьям, но возможно лишь в результате военных действий, Штерн осуждал и Жаботинского. В частном разговоре он сказал, что Жаботинский в конце концов не отличается от Вейцмана. Он даже дошел до того, что называл его "Гинденбургом", по имени германского фельдмаршала Первой мировой войны, в конце жизни совершенно одряхлевшего. Эри услышал об этом и написал отцу. Отвечая на письмо сына, Жаботинский подписался: "Твой любящий отец Гинденбург".

Однако когда ему пришлось анализировать философию Штерна и его коллег, он не подбирал мягких выражений.

"В сущности, их философия — это вейцманизм наизнанку. Вейцман и его коллеги верят только в "мирный созидательный труд": еще один дунам, еще одна корова, еще один дом… Для них "только так" может быть осуществлен сионизм.

У лидеров ЭЦЕЛа появилось в качестве девиза свое "только так", где пакет "дунам — корова — дом" заменен винтовками. Оба эти взгляда узколобы и неверны, потому что аполитичны. Я в своей версии придерживаюсь первой фразы книги Бытия: Берешит бара Элоким эт ха-политика (Сначала Бог сотворил политику)"[738].

Жаботинский мог бы сказать много больше. В концепции Штерна зияла дыра — в той концепции, которую он сообщил другим, не знавшим всех фактов. Контакт Штерна с представителями польского правительства завязался по рекомендации Жаботинского, то есть в результате его дипломатической деятельности. Эта деятельность за два года до того, как Штерн увидел свои возможности, была специально направлена на получение помощи от Польши для создания военной подготовки ядра ЭЦЕЛа в Палестине и получения оружия. Поэтому поздравление с успехом курсов было сделано Любенским человеку, создавшему этот план, — Жаботинскому, на чьи плечи Польша возложила материальную ответственность за оружие.

Из короткого письма, написанного Жаботинским Любенскому примитивным кодом, следует, что он был гораздо больше вовлечен в наблюдение над практическим осуществлением договора о помощи с поляками и что по крайней мере еще один человек из польского политического департамента — д-р Йозеф Шофман — исполнял обязанности офицера связи. Важно и то, что с польской стороны сам граф Любенский вел это дело[739].

Штерн вернулся в Палестину весной 1939 года. Там он помогал разгружать машины, среди которых было спрятано польское оружие. Он также принимал участие в операции ЭЦЕЛа по высадке пассажиров из лодок, доставлявших "нелегальных" иммигрантов — один эпизод из предприятия, вдохновленного Жаботинским, в которое он теперь ушел с головой.

ГЛАВА СТО ПЕРВАЯ

В ЭТО же время, в середине лета, Жаботинский пережил еще один шок. Акции ушел в отставку. Он всегда был против выхода из Сионистской организации, к перспективам НСО относился скептически. Однако у него не было возражений против главного направления ее политики, и он неизменно сотрудничал в области дипломатических отношений. Только недавно возвратился из Палестины, где выступал в комиссии Вудхеда от противников раздела. Теперь же Акции сообщил Жаботинскому (находившемуся в Варшаве), что отныне сможет продолжать лишь "в том случае, если мы решим отправиться на следующий конгресс и там опять слиться со старой СО".

Жаботинский явно был изумлен и впустил в свой ответ саркастическую ноту. "Случай", о котором писал Акции, "абсолютно и герметически" исключается, "пока мое слово что-то значит в ревизионистском движении".

"Прошу прощения, если какие-то мои слова могли создать у моих друзей впечатление, что такой случай для меня возможен. Видимо, существует какой-то неизлечимый дефект в моей дикции… Но этот случай никогда не возникнет, и это окончательно".

Тем не менее он уговаривал Акцина отказаться от своего намерения. Он был уверен, что действительная причина поступка Акцина — финансовые лишения, которые он терпел, как и все члены руководства. Он написал: "С моей стороны было бы аморально уговаривать вас остаться". Но все-таки он перечислил множество областей весомой политической деятельности руководства НСО, в которых Акции играл немалую роль.

"Независимость НСО теперь выражается во многих направлениях: мы требуем реформы агентства, мы стараемся заручиться поддержкой правительств, мы боремся против монополии агентства на сертификаты… Мы выдерживаем сильнейшие штормы в Палестине, мы занимаемся алией Бет, боремся против раздела и т. д. Некоторые из этих предприятий требуют труда сотен наших людей. Неужели вам даст душевный покой сознание, что вы бросили все это в такой напряженный момент, когда нас осадили и бомбят со всех сторон?"

Но Акции не смягчился. Как и все, критиковавшие политику Жаботинского изнутри, он не имел ответа на факты, которые в конечном счете делали безнадежной борьбу внутри Сионистской организации, — 50-процентное представительство "никем не избираемых "нотаблей" и несионистов по определению, уплата шекеля, автоматически лишавшая права голосования массу потенциальных сторонников, используемая богатой Лейбористской партией и другими для покупки голосов в Восточной Европе.

Он ушел в отставку и уехал в Соединенные Штаты, но не отрезал себя от движения. До конца жизни Жаботинского Акции никогда не отказывался помочь ему в особых случаях.

Слова Жаботинского Акцину, что он "занимается алией", были колоссальным преуменьшением. То, что британцы называли "нелегальной иммиграцией" евреев в их "национальный дом", превратилось теперь в главную, даже лихорадочную деятельность возглавляемой им организации. Из своей комнаты в штаб-квартире НСО (Финчли роуд, 47, северо-запад Лондона) он возглавлял сеть групп, занятых спасением евреев из терпящих бедствие районов Европы, отправкой их морем к берегам Палестины, высадкой и дальнейшим растворением среди населения.

Свой первый призыв к деятельности в этом направлении Жаботинский опубликовал в 1932 году в статье "Авантюризм". Этот призыв был, по определению, обращен к авантюристическим душам. Во многих молодых умах этот призыв посеял свои зерна, и дальнейшее развитие событий показало, что он далеко не остался безответным. Поток маленьких групп и отдельных лиц, пробивавшихся через северные барьеры, значительно вырос, как и частота высадок на палестинском берегу из малых суденышек. Полиция в свою очередь усилила контрмеры. Ее неполные успехи повлекли за собой регулярное увеличение количества евреев в тюрьмах. (Арестованные бывали большей частью депортированы.)

Отряд Бейтара в Нагарии на северном берегу и бейтаровцы вместе с ревизионистами Нетании по ночам находились "в состоянии готовности" встретить высаживавшихся иммигрантов.

В то время (1934 год) лейборист Зеэв Шинд совершил настоящий подвиг, высадив с судна под названием "Велос" 350 человек. Однако вторая попытка провалилась, иммигранты были схвачены и депортированы. Шинд получил суровый выговор от Бен-Гуриона — не за то, что ему не удалось, а за то, что он ввез иммигрантов нелегально. Такие действия, сказал он Шинду, причиняют неслыханный вред делу сионизма.

В 1933 году ревизионистское всемирное правление решило создавать и организовывать группы для иммиграции морским путем. Сам Жаботинский создал одну такую группу, в 1934 году прибывшую в Палестину на судне "Юнион". Высадилось сто пассажиров — и семьдесят из них были арестованы. Насколько известно, в течение трех лет такие поездки больше не предпринимались, но создавались новые системы. Одна из них была "фиктивный туризм" — группы туристов, которые не собирались уезжать из Палестины. Этот способ, созданный в основном ревизионистской партией Польши, применялся более двух лет и достиг высшей точки ко времени широкой полицейской операции по преследованию туристов. Последовала большая демонстрация ревизионистов в Тель-Авиве и столкновение с полицией. Сионистский истеблишмент не вмешался. Он просто осудил фиктивный туризм и призвал британскую администрацию с ним бороться.

Более тонкий метод, как говорят, "изобретенный" Авраамом Ставским, был фиктивный брак. Палестинский гражданин отправлялся за границу, там женился "по закону Моисея и Израиля" и возвращался в Палестину со своей женой, которая, согласно палестинским законам, автоматически получала гражданство. Пара могла развестись (что в большинстве случаев и делала). Та же стратегия применялась многими иммигрантами, обладателями сертификатов. В конце концов администрация с этой практикой покончила с помощью эффективных распоряжений.

Точная статистика недоступна. В своем докладе Постоянной мандатной комиссии в 1934 году администрация жаловалась, что ловить нелегальных иммигрантов очень трудно — особенно потому, что еврейская община с ней не сотрудничает. Однако она заявила, что 772 еврея были депортированы. Количество не попавших в полицейские участки было, несомненно, гораздо больше. За предыдущие два года — 1932-й и 1933-й — администрация заявляла, что в стране осталось 20 000 туристов. В это число вошли без сомнения многие, приехавшие на Маккабиаду. Значение этой цифры усугубляется тем, что как раз в это время британская политика строилась на заявлении Хоуп-Симпсона, что в Палестине "даже кошке негде повернуться".

Можно считать, что последовательная история "нелегальной" иммиграции в эпоху душераздирающей европейской трагедии началась осенью 1936 года. Начал ее молодой человек по имени Моше Кривошеин, живший в Палестине и учившийся в Италии.

Однажды он приехал во Францию и увидел, в какой безнадежной нищете живут там евреи, приехавшие из Германии. Он решил сделать что-нибудь, чтобы облегчить положение беженцев. Подумал о Греции, где у него были контакты, причем и с небезызвестным братством контрабандистов. И придумал простой план перевозки иммигрантов в Палестину. Отправился в Вену и рассказал о своей идее члену правления НСО Вольфгангу фон Вайзлю. Фон Вайзль рекомендовал его кое-кому из своих друзей, среди которых находился и Вилли Перл, вице-председатель венского НСО.

Это было очень удачно. Перл, работавший вместе с ревизионистами автономной группы под названием "Ди Акцион" (действие)[740], вместе с Кривошеиным организовал первый транспорт. Богатый бизнесмен-ревизионист, друг Жаботинского Ганс Перутц, почти целиком обеспечил денежные фонды.

Роберт Штрике, хотя и присоединившийся в 1933 году к Гроссману, но сохранивший самые сердечные отношения с Жаботинским, в это время занимал пост вице-президента венской еврейской общины и помог собрать недостающие деньги.

Кривошеин поехал в Грецию искать подходящее судно и договариваться, а Перл и его коллеги нашли пятнадцать волонтеров-бейтаровцев из Восточной Европы, готовых отправиться в путь. На время их поселили в старом, разрушенном доме. Желающих уехать было больше, но их не отпускали встревоженные родители, не слишком доверявшие успокоительным словам о безопасности путешествия.

А эти пятнадцать отплыли из Пирея на парусной шлюпке с дополнительным мотором под названием "Коста" и темным мартовским вечером 1937 года пристали незамеченными к палестинскому берегу близ Хайфы. Никто в стране не знал об их прибытии, но Кривошеин поплыл на берег и, проплутав некоторое время, весь в грязи, явился в хайфский дом д-ра Авраама Вайншелла. Он сразу же рассказал свою историю, и Вайншелл отреагировал немедленно. Пассажирам Кривошеина пришлось ждать в шлюпке до следующей ночи, но тогда им устроили совершенно исключительный прием. "Джонни" Коуп, племянник Жаботинского, работавший в электрической корпорации Рутенберга, устроил так, что все электричество в Хайфе было отключено, и под покровом темноты все пятнадцать были высажены на берег и увезены в отряд "Бейтара".

После встречи с Эри Жаботинским, главой палестинского "Бейтара", взявшего на себя заботу о подготовке высадки для следующих групп, Кривошеин послал ликующую телеграмму в Вену, а потом вернулся и сам, чтобы организовать отправку новой группы.

Новая группа, в которой было семьдесят восемь человек, отправилась в августе 1937 года из Дураццо (Албания) и в Пирее погрузилась на стопятнадцатитонную "Артемизию". Путешествие тоже было спокойным, и с тех пор организация действовала по этому же плану. Каковы бы ни были тревоги последовавшего периода, на судне иммигрантов всегда сопровождал офицер "Бейтара" или ЭЦЕЛа, и в определенном месте на палестинском берегу их радостно принимали.

С середины 1937 и до конца 1940 года тройственная организация — НСО, "Бейтар", ЭЦЕЛ — под председательством Жаботинского постепенно ввезла в Палестину на сорока судах около двадцати — двадцати пяти тысяч "нелегальных иммигрантов".

Эти первые два плавания и еще одно — в декабре 1937 года, организованные Кривошеиным и Перлом с его группой перед тем, как нацисты аннексировали Австрию (аншлюсс), можно назвать пикником по сравнению с чистилищем последующих годов. Первая же отправка из Вены после аншлюсса началась так странно, что этому трудно поверить. Она была организована с согласия нацистских властей, выполнявших приказ разрешить и даже ускорить "чистку Австрии" от евреев. Не желавшим "вычищаться" угрожали концлагерем в Дахау, а потом реализовали угрозу.

К этому времени было известно, что в нацистском руководстве есть влиятельные противники этой политики: они не хотели дать евреям возможность ускользнуть и, когда было возможно, мешали этому. Разумеется, их ободряло то, что так ярко предстало в Эвиане, — за малым исключением, евреям некуда было идти. Самой важной фигурой среди этих противников был Адольф Эйхман.

И потому его должна была особенно раздражать необходимость стоять на Венском вокзале вместе со своим начальником д-ром Ланге и другим нацистским чиновником и сторонником "окончательного решения" д-ром Раджаковичем и наблюдать, как 386 еврейских юношей садятся в поезд, с которого начиналось их путешествие в Палестину.

Они стояли там, когда Отто Зайдман, натцив (командир) австрийского "Бейтара", отдавал на иврите приказы юношам (половина из которых были бейтаровцами), стоявшим вдоль платформы. Они стояли там, когда Вилли Перл произнес короткую речь о значении "возвращения домой". Затем, как вспоминает Перл, раздался тоненький голосок — девушка затянула песню "а-Тиква"… Через несколько секунд звук усилился, огрубел и превратился в торжествующий хор… Я не мог промолчать. И несмотря на трех нацистов, стоявших рядом, примкнул к хору[741]…"

Вид уходящего поезда, набитого евреями, конечно же убедил нацистов, что Перл и его товарищи вполне серьезно отнеслись к своей работе — помочь вывезти своих людей из Австрии. Поэтому Перлу было нетрудно получить визу, дававшую ему возможность вернуться в Австрию (это случалось редко), когда он заявил о намерении отправиться в Англию, чтобы собрать необходимые для этого средства.

Приехав через некоторое время в Лондон, он доложил Жаботинскому о действиях, начатых по инициативе Кривошеина, и в течение четырех часов рассказывал все, что знал, видел и слышал об ужасах нацизма. Он предложил для сбора денег не называть себя ревизионистом, чтобы не уменьшать шансы. Жаботинский согласился, но неохотно. Он не верил, что это поможет, и оказался прав. Для большинства серьезных, "традиционных" сионистских жертвователей оппозиции Вейцмана сионистского истеблишмента сам факт "нелегальной" иммиграции был достаточным оправданием отказа. Через шесть недель скудные результаты работы убедили Перла, что надо возвращаться в Вену.

Но был им преподан еще более суровый урок, который и для Жаботинского оказался новым. Когда 386 иммигрантов из Вены прибыли в Палестину, им нужно было помочь устроиться. НСО в Лондоне обратилась в Совет для немецких евреев, предоставлявший дотацию каждому еврею, въезжавшему в Палестину с иммиграционным сертификатом, с просьбой предоставить такую же дотацию беженцам из Германии и Австрии, прибывшим без сертификата. Возглавлял совет лорд Сэмюэль, фактически представлявший "фронт" Еврейского агентства, служившего каналом для распределения фондов совета в Палестине. Совет ответил, что заявление о субсидии было рассмотрено "с большим вниманием" и продолжал:.

"Правление совета резко осуждает всякую эмиграцию, которая не организована должным образом и должным образом не обеспечивает благополучие мигрантов. Правление не может никоим образом поощрять нелегальную иммиграцию в Палестину и по этой причине не может поддержать материально объект, о котором говорится в вашем письме"[742].

Жаботинский не посчитал это "нет" ответом. Главный раввин Герц и два других известных раввина, а также профессор А.С. Йахуда, ведущий лейборист, член Палаты общин Джордж Лэнбери и другие деятели обратились к лорду Сэмюэлю и некоторым его коллегам. Выяснилось, что директор фонда мог бы выдать требуемую помощь, если бы захотел, но директором был м-р Норман Бентвич. К трусливым словам официального ответа он прибавил поразительный аргумент: вообще австрийским евреям не следует помогать эмигрировать, потому что (как передал Жаботинский правлению южноафриканской НСО) "это может побудить нацистов усилить дальнейшую эмиграцию".

Затем выяснилось, что само Еврейское агентство, если получит фонды от совета, может свободно распределить их между иммигрантами. Ни в конституции совета, ни во всемирных призывах к пожертвованиям не было ничего, не было никаких намеков на то, что вопрос об оказании (или неоказании) помощи евреям, бегущим от нацизма, будет решаться в зависимости от политического критерия.

Как подчеркнул Жаботинский в своем письме южноафриканской НСО, он и его сотрудники специально не опубликовали эти факты, но сейчас он телеграфировал агентству требование обращаться с беженцами членами Бейтара так же, как с беженцами — "членами старой СО". Если это требование не будет выполнено, южноафриканская НСО должна будет немедленно открыть кампанию по сбору средств.

Он подчеркнул срочность такого призыва, потому что "в ближайшие недели ожидаются еще такие же экспедиции". И признал, что за время, прошедшее с осени, количество иммигрировавших бейтаровцев "удвоилось по сравнению с максимумом, который мы могли бы получить" по сертификатам[743].

Южноафриканцы ответили энергично. Кампанию, которая называлась Аф-Аль-Пи (что примерно означает "Несмотря на"), проводил профессор Йахуда, спонсорами стали лица, которые поддержали призыв в Лондоне. Как ни невероятно, боролся против него и действительно ему повредил южноафриканский еврейский совет депутатов (представлявший лондонский совет по германскому еврейству). Он сказал еврейской общине, например, что поддерживаемые ревизионистами беженцы были посланы в Либерию и что сами беженцы "хорошо обеспечены деньгами". (Нацисты запрещали всем уезжавшим евреям брать с собой больше денег, чем нужно на эти дорожные расходы.)

Тем не менее на новой национальной конференции южноафриканской НСО м-р Дж. Б. Пинн, менеджер компании, смог доложить, что благодаря помощи фонда около 5000 австрийских евреев были благополучно привезены в Палестину[744].

Этот эпизод — только примечание, однако симптоматичное, показывающее, что еще было в запасе для "нелегальных" иммигрантов у враждебной пропаганды сионистского истеблишмента.

Проект организации для Аф-Аль-Пи был сделан. Это стало первым призывом для членов правления и рядовых членов НСО и штаб-квартиры "Бейтара" в Лондоне. Мордехай Кац, секретарь всемирного руководства "Бейтара", ездил при необходимости на Балканы; Элияху Бен-Горин, ведавший финансами, Айзик Ремба, личный секретарь Жаботинского, Ирмияху Гальперин, член руководства "Бейтара", в юности начавший службу вместе с Жаботинским в обороне Иерусалима в 1920 году, Йеуда Бенари, активист еще со студенческих лет в двадцатые годы, ныне помогавший решать разные проблемы то в Варшаве, то в Бухаресте, то в Афинах, то в Париже. Якоби, ближайший наперсник Жаботинского и его правая рука еще со времен раскола с Гроссманом, вскоре переехал в Варшаву, где стал курировать организацию Аль-Аф-Пи во всей Европе. На помощь ему по координированию приехал Йозеф Кацнельсон от ЭЦЕЛа в Палестине. Туда прибыл и Эри Жаботинский, когда его освободили из тюрьмы, а Рациэль прислал д-ра Реувена Гехта.

Гехт, швейцарский гражданин, принадлежавший к семье знаменитых в Европе хозяев речного судоходства и владельцев предприятий, торгующих зерном, имел редкую возможность доступа к недружелюбному швейцарскому истеблишменту. Контора, открытая им в Цюрихе, выполняла множество функций, облегчая связь с другими конторами, рассыпанными по континенту. Как и прочие, Гехт сидел постоянно в конторе и был доступен, когда возникала необходимость. Вот забавный пример большой подвижности "оперативников": Людмила Эпштейн (племянница г-жи Жаботинской) работала в бухарестской конторе, самой ближней к местам отплытия, и выполняла множество функций, как коммерческих так и дипломатических. Среди зафрахтованных судов было и грузовое, под названием "Гепо"; его привели в маленький порт Тулцея на Дунае, чтобы снабдить дополнительными "удобствами" для пассажиров. Молоденькая Мила Эпштейн явилась туда и наблюдала за постройкой деревянных будочек, которые должны были стать туалетами. "Гепо", умело игравший в прятки, сумел ускользнуть от британского контроля и в одну облачную ночь благополучно высадил в Натании 734 пассажира[745].

К огорчению Жаботинского, Кривошеин (принявший ивритское имя Галили) в конце лета 1938 года из группы ушел. 23 августа Жаботинский сообщал Якоби с неодобрением: "Мордехай Кац звонил мне из Афин. Звучит оптимистично, но он, кажется, поссорился с великим специалистом Г". Причина ссоры неизвестна. Никаких упоминаний о том, продолжал ли Галили трудиться на этом поприще, не существует.

Проблем было бесконечно много. Самые щекотливые были связаны с паспортами и визами. В Палестину иммигранты приезжали без всяких бумаг. Однако пересекая границу, они были обязаны предъявлять паспорта с транзитными визами. Без транзитных виз окончательная виза о прибытии не выдавалась. Эту проблему во многих случаях разрешали консулы латиноамериканских стран, когда были уверены, что проситель ни в коем случае не собирается въехать в их страну. Но в тех случаях, когда суть проблемы не могла быть разрешена иначе, она решалась на самом высоком дипломатическом уровне — опять-таки Любенским — и, без сомнения, с разрешения полковника Бека. В местном отделении министерства иностранных дел сидел Израиль Эпштейн, член правления "Бейтара", который получил права чиновника по эмиграции, и выдавал польские паспорта[746].

Уговорить Румынию было не так легко, но в октябре 1938 года Жаботинский приехал в Бухарест и убедил премьер-министра Калинеску,

что помочь евреям выехать из Восточной Европы вообще было важнее, чем уступить британскому давлению и помешать евреям отправиться в Палестину. Конечно, Калинеску был ободрен обещанием, что суда Аф-Аль-Пи будут принимать на борт нуждающихся румынских евреев и тех евреев, которые въехали в Румынию нелегально и сидят в тюрьме за государственный счет. Иммигранты, отправляющиеся из румынских портов, получили транзитные визы без предъявления визы в порт назначения.

Другая трудность, стоявшая перед каждым путешественником, — обмен иностранной валюты, во всей Восточной Европе подчинявшаяся строжайшим законам, — была разрешена Польским национальным банком согласно инструкции правительства. В лето 1938 года дымы нацизма распространились вдоль и поперек Европы, не только Восточной, но и Западной. Пронацистская политическая и нацистская антиеврейская пропаганда в той или иной форме достигла пугающей респектабельности. Ее центральным элементом была идея, ловко распространяемая на Западе, будто в конце концов у Гитлера есть доводы, что не будет преступно отдать ему часть того, что он требует, — заморские колонии или, например, как вскоре стало очевидно, часть Чехословакии. И вечный скрытый антисемитизм сбросил маску и смело поднял свой флаг в демократиях.

Уже в мае американская пресса сообщала, что британский премьер-министр Невиль Чемберлен заявил, что если Чехословакия будет атакована Германией, то она не должна ожидать помощи от Британии и Франции и даже от Советской России. Лучше во имя мира отдать Германии Судетскую область (пограничная полоса, в которой жили главным образом немцы). К началу июня лондонская "Таймс" опубликовала редакционную статью, поддерживающую германские требования.

В начале августа стало ясно, что официальная Британия не станет мешать Гитлеру добиваться своей объявленной цели — "возвращения Судетской области" (которая никогда Германии не принадлежала) в лоно Германии. Чемберлен послал в Судетскую область "посредника", лорда Рэнсимэна, и там Рэнсимэн не скрывал официального британского взгляда: чехи, дескать, должны гарантировать этому населению "самоопределение", которого требует от их имени Гитлер и его агенты.

Пока Рэнсимэн трудился на Чемберлена в Чехословакии, Жаботинский говорил с еврейской общиной Польши.

Он никогда еще не был в таком мрачном настроении. За основу он взял ужасающее вейцмановское описание положения евреев в его докладе Королевской комиссии: "пыль, моральная и экономическая пыль в жестоком мире", и заявил: "Я часть этой пыли. И все-таки, — продолжал он, — что же делается руководством старого сионизма перед лицом все усиливающихся страданий еврейского народа? Они поверили в план раздела, но раздел — чего бы он ни стоил — не будет временным. Это крошечное государство так и не возникнет. Все, что останется от плана, будет отмена мандата и 12 000 иммиграционных сертификатов в год".

И все-таки он был поражен, сказал он своей варшавской аудитории, другим встретившимся ему недобрым феноменом. Он рассказал о двух не связанных между собой происшествиях этого года. Первое — то, как нацисты в Вене заставили еврейских женщин отскребывать тротуары. Другое — муки "сорока мужчин и женщин, выброшенных на маленький остров на Дунае". Это были евреи польского происхождения, которые жили в Германии и теперь были насильно выселены. Они были выброшены на Дунае, в том месте, где Чехословакия встречается с Венгрией. Все сорок кричали, звали на помощь, — но помощь так и не пришла ни с одной стороны.

Этот инцидент очень разжалобил весь мир, и, сказал Жаботинский, "мы были полны жалости и гнева". Но через месяц, может быть, через два эти сенсации забылись, и осталась ежедневная реальность.

"Весь народ беспрерывно преследуют, и в перспективе у него или отскребывание тротуаров или отправка на волнорез, откуда его смоют волны… Речь идет не об австрийских и не о германских евреях… Мы говорим о половине или, может быть, о двух третях или более всего еврейского народа".

И при такой ситуации он видел страшное: нация проявляет ужасающее равнодушие, беспомощность, не надеется даже на чудо. Он привел живой пример:

"Видите ли, я даже не верил, что дойдет до раздела… Но, в конце концов, были ведь люди, которые в это верили. Где они были? Где была их радость, их энтузиазм? В прошлом году, когда я вернулся из Южной Африки, я верил, что евреи Европы, особенно вы, польские евреи, разделились на два лагеря: один погружен в траур и негодование, что наша страна будет разрезана, а другой — в восторге от того, что будет создано еврейское государство… Но я не вижу ни того, ни другого. Или еврейский народ потерял способность испытывать радость или печаль?"[747]

Критические замечания по поводу еврейской общины были частью большой речи, в которой он объяснял, inter alia (среди прочего) свое отношение к хавлаге… Но страдание, которое он переживал умом и сердцем, было гораздо глубже, и в эти же дни, а может быть, и в этот день он, что называется, взорвался. Язык — то был язык Жаботинского, но видение обладало библейской пророческой силой.

"Три года я упрашивал вас, польские евреи, венец мирового еврейства, взывал к вам, предупреждал вас непрестанно, что катастрофа близка. Волосы мои поседели, и я состарился за эти годы, потому что сердце мое обливается кровью, ибо вы, дорогие братья и сестры, не видите вулкана, который скоро начнет выбрасывать пламя разрушения. Я вижу страшное видение. Времени остается все меньше, чтобы вы могли спастись. Я знаю, что вы не можете этого увидеть, потому что вас беспокоят и смущают каждодневные заботы… Прислушайтесь к моим словам в этот двенадцатый час! Во имя Господа, пусть каждый спасает себя, пока еще есть время сделать это, ибо время утекает".

И опять вернулся к потрясающему завершению своего видения:

"И я хочу сказать вам еще другое об этом дне, дне Девятого ава[748]. Те, кому удастся спастись от катастрофы, доживут до праздничной минуты великой еврейской радости, возрождения и установления Еврейского государства. Не знаю, доживу ли я до того, чтобы увидеть это, — но мой сын доживет! Я в этом уверен, как уверен в том, что завтра утром взойдет солнце. Я верю в это всем сердцем"[749].

ГЛАВА СТО ВТОРАЯ

УЖЕ 18 декабря 1937 года, через пять месяцев после того, как доклад Королевской комиссии был опубликован, Вейцман в письме Ормсби-Гору (тогда еще министру колоний) упомянул Жаботинского, который "произнес где-то речь, в которой сказал, что защищает раздел только Ормсби-Гор, все остальное правительство против"[750].

Вейцман, бывший тогда в Палестине, увидел уже немало признаков того, что план раздела, за который он так боролся, начал, мягко выражаясь, рассыпаться. Но из разных источников он получал сведения, что британское правительство подвергается сильному давлению извне, чтобы оно не занималось разделом, выбросило мандат и повело новую политику, которая приведет к "независимой Палестине с постоянным еврейским меньшинством". В своих письмах к друзьям он выражает "глубокую озабоченность" по поводу разнообразных влияний и молчания правительства[751].

Прошло всего несколько недель, и он был поражен тем, что поддержка плана раздела внутри правительства разваливается. В Палестину срочно прибыли два его важнейших информатора, "Баффи" — Бланш Дагдэйл — и Виктор Казалет, член парламента и активный просионист, убедившие его, что как он теперь написал Эмери, ситуация "крайне рискованная"[752].

По сложившемуся у него обычаю, он даже не подумал о том, чтобы предупредить еврейский народ об опасности, которая только назревает. Для него это была обычная функция его отношений с британским правительством. Он попросил премьер-министра принять его. Вряд ли эта встреча доставила Вейцману удовольствие. Он говорил очень откровенно. Он заявил, что евреи не согласятся на уменьшенную часть и критиковал министерство иностранных дел за раздутое представление об арабской силе — как в самой Палестине, так и за ее пределами.

Ответ Чемберлена, однако, был не на то. Он совершенно не подтверждал того, что слышал Вейцман. Премьер был категорически против раздела. Это будет "вечная война" между еврейским и арабским государством, сказал он. Вейцман возразил, что это будет мир. Во время их беседы, которую Вейцман записал, Чемберлен несколько раз советовал ему "не слишком волноваться"[753]; совет звучал зловеще, потому что напоминал, как задабривал его премьер Макдональд перед тем, как нанес удар Белой книгой 1930 года.

Через два месяца, 16 мая, Вейцман писал из Реховота испытанному, старому другу Джемсу Малькольму:

"Для Вашей личной информации: хочу рассказать Вам, что большинство членов британской администрации здесь против раздела и будут или саботировать его вообще, или выработают альтернативный проект, совершенно неприемлемый для евреев, таким образом сведя все это к нулю. Они саботировали мандат, они будут саботировать раздел. Я не верю, что им это удастся, но уверен, что они очень постараются"[754].

Кроме того, он знал, что в результате нагнетания международной обстановки в простенькие антисионистские расчеты министерства иностранных дел вошел особенно опасный элемент: ввиду возможности войны следует ублажать "арабский мир" за счет евреев.

Как он на это реагировал? Он не отступил с отведенной для этого территории дебатов с министерством колоний, где теперь Ормсби-Гора сменил Малкольм Макдональд. С 22 июня по 9 ноября Вейцман беседовал с ним не менее девяти раз. Судя по докладам об этих встречах, дискуссии шли кругами. Ничего нового он не узнал. Британцы угрожали всему, что было сделано для сионизма при мандате. Если новая комиссия по разделу (комиссия Вудхеда) все еще поддерживает раздел, указывал Макдональд, то, без сомнения, область, отведенная для еврейского государства, окажется значительно меньше, чем даже та, которую предлагала комиссия Пиля. Альтернативой была бы "независимая Палестина с постоянным еврейским меньшинством"[755].

Все эти месяцы арабы не успокаивались. Лето 1938 года было самым бурным за все время. Свою роль сыграл и сионистский истеблишмент, к собственной сдержанности добавивший статьи-жалобы в своих газетах и постоянные доносы на ревизионистов, которых они обвиняли в репрессалиях ЭЦЕЛа. В свою очередь и ЭЦЕЛ, под водительством Давида Разиеля, сменившего Моше Розенберга, учащал и усиливал свои действия. Продолжались произвольные аресты ревизионистов и их осуждение без суда, по поводу чего Еврейское агентство не скрывало своего молчаливого одобрения.

Более того, лидеры Еврейского агентства, никогда не забывавшие в своих контактах с британским правительством поднимать вопрос о сертификатах (например, осенью они безуспешно просили 10.000 разрешений для детей из Германии), молча приняли норму: одна тысяча в месяц.

Единственная мера сопротивления, которую Вейцман и его коллеги предприняли против надвигающейся катастрофы, было телеграфное воззвание к лидерам американского сионизма — чтобы те приняли участие в эпистолярном споре с британским правительством. 7 октября он послал Стивену Вайсу телеграмму следующего содержания: "Секретно. Враждебные силы очень активно здесь работают чтобы отказаться от национального дома. Предстоящие две недели критические. Нью- Йорк [арабы] влияние и опасности арабского мира сильно преувеличены. Невозможность создания [Еврейского] государства намекается номинальной отменой мандата серьезно сокращенной иммиграцией. Министерство иностранных дел враждебно, заигрывает с арабскими государствами против нас извиняет свое давление политикой. Мы и ишув будем стоять крепко но нуждаемся в любой поддержке вы можете оказать. Просим прислать влиятельную депутацию британскому послу"[756].

Ему и в голову не пришло, в свете того, что делает и планирует сделать британское правительство с его народом, предложить Вайсу избрать в качестве влиятельной делегации к послу 50.000 встревоженных и разгневанных евреев с вашингтонских улиц — короче говоря, поднять евреев Америки на защиту предаваемого сионистского дела.

Но даже эти свои отчаянные призывы он хранил втайне. Наоборот, на три недели раньше (когда уже у него не оставалось сомнений по поводу намерений правительства) Вейцман ясно и добровольно обещал Макдональду воздержаться от открытых призывов. Он сказал:

"Если я иногда говорил откровенно, то делал это с максимально возможной осторожностью и всегда отдавал себе отчет в том, что, если мои слова будут переданы в Америку, в них могут вычитать то, что прямо противоречит моим мыслям и чувствам, и в эти напряженные дни это было бы опасно"[757].

М-р Макдональд еще не выполнил все, что было намечено. Ему предстояло подготовить почву для оглашения политики, варившейся уже более года. Держать ее в секрете он не мог. Ему надо было создать впечатление, что с сионистами и арабами советовались. Поэтому он предложил Вейцману конференцию всех трех партий. Немедленной и логической реакцией Вейцмана был его ответ: "Если бы мы пошли на такую конференцию, это означало бы отказ от Декларации Бальфура".

Через три недели, 9 ноября, Вейцману показали доклад Вудхеда, формально и окончательно убивший план раздела. Хитрый Макдональд уверял его, что доклад не принят правительством, — и прибавил уже давно привычный убаюкивающий припев: "Не огорчайтесь"[758].

Летом 1938 года Жаботинскому пришлось признать, что десятилетний план, разработанный им два года назад, был перевернут событиями до неузнаваемости. В политическом климате произошли сейсмические перемены. Бедственное положение евреев Восточной Европы усугублялось с каждым днем, и это еще обострялось возникновением Гитлера как воплощения угрозы, нависшей за пределами границ Германии и сулящей неминуемую гибель и разрушение.

Его пророческие августовские предупреждения в Варшаве выражали усилившееся ощущение срочности, неотложности. Он знал, что слова могут только усилить тревогу перед опасностью. В конце концов, сколько человек могли спасти сами себя? Только гигантская, небывалая и быстрая коллективная акция могла отодвинуть евреев Восточной Европы от края бездны.

И 21 сентября он написал Абрахамсу, сменившему Акцина на посту главы политического департамента, что десятилетний план должен быть заменен чем-то, похожим на план Макса Нордау 1920 года: общей операцией по единовременной пересылке в Палестину 600.000 евреев, которым в Восточной Европе грозит уничтожение. Но теперь эта цифра должна быть один миллион. Он не сомневался, что евреи Восточной Европы окажут массивную поддержку. Верил, что может рассчитывать на правительства Польши и Румынии, но надежда добиться своего в Лондоне потребует поддержки Соединенных Штатов. Для начала он хотел получить заверение в помощи от важного американского союзника. Он давно уже завязал дружеские отношения с американским послом в Польше — это был Фрэнсис Дрексель Биддл, которого он считал "очень искренним другом нашего дела" и при участии Шехтмана несколько раз вентилировал идеи плана Нордау в долгих беседах с ним. Биддл, безусловно, очень хорошо понимал, каково положение евреев, и заверил Жаботинского, что "каждый наш разговор был передан в Белый дом"[759].

Осенью германское правительство устроило погром небывалой жестокости и размаха по всей стране. В историю это событие вошло как "Хрустальная ночь" или "Ночь битого стекла". 7 ноября семнадцатилетний беженец из Германии Гершель Гриншпан пришел в германское посольство в Париже и сказал, что хочет увидеть посла. Чтобы выяснить, что именно ему нужно, в прихожую вышел третий секретарь посольства Эрнст фон Рат. Гриншпан выхватил револьвер и выстрелил. Фон Рат был смертельно ранен.

Гершель был сыном одного из тех польских евреев, кто много лет прожил в Германии и кого потом насильно выселили. Десять тысяч нацисты бросили в грузовики и отправили на границу, которую польские власти не позволили им перейти. Он решил отомстить за отца, да и за всех страдающих евреев Германии.

Два дня нацистское руководство обсуждало и организовывало репрессии — и устроило ночь ужаса для всех немецких евреев. Целью "в первую очередь" стала еврейская собственность. Были сожжены сотни синагог, сожжены или разрушены бесчисленные дома и предприятия, принадлежавшие евреям. В это время сотни евреев были убиты и еврейские женщины изнасилованы, 20.900 были арестованы и сидели в тюрьмах без суда, ожидая решения своей судьбы.

За этим последовала серия экономических декретов, в ближайшие месяцы проведенных в жизнь. В результате евреев почти поголовно "вычистили" из коммерческой и промышленной жизни нации. Подавляющее большинство евреев, все еще живущих в Германии, были обречены на бедность, и, согласно последовавшему декрету, забота о них целиком лежала на плечах местных еврейских общин, которые и сами были финансово почти бессильны.

Историки того времени пишут, что мировое общественное мнение было потрясено таким варварством. Действительно, американский посол был отозван из Берлина; в ответ на это германский посол в Вашингтоне, накануне погромов докладывавший своему правительству, что "здесь бушует ураган", был отозван тоже.

Сочувствие и протест действительно ощущались повсюду. В самых высоких британских кругах дело ограничивалось разговорами[760], но более искреннее выражение они получили в дебатах Палаты общин 17 ноября. Первоначально задуманные как дебаты по Палестине, они дали возможность многим участникам высказать свое теплое отношение к преследуемым евреям.

Жаботинский счел, что будет уместно представить здесь трезвый анализ еврейской проблемы и жесткие меры, которые только и могут предупредить "новую катастрофу в областях, где живет в шесть или семь раз больше евреев, чем в Германии и Австрии, вместе взятых". В меморандуме, адресованном каждому из членов парламента, он написал, что все планы, до сих пор предлагавшиеся для спасения еврейских беженцев, имеют общий недостаток: они предлагают паллиативы, "а не создание еврейского государства и поэтому практически избегают упоминания Палестины".

Он подчеркнул, что максимум, ожидаемый от этих планов, говорит об эмиграции (в Британскую Гвиану и другие места) не более чем 200.000 человек[761]. Эта цифра представляет около трети германского еврейства и даже не трогает Восточной Европы. Он продолжал:

"Эффект (неправильной постановки проблемы) для Польши (3 300 000 евреев), Румынии (800 000) и Венгрии (600 000) нетрудно себе представить. Он очень ясно предсказан варшавским корреспондентом газеты "Манчестер Гардиан" в номере от 21 ноября, и то, что он говорит об отношении к этому Польши, равно относится к Румынии, Венгрии и некоторым другим восточноевропейским странам:

"Польское правительство, как здесь официально объявлено (писал корреспондент), информировало правительства Великобритании, Соединенных Штатов, Голландии и Бельгии, что Польша не допустит пренебрежения своими интересами при обсуждении проблемы поисков выхода для еврейских беженцев…

Самая нездоровая ситуация возникнет, если государства будут стараться разрешить эту проблему так, чтобы крайняя грубость и жестокость были бы вознаграждены и помогли бы избавлению от евреев… Тогда мог бы получить распространение взгляд, выраженный в газете "Дзенник Народовы", что в отношениях с евреями эффективны только германская и итальянская системы".

Более того, продолжал Жаботинский, — действие этого на антисемитскую часть населения этих стран было бы страшным.

Польскому правительству было особенно трудно сдержать напор антисемитской черни, поддерживая надежду, что вскоре будет принято международное радикальное решение о массовой эмиграции евреев из Польши. Как только этот аргумент будет разбит, придется покинуть последний окоп.

Только "слепое упрямство" может игнорировать эту реальность и отказываться видеть единственное честное разрешение этой проблемы — еврейское государство, способное принять одну за другой, множество волн беженцев".

Он выделил подробности плана, который, как он писал, был основан на двух главных допущениях:

а) В нынешней атмосфере политического мира только быстрые решения имеют шанс быть принятыми и выполненными.

б) В то время как экономическая абсорбция иммигрантов может оказаться делом долгим, их перевозка в Палестину даже в очень больших количествах может быть при желании ускорена.

Таким образом основное содержание плана — высадиться в Палестине немедленно, т. е. в течение минимального периода, необходимого для технического осуществления отправки около миллиона еврейских иммигрантов.

Главные пункты этого плана включают:

а) Международный комитет для помощи мандатному;

б) Объединенное Еврейское агентство, правильно представляющее все активные силы;

в) Примерный план первоначального расселения (в основном лагеря) и работ (в основном общественно необходимых) для поселенцев.

г) Международный заем (может быть, в соединении с внутренним еврейским займом) под гарантию палестинского государственного дохода.

д) Еврейский гарнизон из обученных бывших солдат.

У этого плана, если он будет принят, есть многочисленные и долго действующие преимущества.

Опасное напряжение в Центральной и Восточной Европе немедленно ослабнет. Около 300.000 евреев могут быть одновременно эвакуированы из Германии и Австрии, около 500.000 из Польши, около 100.000 из Румынии и около 100.000 из Венгрии и меньших государств.

Еще важнее обещание, вытекающее из самого смысла еврейского государства, что за этой эвакуацией последуют другие — как только первые группы начнут расселяться. Даже если два-три года после высадки первого миллиона иммиграцию придется регулировать так, чтобы не помешать их абсорбции, подтверждение, что она вскоре будет продолжена, поможет благонамеренным государствам держать антисемитизм в границах.

Он не уклонился от арабского вопроса. Он изложил взгляд, который долго был у сионистов общепринятым, и увязал его с нынешним обострившимся положением.

"Главное, не будем доверять предрассудку, будто такой срочный шаг вызовет усиление арабского бунта. Напротив, он сразу же психологически убьет самую возможность таких бунтов, очень возможно даже без применения вооруженных репрессий. Человек борется против перспективы еврейского большинства, пока есть надежда помешать ему сделаться fait accompli (реальным фактом), самое желание бороться будет сломлено. И тогда произойдет формирование умеренной арабской партии, готовой прийти к соглашению"[762].

Своим друзьям он объяснил причины, по которым отложил десятилетний план и почему надеется, что план Нордау будет принят.

"Существующая "психологическая атмосфера" не примет плана, которому нужно десять лет или около того на то, чтобы евреи стали большинством и британцы освободились от ответственности.

Что нужно сегодня — так это то, что считалось безумием в 1910 году, когда Макс Нордау призывал высадить на берега Палестины 500.000 евреев[763] за шесть месяцев, и тогда пусть еврейский мир заботится о них, а не о евреях Польши. Мы все считали себя очень умными, когда в то время отвергли эту идею. Теперь же план Нордау — единственное решение, которое kommt in Betracht (стоит рассматривать), но вместо полумиллиона надо брать миллион.

Кроме того: я очень серьезно думаю, что "план Нордау" скорее будет принят как английский и всемирный политический план для Палестины. Сейчас в это не верит никто, вряд ли кто-нибудь еще думает об этом, кроме нас в НСО, но я уверен, что вскоре на все восточноевропейское еврейство обрушится такой потоп, что вся германская катастрофа потускнеет, и вся болтовня о паллиативах будет сметена, и Гвиана тоже будет отброшена как совершенно неподходящая; арабское бешенство in den Schatten gestellt (отодвинуто в тень) как нечто бесконечно малое; и тогда возникнет как consensus omnium (общий консенсус) "немедленное еврейское большинство".

Он учел также возможность недоуменной реакции на свое радикальное предложение. "Может прозвучать странно и глупо, что человек нашел именно это время, чтобы стать оптимистом, но я чувствую, больше того: я так уверен в своем предвидении, как был уверен в провале болтовни о разделе".

Он понимал, что если старая СО "сохранит господствующее положение" то процесс замедлится.

"Но движение событий настолько уже обеспечено самим Богом, что дело кончится Judenstaat (еврейским государством), независимо от того, что мы, евреи, сделаем или не сделаем"[764].

Словно проблем Жаботинскому не хватало, он внезапно получил призыв — спасти одного из своих сторонников. Он узнал, что двадцатилетний студент из Йоханнесбурга, столкнувшийся с антисемитизмом в университете и, очевидно, сочтя непереносимым бремя еврейских страданий, не скрыл, что собирается покончить с собой. По всей вероятности, Жаботинскому было известно, что, как правило, заранее объявленные самоубийства не осуществляются. Тем не менее он не стал рисковать и написал юноше письмо[765]:

"Лично

Дорогой!

Самоубийство хуже, чем трусость, это капитуляция. Попробуйте проанализировать любое, большое или малое, Schweinerei (свинство) в истории или в жизни: вы всегда увидите, что в основе его лежит чья-нибудь капитуляция. Капитуляция — это самая большая пакость на свете, а самоубийство, будучи символом всех капитуляций, похоже на призыв к всеобщему предательству. Применительно к вашему поколению, оно тоже будет дурацкой сделкой. Ваше поколение предназначено для того, чтобы увидеть чудеса и — все вместе — совершать чудеса. Не впадайте в уныние из-за того, что бойня продолжается: все силы жизни и смерти сейчас объединяются ради одного — еврейского государства и великого Исхода в Палестину. Думаю, по самому осторожному подсчету, ближайшее десятилетие увидит еврейское государство в Палестине — не только провозглашенное, но реально существующее; может быть, и раньше, чем за десятилетие. Было бы невероятно глухо и глупо отрешиться от всего этого из-за того, что свинства имеют место в вашем университете.

"Что делать?" Простите меня, но этот вопрос в моей практике всегда означает: "Не можете ли вы указать путь, на котором я сразу стану генералом и получу специальную миссию только для себя?" Мы нуждаемся в рядовых, которые будут делать самые обычные работы, а ваш возраст (каковы бы ни были ваши дарования) есть возраст рядовых. Пойдите в штаб и попросите, чтобы вам дали какое-нибудь скучное поручение. Мы все так делали.

Кроме того, будь мне сейчас двадцать лет, я бы трепетал во сне и наяву в преддверии спасения Израиля и, вероятно, всего мира в придачу, какого бы Schweinerei это ни стоило.

Передайте мою любовь вашим родителям".

Проблемы, мучившие Жаботинского, — видение надвигающейся катастрофы, поиск средств давления на Британию, чтобы противостоять этой катастрофе, ежедневные беспокойства по поводу группы Аф-Аль-Пи, рассеянной по Европе, организация перевозки нелегальных иммигрантов в Палестину, — очевидно, были весьма далеки от тех, которыми занималось руководство Сионистской организации. В последние недели 1938 года они были заняты долгими дебатами по вопросу участия или неучастия в Макдональдовой "трехпартийной" конференции.

Беседы Вейцмана с Макдональдом перед тем, как был опубликован доклад Вудхеда и позднейшие разъяснения, только еще раз подтверждали, что британское правительство окончательно решило теперь освободиться от всех своих обязательств по мандату перед еврейским народом.

2 октября Бен-Гурион четко записывает в своем дневнике: "британцы утверждают, что Еврейский национальный дом уже был создан". Макдональд добавил к этому тонкую черту, пригласив на трехпартийную конференцию представителей арабских государств, у которых не было ни статуса, ни положения по мандату.

Он не раз настаивал, чтобы Вейцман принял решение, к которому стремился: евреи должны принять статус постоянного меньшинства, никогда не превышающего 35–40 процентов населения. Вейцман это отверг.

Не сопротивляясь британскому намерению, — а арабское отношение к вопросу не вызывало сомнений, — спор об участии или неучастии в конференции шел в Сионистском правлении около трех месяцев. Вейцман и Бен-Гурион настаивали на участии, против участия была сильная оппозиция. Чего они ждали от такой конференции? На собрании палестинского Сионистского правления, где присутствовали представители ишува, Бен-Гурион поразил слушателей своим аргументом. Как результат конференции он предвидел нечто вроде того, что Жаботинский назвал "Планом Нордау".

"Мы должны за короткое время привезти сюда сотни тысяч наших людей из Германии и Польши, прежде чем у нас будут средства устроить и абсорбировать их. Мы должны устроить лагеря для сотен тысяч. Лучше, чтобы они были здесь, а не в германских концентрационных лагерях. И еврейский народ позаботится о них, когда они прибудут в Страну"[766].

Но это было предварено условием, нелепым в таких обстоятельствах: "Если в этих беседах [с британцами и арабами] нам удастся добиться свободной иммиграции в часть страны".

Сам он не обольщался надеждой, что конференция, созываемая для ликвидации Еврейского национального дома, может иметь какие-нибудь позитивные результаты. Перед тем как отправиться туда, он сказал:

"Мы идем на эти разговоры, зная, что приносим в жертву еврейский народ и еврейские надежды"[767].

Тем не менее Вейцман и Бен-Гурион поставили на своем. Большая еврейская делегация явилась на конференцию, которая открылась 7 февраля 1939 года.

ГЛАВА СТО ТРЕТЬЯ

КОНФЛИКТ, возникший внутри "Движения Жаботинского", не ограничился мятежом Аврахама Штерна. Его отрицательное отношение к Жаботинскому было странным само по себе, но коллеги Штерна по руководству ЭЦЕЛом в Эрец-Исраэль, так же как и он, считали ЭЦЕЛ главным сектором движения во всем, что касалось сопротивления; теперь же сюда включилась и организация иммиграции. Они принимали участие в операциях по высадке, а это включало несколько групп ЭЦЕЛа, в том числе из органов безопасности и из медицинского персонала, но они хотели, чтобы среди иммигрантов в разумной пропорции была и молодежь, получившая военную или полувоенную подготовку. Для этого они хотели играть важную роль в европейской Аф-Аль-Пи, которой управляли НСО и "Бейтар".

Если бы тут не действовал Штерн, конфронтации наверняка можно было бы избежать. Но Жаботинский увидел в требовании ЭЦЕЛа расширение, во всяком случае, потенциальное расширение, предполагаемых планов Штерна "захватить" все движение, подорвать "Бейтар" одним ударом и ослабить НСО политически. Дело в том, что Жаботинский получил вводившую в заблуждение информацию, исходящую от руководства "Бейтара" в Палестине, будто Разиель и ЭЦЕЛ стали "антижаботинцами"[768].

Пока его собственный авторитет как лидера всех трех движений не подвергался сомнению, он мог — как мог бы премьер-министр — издать закон или, в случае конфликта среди подчиненных, действовать как арбитр. Он решил действовать, но не как арбитр: проблему надо было вырвать с корнем и, если возможно, достичь консенсуса. Он объявил о созыве конференции представителей всех трех организаций. Тут была одна серьезная трудность.

Поскольку Жаботинский не мог приехать в Палестину, ее приходилось проводить в Европе, а Разиель, чье присутствие было необходимо, не мог путешествовать открыто.

Он был известен департаменту криминального расследования если не как лидер, то как важный член руководства ЭЦЕЛа. В конце концов он проблему разрешил: сел на суденышко Аф-Аль-Пи под названием "Драга", возвращавшееся в Европу после высадки иммигрантов. В начале февраля 1939 года в Париже состоялась конференция.

Добиться консенсуса было непростой задачей. Делегаты ЭЦЕЛа считали, что судьбу еврейского народа и будущее Палестины можно решить военными действиями. Хотя большая часть из них была бейтаровцами, они слышать не хотели, что ЭЦЕЛ должен быть на поводу у "Бейтара", даже в Европе, которую они естественно считали резервом военной силы. Этот резерв, настаивали они, должен быть не только согласным и готовым, но и обученным для битвы. Все ораторы ЭЦЕЛа были крутыми палестинскими "ветеранами", интеллектуально очень подкованными: сам Разиель, Хаим Шолом Халеви и оба эмиссара ЭЦЕЛа в Европе, Хаим Любинский и Гилель Кук. Партизанская деятельность Штерна в Польше, которую они не могли одобрить, тут не слишком им помогала. Со стороны же "Бейтара" Мордехай Кац (генеральный секретарь) и его коллеги были в невыгодном положении, потому что никто из них не имел специфического палестинского опыта. Однако у них был немалый опыт в дебатах, и потому решение так и не было принято.

Для Жаботинского, не навязывавшего своего взгляда на дело вначале, слушать эти накалявшиеся дебаты было нелегко. Ведь все участники были его "детьми"[769].

Когда прошло несколько дней и не было принято никакого решения, Жаботинскому пришлось ненадолго уехать из Парижа в Бельгию; перед отъездом он сказал участникам, что если они не примут решения к его приезду, он им его продиктует.

Однако вернувшись в Париж, он стал работать над компромиссом с Разиелем, и это был настоящий компромисс, с уступками с обеих сторон. Главным его компонентом стала абсорбция "Бейтара" ЭЦЕЛом в Палестине, причем командование ЭЦЕЛа принимало на себя и руководство Бейтаром. В Европе ЭЦЕЛ оставался отдельной организацией — "ячейки" ее распускались — но департамент военного обучения устраивался в штаб-квартире "Бейтара". Аарон Пропес, "первый бейтаровец", как его называл Жаботинский, глава польского "Бейтара", был недоволен этим решением; он ушел со своего поста в Варшаве и был назначен главой "Бейтара" в Румынии. Что касается Аф-Аль-Пи, то верховный контроль по-прежнему оставался за Лондоном, но эцеловцев решили посылать из Палестины для работы на местах. Уже работали два старших комиссара: Иосиф Кацнельсон в Варшаве, подчинявшийся Якоби, но фактически ведавший всей организацией Аф-Аль-Пи в Европе, и Реувен Гехт в Цюрихе, выполнявший несколько функций — дипломатическую, координационную и, в случае надобности, успокоительную в местах отплытия.

Что бы ни случилось с этими решениями по прошествии долгого времени, они вполне удовлетворительно работали, пока были нужны. Внутри Аф-Аль-Пи никогда не было спора по поводу власти. Правда, случилось забавное недоразумение между Жаботинским и Разиелем. Командир ЭЦЕЛа, возвратившись в Палестину, информировал Жаботинского, что не может немедленно найти достаточно опытного или квалифицированного кандидата на пост главы департамента военного обучения. Жаботинский ответил, что он сам может временно занять этот пост и с удовольствием будет подчиняться приказам Разиеля. Разиель страшно перепугался. Его ответ Жаботинскому снова показывает, какую свободу давал Жаботинский своим последователям в выражении противоречащих мнений. Разиель подкрепил свое возражение цитатой из Талмуда. Он написал:

"Я изумился, прочитав, что Вы предлагаете сами выполнять обязанности департамента военного обучения и ожидаете моих инструкций. Прежде всего я вижу в этом некую профанацию.

Во-вторых, — объяснил он, — тому, кто будет назначен на этот пост, придется ежедневно выполнять такое количество обязанностей, что Жаботинский с этим никак не сможет справиться". Жаботинский, как главнокомандующий ЭЦЕЛа, объявил свой, явно шутливый, вердикт: Разиель может сформулировать его требование как совет, и сам он, Жаботинский, поступит так же[770]. К счастью, Разиель вскоре нашел подходящего кандидата — Мордехая Штрелица.

Не менее важным результатом Парижской конференции стали отношения, установившиеся между Жаботинским и Разиелем и отразившиеся в необычно длинной переписке между ними. Разиель не был ни льстецом, ни подхалимом: он не скрывал своих взглядов, выражал их смело и не колеблясь заявлял о своем несогласии со своим начальником. Жаботинский высоко ценил его знания и на него явно произвели большое впечатление честность и сила характера Разиеля. Надо думать, что он получил немалое удовольствие и от литературного стиля Разиеля, сложившегося из знания Библии и Талмуда, а также современных ивритских авторов.

Большая часть переписки была посвящена завершению и расширению достигнутых в Париже решений. В одном из своих писем Жаботинский ссылался на сообщения о пресс-конференции в Варшаве, которую провела группа сторонников Штерна (под руководством Штрассманов) вместе с журналом Jerozolima Wyzwolona. На этой конференции НСО подверглась жестокой критике, а лично на Жаботинского сыпались злобные и довольно глупые нападки. О нем говорили, что это "экс-активист и еврейский политический мыслитель-экстремист, политика которого в сионистских делах теперь кажется нам политикой уступок, в то время как мы решительно собираемся взять дело в собственные руки"[771].

Жаботинский, как всегда, личное оскорбление проигнорировал., но телеграфировал Якоби в Варшаву, чтобы тот немедленно расследовал все обстоятельства вокруг пресс-конференции и заключительное заявление. В то же время Разиель написал Жаботинскому, отмежевываясь от заявлений, прозвучавших на пресс-конференции. Он писал, что проинструктировал Штрелица, который к этому времени стал представителем ЭЦЕЛа в Варшаве: тот должен был потребовать, чтобы это больше не повторялось[772].

Чтобы избежать недоразумения, Жаботинский написал прямо д-ру Штрассману, которым он открыто восхищался и которого уважал. Он объяснил, что возражает прежде всего против того, что заключительное заявление пресс-конференции было сформулировано так, как если бы оно представляло взгляды и отношение ЭЦЕЛа. Это не соответствует действительности.

"ЭЦЕЛ как таковой может действовать только в Палестине, а там он никогда не получал статуса политического движения или организма, имеющего право распространять свои приказы за пределами Палестины. Даже если наши варшавские друзья думают, что ЭЦЕЛ имеет право действовать за пределами Палестины и что была необходимость политического заявления по этому поводу, они все-таки должны помнить, что шеф (главнокомандующий ЭЦЕЛа) живет в Европе, что политика — дело его компетенции, и за нее отвечает Несиут (Правление), и что постоянный политический делегат Несиут — доктор Шехтман — живет в Варшаве. Издатель Jerozolima Wyzwolona счел бы неправильным, если бы доктор Шехтман высказался о политике ЭЦЕЛа, не проконсультировавшись с его представителем. Неужели же он думает, что можно делать заявления по политическим вопросам, не консультируясь с доктором Шехтманом?.. Если так продолжать, то дела придут в страшный беспорядок и полную анархию"[773].

Это были месяцы небывало трудных поездок и лихорадочной деятельности. Необходимость политической активности в Лондоне надо было уравновешивать связями с общинами Восточной Европы. Да и Западной Европой нельзя было пренебрегать, и Жаботинский провел очень насыщенные две недели во Франции, частично с членами организации и частично с французскими политическими деятелями. Он встретился с Альбером Гарраном, министром внутренних дел, который "на 50 % сочувствовал и на 50 % не высказывался" по поводу просьбы Жаботинского помочь отправить иммигрантов Аф-Аль-Пи из французских портов. Анатоль де Монзи, министр информации (старый друг и поклонник Жаботинского), был "очень дружелюбен, негодовал на Еврейское агентство". Обещал Жаботинскому "неограниченную помощь"[774]. Это было в апреле. Только он вернулся в Лондон, как тут же отправился в запланированное турне — опять по Восточной Европе. Маршрут был очень типичным для его напряженной деятельности: за двадцать дней мая он посетил двадцать один город — в Финляндии, Эстонии, Латвии, Литве и Польше — и прочел там лекции.

Потом ему предстояли выступления на митингах в Румынии, Югославии и Болгарии, для чего еще должно было быть составлено расписание.

Иногда можно узнать из чьих-нибудь заметок или воспоминаний оставшихся в живых свидетелей того периода о случавшихся у Жаботинского странных способах отдыха.

Йозеф Хруст, старший офицер польского "Бейтара", был приглашен сопровождать Жаботинского в одной из его поездок по польским еврейским центрам. Ехали они поездом, перегоны зачастую были длинные и скучные, и они решили сыграть в игру, популярную у восточноевропейских интеллектуалов. Один играющий начинает цитату из какого-нибудь стихотворения, другой продолжает сколько помнит и так далее. Они выбрали для этого польскую поэму "Пан Тадеуш". Хруст, сравнительно недавно окончивший университет, не сомневался, что победит в соревновании. Жаботинский читал эту поэму лет сорок назад, и польский язык не был одним из его "основных". Однако, как рассказывал Хруст много лет спустя, Жаботинского было не остановить. Казалось, он знает наизусть всю эту длинную, как целая книга, поэму.

Другую историю рассказал Шолом Розенфельд, находившийся в то время в Польше. НСО устроила в Кракове обед в честь г-жи Пнины Якобсон из Финляндии, преданной сторонницы Жаботинского, принявшей иудаизм. В сердечной обстановке праздничного обеда эрудированную г-жу Якобсон стали упрашивать прочесть что-нибудь из финского эпоса "Калевала". В конце концов она согласилась и продекламировала несколько стихов. Когда она села на место под аплодисменты аудитории, не понявшей ни единого слова, встал Жаботинский, поблагодарил ее и весело прочитал перевод стихов на идише.

1939 год начался неожиданно — с улучшения условий работы для Жаботинского. Более двух лет, еще с тех пор, когда он порвал отношения с газетой "Момент", у него не было постоянного форума для публикации своих взглядов. За это время материальное положение газеты ухудшилось, и в конце 1938 года ей стало угрожать полное банкротство. Сложные переговоры, которые повел молодой адвокат-ревизионист Марек (Меир) Каган, закончились тем, что контроль над газетой перешел в руки ревизионистов. Поэт Ури Цви Гринберг был назначен редактором, — и отныне Жаботинский мог вернуться к своей еженедельной рабочей норме. Результатом стала замечательная серия из двадцати с лишним статей — новый подъем его литературного таланта и потрясающее отражение тех трагических лет — в Палестине, среди евреев Европы и во всем мире. Первая же статья серии определила ее общую тональность. Она называлась "Одиннадцать часов" и начиналась так:

"По правде говоря, я часто пугаюсь, что уже позже одиннадцати, уже двенадцать — полночь, а это значит конец. Я происхожу из поколения, пережившего тяжелые времена, и, в конце концов, мы все читали об этих трагических временах в книгах. Но ситуация, сложившаяся сегодня, для меня новость. Ее новизна — в пассивности, и не только среди евреев (что было бы не такой уж новостью), но даже среди сильнейших христианских народов. Они знают, что наступают тяжелые для них времена, знают, откуда они наступят, безусловно знают, что надо сделать для своего спасения, — и не делают этого. Именно это странное отсутствие решимости и воли и создало в мире беспримерную, небывалую атмосферу чего-то вроде сверхъестественного, словно колдунья из волшебной сказки заколдовала нас всех. Великие часы начали бить полночь, еще минута, и придет конец всему — а человечество сидит и ждет, ждет ангела Смерти.

И среди человечества — мы, евреи, всегда верившие, что мы бессмертны: все мы без исключения, даже неверующие, даже крещеные, все мы инстинктивно верили, что это точно, что во всяком случае для нас двенадцатый час не наступит никогда. И вот…

Но гораздо здоровее отбросить этот страх. Пусть будет одиннадцать часов. Одиннадцать часов — это значит последний час, когда мы еще можем осмотреться, провести быстрый подсчет, может быть отыскать на горящем горизонте местечко, которого пламя еще не достигло, и, может быть, спасти себя".

Это был не первый случай, когда он описывал это время — одиннадцать часов. Не он ли в 1937 году назвал журнал, основанный им в Южной Африке, "Одиннадцатый час"? Вера, даже уверенность в том, что европейское еврейство, а потом, еще острее — восточноевропейская община приговорена, — жила в его сознании более сорока лет. В конце тридцатых годов он ощутил историческую неминуемость, как человек ощущает приближение шторма. Теперь, словно стараясь вцепиться в часовые стрелки, чтобы задержать час полуночи, он стал анализировать происхождение и содержание исторического часа.

Он сразу же сказал об ограниченных размерах того, что еще можно спасти.

"В начале первой трети этого столетия у нашего народа было две надежды, помогавшие жить. Первая — укрепиться в диаспоре, вторая… в Палестине. Я считаю, что первую мечту уже нельзя спасти. На этой ноте прервался мой контакт с еврейскими лидерами два с половиной года назад… Достаточно будет сказать, что за истекшие два с половиной года я своей точки зрения не переменил… Теперь я говорю только об утешении номер два, единственном, за которое по крайней мере стоит бороться".

В этой стратегической перспективе он нашел единственное настоящее благо: победа концепции еврейского государства. Теперь все, как христиане так и евреи, признавали, что это единственно возможное решение. Вопреки ранним ожиданиям, однако, это не слишком подкрепило требование Палестины для евреев.

"Мы дорого платим за преступление длиной в пятнадцать лет, вину за которое несет весь народ: мы оставили политическую власть в руках людей, чья маниакальная idee fixe была убедить весь мир, что для нас Палестина — игрушка, культурное роскошество".

Пропаганда очень удалась. Все знали, что евреям надо дать страну, но все знали также, что "в Палестине, конечно, нет места, и сами сионисты соглашаются, что это так"…

С другой стороны, он отмахнулся от арабской физической угрозы, как не стоящей внимания. (Военный кабинет за несколько недель перед тем признал, что общее число арабских террористов не больше, чем 1000–1500 человек). Однако он написал:

"Нельзя отрицать, что в последние два-три года арабское сопротивление имело место; но следует понять и его причины… Не физическая сила, которая микроскопически мала, а духовный эффект протеста, юности, восстания, романтизма, отчаянности, жертвы… Все это сделало арабское сопротивление очень популярным, даже среди тех, кто относится к нам дружественно (и даже среди евреев). Но в действительности, если сравнить этот эффект с огромным впечатлением от всемирной еврейской потребности, то он незначителен… В том и другом, — писал Жаботинский, — есть своя динамическая сила, но если их сравнить, то это будет все равно что песня рядом с ударом грома.

Если бы перед лицом всего мира было провозглашено, что Палестина может разрешить проблему страданий еврейского народа, а затем был бы поставлен вопрос, можно ли допустить, чтобы такое решение было парализовано арабским сопротивлением, — мир не потратил бы и двух минут на раздумье по этому поводу".

Он верил, что во всяком случае "нынешняя мода на арабский героизм" не затянется.

"В конце концов, это значит, что весь мир должен склониться и прогресс остановиться, потому что миллион арабов, примерно одна пятая от всего количества арабов в мире, не желает становиться меньшинством. Все великие народы где-нибудь да являются меньшинством: англичане в Южной Африке, французы в Канаде и в Швейцарии.

Но эта логика не поможет еврейскому народу. Объективно силой еврейской проблемы являлась стратегическая важность для Британии Еврейского государства, "надежной крепости". Но тут возникло затруднение: британское слабоволие. Это то же, что видно в каждой сфере британской политики: великий, благородный народ с открытыми глазами, ясно видящий, в чем его интересы и где его ожидает пропасть, отворачивается от своих интересов и тащится по направлению к неминуемым и позорным поражениям.

Как долго это продлится? Теперь уже невозможно продолжать "выкарабкиваться" из всего этого.

Когда возможно будет сделать окончательный подсчет, ошибиться, увы, можно будет только один раз. Они, в Англии, и об этом знают, и все-таки…"[775]

Так Жаботинский возвращается к теме, открывавшей статью, — теме апокалиптического видения. Язык, который он употребляет тут и снова в конце статьи, прозрачно указывает на войну. "Конец всего… человечество ожидает Ангела Смерти… бездна". И все-таки через три месяца, в течение которых Гитлер захватил остаток Чехословакии, Жаботинский сказал своим читателям, что войны не будет. Он исключал войну (в двух апрельских статьях), потому что считал, что на достигнутом уровне технического развития война будет опасна для "тыла", для гражданского населения и всех его учреждений и свершений. Ни одна великая держава, заявил он, не будет всем этим рисковать[776].

Что же, если не войну, он предвидел как всемирную катастрофу? Ответ один: он предвидел, что Гитлер продолжит свою серию побед, не встречающих сопротивления, или навязывание своей политической воли одной угрозой войны слабохарактерным демократиям. Он видел, как Рейнская область перешла в руки Гитлера в 1936 году, когда Англия и Франция могли раздавить его в один день, видел Австрию 1938 года, видел Мюнхен всего шесть месяцев спустя. Казалось, не будет конца западному дефетизму и цинизму. Когда Гитлер разорвал мюнхенское соглашение, уничтожив Чехословакию и сделав посмешищем "гарантии", которые Чемберлен и Даладье дали чехам после Мюнхена, сэр Джон Саймон, выступая от имени правительства, сказал Палате общин, что было невозможно выполнить гарантии государству, которое "перестало существовать".

Жаботинский видел также — все могли это видеть — моральную дегенерацию французов и широко распространившееся во Франции сочувствие нацизму, что могло закончиться политическим господством там Гитлера. Что же касается Британии — Британия, как он ее описал, была нацией, потерявшей силу воли и также сохранявшей активные пронацистские элементы, связанные с антисемитизмом, на самых влиятельных уровнях общества. Кто знал, куда от страха войны и перед нацистской угрозой западные демократии могли склониться? К политической покорности, как Чехословакия?

Как выяснилось, он ошибся в природе всемирной катастрофы. Но если бы не пришла война, кто может сомневаться, что пагубная зараза нацизма охватила бы Запад, как уже охватила центр и восток Европы?

В другой статье, "Пасхальная ночь"[777] он предупреждал:

"Я не верю во вторую великую Европейскую войну, но и сам дьявол еще не готов сказать, какие страшные пытки замыслил ад даже и без войны".

Поскольку Еврейское агентство согласилось участвовать в конференции "круглого стола", Жаботинский встретил ее открытие, намеченное на 7 февраля, предварительной оценкой: "организованная трата времени". В статье "Тщеславие тщеславия", появившейся в "Моменте"[778], он напомнил читателям о последнем провале плана раздела (не указав, что этот исход он предсказывал). Такую же судьбу он предрек конференции "круглого стола". В конце концов, то, чего хотели арабы, и то, чего хотели "евреи того типа, которые позволяют, чтобы их представляло Еврейское агентство", было так хорошо известно, "что полный отчет о дискуссиях можно написать и до конференции". Ссориться будут о том же…

"В основе палестинской ситуации лежит грубый факт, что даже между минимальными требованиями самых умеренных из маленьких сионистов не существует моста".

Конференция "круглого стола" так и не сдвинулась с места. Арабы отказались сидеть за одним столом с евреями — и британцы отнеслись к этому проявлению неуважения спокойно. Евреи, т. е. сионистские лидеры, говорившие британцам об этом месяц за месяцем, продолжали говорить об этом и в августейших залах сент-джемского дворца — правда, тут вокруг Вейцмана и Бен-Гуриона толпилась делегация из тридцати с лишним человек из разных частей Сионистской организации и палестинской еврейской общины. Британцы — в лице Малкольма Макдональда — порхали между столами. Ему удалось устроить встречу — совершенно неформальную — между сионистами и несколькими представителями арабских государств, после чего обе стороны вернулись к своим отдельным столам. Тогда Макдональд снова предложил "решения", к которым правительство Его Величества давно уже пришло. Еврейская иммиграция будет продолжаться

пять лет, отныне по десять тысяч в год, и затем наступит "независимость", которая предоставит охрану и участие в правительстве еврейскому меньшинству. Некоторые районы Палестины будут закрыты для еврейских поселений, а в других они будут ограничены[779]. Вейцман снова оживил свое предложение "конституционного паритета", арабы повторили свое требование немедленной независимости под арабским правительством, и конференция пришла 17 марта к своему пустопорожнему концу.

С сионистской точки зрения ситуация вернулась туда, где она находилась год тому назад. В течение этого года сопротивление британской проарабской политике перешло к движению Жаботинского: это — сопротивление арабскому террору (что в конечном итоге и стало предлогом для новой британской политики) и расширение иммиграции Аф-Аль-Пи. Что же произойдет теперь? В своей статье "Тщеславие тщеславия" еще до конференции, предвидя вероятное британское предложение, он написал, что арабы его не примут. Оно не удовлетворяло все 100 процентов их требований: они требовали не только полной, но и немедленной капитуляции. Он объяснил:

"Единственное, что арабы могут принять, — это положение, которое сделает их господами еврейского меньшинства, такими же, какими являются все другие народы над меньшинствами в своих странах.

Для ишува это означает нечто худшее, чем рабство. Даже леваки-восточники левого лагеря, вечно болтающие о двунациональном режиме, никогда, даже в самых черных своих сновидениях, не воображали, что это будет означать арабское правительство. Достаточно произнести слова "арабское правительство", чтобы объяснить каждому еврею в Палестине, независимо от его партийной принадлежности, что этого нельзя позволять ни при каких обстоятельствах. Это тот редкий случай, когда выражение "ни при каких обстоятельствах" реально получает свое буквальное значение: словом — гражданская война. Не фразы, не протесты, даже не Хагана с хавлагой или без нее, а просто и прямо гражданская война — как в Испании. Для арабского правительства взять под контроль еврейский ишув означает завоевать оружием и кровью каждую улицу каждого поселения и каждый задний двор на улицах городов. Если кто-нибудь в этом сомневается, пусть спросит даже "старый ишув" в Меа Шеарим и сторонников классовой войны — киббуцников Эмека. Это будет война, в которой все евреи, без различия, будут воевать на одной стороне, и которая, слава Богу, означает 140.000 молодых людей; а деньги (и всякие прочие вещи) будут посылаться им со всех сторон всем еврейским народом с невиданной прежде щедростью, и всех бывших бутлегеров времен сухого закона в Америке наймут, чтобы они посылали еще сотни и тысячи молодых евреев на еврейские берега; и девять десятых цивилизованного мира будут нам сочувствовать — и прежде всего и главное — 90 процентов англичан. Иными словами, единственное предложение, которое арабы могут принять, — абсолютная, герметическая невозможность, где не может уступить ни еврей, ни англичанин.

Мы можем благодушно смеяться над лондонской тратой времени. Это даже не "жертва"; это пустопорожний спектакль".

Можно было бы ожидать, что, когда будут развеяны последние остатки сомнений в британских намерениях, сионистское руководство поднимет еврейский народ, его влиятельных союзников в Америке и находящиеся под угрозой массы Восточной Европы на всемирное движение протеста, а палестинский ишув — на открытое сопротивление. Ничего подобного не случилось. Вейцман с коллегами использовали недели, последовавшие за развалом конференции, на усилия, направленные в разные стороны, чтобы проектируемая Белая книга была отложена. Правда, в сионистской прессе появились пламенные статьи, и даже Вейцман огласил протест — снова исключительно для ушей британского правительства. Он послал телеграмму Чемберлену, где говорилось о гневе и возмущении палестинской общины; а накануне публикации Белой книги, когда он уже точно знал ее содержание, он принял приглашение Макдональда к чаю. На следующий день он писал Вере:

"Никогда прежде я не был так возмущен, как тогда, когда он начал свои медоточивые речи о том, что это трагедия, и т. д., и т. п. Я попросил его не лить крокодиловы слезы и сказал ему все, что было вписано у меня в мозгу". Его беседа с Макдональдом, согласно докладу в сионистских архивах, действительно была исторической[780].

Доктор Вейцман сказал, что ему нечего сказать м-ру Макдональду кроме того, что все, что он сделал, и то, как он это сделал, вызвало у них бескомпромиссную враждебность.

М-р Макдональд сказал, что евреи сделали много ошибок в прошлом, на что д-р Вейцман ответил: "О да, конечно же, мы делали ошибки, и главная наша ошибка, что мы вообще существуем".

Анализируя новую политику правительства, Вейцман сказал, что Гитлер обладает по крайней мере одной добродетелью — абсолютно откровенной жестокостью, в то время как м-р Макдональд прикрывает свое предательство евреев подобием законности. Он прибавил, что м-р Макдональд выдает евреев их убийцам. М-р Макдональд был очень возмущен и сказал, что так разговаривать с ним бесполезно. Он знал, сказал он, что евреи называют его лицемером и трусом. Вейцман возразил: "Я никогда не называл вас трусом".

Когда м-р Макдональд попробовал защищаться, Вейцман отбросил его слова новой атакой.

Он изо всех сил трудился, чтобы объяснить шестнадцати миллионам евреев что такое британцы… Правительству должно будет применить против евреев войска и войскам придется стрелять. Тогда господа, разумеется, будут в восторге. Макдональд спросил: "Кто наши господа?" Вейцман ответил: "Муфтий и его друзья". Войскам придется стрелять в евреев, когда они придут отнимать у евреев землю, приобретенную вопреки нынешним законам, и м-р Макдональд, будучи молодым человеком, берет на себя слишком большую ответственность.

Когда Макдональд сказал, что для того, чтобы стать лицом к лицу с проблемой и принять решение, нужна была смелость, Вейцман саркастически ответил, что, без сомнения, нужна большая смелость, когда есть наготове военные корабли и войска. Макдональд указал на приоритеты, продиктовавшие правительству перемену политики [мусульманский мир и так далее], но Вейцман ответил, что разговоры о стратегической необходимости "просто чушь"[781].

ГЛАВА СТО ЧЕТВЕРТАЯ

НАСЫЩЕННАЯ поездка Жаботинского по Восточной Европе имела две цели. Первую сам он называл "запись в национальную безопасность". Ясно, что таким образом он открывал призывную кампанию в отдел "военной подготовки" "Бейтара". Он даже предлагал, что станет временным начальником этого отдела. Отчетов о формировании этого отдела не существует, но несомненно, что Штрелиц, занявший место начальника отдела, обеспечил необходимый преподавательский состав. Жаботинский, видимо, получил разрешение от польского правительства на этот подготовительный курс.

Второй целью поездки была попытка осуществить идею, которую он называл "Сионистский сейм". Зарождение этой идеи связано с неудачей вечных усилий Жаботинского заставить "старых" вождей сионизма понять, насколько важно (а разве он не объяснял это уже более пятнадцати лет?) мобилизовать всю силу еврейского народа. Достичь этого можно было только вполне представительным "парламентом", демократически избранным на глазах всего мира. Он многократно предлагал это сионистским лидерам как единственный путь достижения единства. А они постоянно надменно отвечали, что не готовы менять статус-кво. И даже теперь, в марте 1939-го, после того как Рутенберг по согласованию с Жаботинским предложил сионистскому руководству конференцию за "круглым столом", Черток высокомерно объявил на пресс-конференции в Варшаве, что "двери Сионистской организации открыты ревизионистам" и они могут получить "место в руководящем органе, если будут послушно подчиняться сионистской дисциплине"[782].

Во время пребывания Жаботинского в Восточной Европе осенью 1938 года ему пришло в голову, что еврейские нужды и желание евреев выжить будут лучше выражены и лучше услышаны, если их провозгласит сама Восточная Европа. Крик "мы страдаем" эмоционально намного сильнее крика "спасите их". Декларация "репрезентативного" парламента восточноевропейских евреев, призывающая к мировой национальной ассамблее, непременно оказала бы большое давление на избрание соответствующего руководства, квалифицированного и уполномоченного на поддержание отношений с иностранными правительствами, естественно включающими правительства Британии, США и Европы.

В свете общего интереса к эмиграции евреев Жаботинский составил меморандум о Сионском сейме для варшавского правительства. В меморандуме подчеркивалось, что недостаточно выражать сочувствия идее. "Важным условием для этого начинания является открытое проявление доброй воли со стороны польского правительства". Он продолжал:

"Евреи явно потеряли веру в эффективность манифестаций, даже многочисленных, если они не поддерживаются Махтфактором (фактором власти). На недавних примерах евреи поняли, что массовые манифестации, напротив, являются мощным средством, к которому прибегают правительства, когда хотят провести определенную политику.

Без официальной поддержки призыв к выборам в Сионистский сейм вряд ли может привлечь необходимое внимание. Но если станет ясно, что Сионистский сейм будет существенным фактором в согласованной политике влиятельных правительств, то он сможет затронуть еврейские массы как не удавалось еще никакому еврейскому электорату".

Жаботинский утверждал, что при условии открыто выраженной официальной поддержки "выборы в Сионистский сейм приведут к избирательным урнам наибольшее из когда-либо зарегистрированных, число выборщиков".

Первая реакция польского министерства иностранных дел была благоприятной. В начале 1939 года в одном из внутренних отчетов сообщается, что "польское правительство в целом благожелательно относится к этому проекту, рассматривая его как пропагандистское событие"[783]. Воодушевленный первым отзывом из Варшавы, Жаботинский все-таки заметил его уклончивость по главному вопросу — вопросу официальной поддержки. Однако Жаботинский верил, что, как он писал Шехтману, Польша даст в конце концов положительный ответ, потому что "проблемы массовой и незамедлительной эвакуации польских евреев постоянно занимают умы властей и… являются таким же существенным элементом иностранной политики, как и приобретение колоний: то есть за это стоит бороться".

Жаботинский признавал, что его предложение было несколько опрометчивым: "я как будто требовал, чтоб христиане вступили в борьбу ради красивых глаз сионизма". Но он все-таки верил, что если идея Сионистского сейма осуществится в предложенной им форме, Еврейская ассамблея станет лишь "одной деталью в большом международном усилии".

"Иначе, — заключал он, — то есть без согласованности действий, Сионистский сейм станет не более чем еще одним конгрессом".

Однако к концу года Польша заметно охладела к проекту. Главным образом по двум причинам. Во-первых, ни дипломатические усилия Жаботинского, ни развитие нелегальной иммиграции не изменили политику Британии. Не помогло и осторожное вмешательство Бека, поднявшего этот вопрос в Лондоне и в Женеве. Британия была непреклонна. Зачем же, подумали поляки, вступать в обреченный на неудачу конфликт с

Британией? Кроме того, ранней весной 1939 года произошла значительная перемена в отношениях между двумя странами. Польша вдруг оказалась на середине международной арены. Через две недели после оккупации Гитлером остатков Чехословакии (14 марта) Чемберлен (с согласия Даладье) провозгласил, что Польше в случае атаки на нее будет гарантирована поддержка. Так как вся Европа говорила о войне, вряд ли в такой момент Польше стоило публично поддерживать у себя в стране грандиозную манифестацию еврейских претензий к Британии.

Однако вслух поляки говорили не об этом. Встретившись с Йосефом Цофманом, главой польского отделения НСО, Любенский сообщил, что польское правительство боится "провала"[784] сейма. Спустя пять дней Ян Вагнер из министерства иностранных дел встретился с самим Жаботинским и высказал более определенное несогласие с проектом. Сионистский сейм, призывающий к эмиграции исключительно в Палестину, шел вразрез с польской политикой, одобрявшей эмиграцию в любом направлении[785]. Польша не хотела, чтоб ее считали приверженкой только Палестины.

Через две недели состоялась встреча "глав четырех отделов, занятых планом Сионистского сейма". Результатом встречи, как писал Жаботинский Хаскелю, было "сплошное сочувствие, но оно несвоевременно. В данном политическом климате правительство не может санкционировать никаких больших манифестаций (в августе того года была запрещена Пятая ассамблея поляков, живущих за границей). А весь смысл Сионистского сейма в том, что это должна быть большая манифестация — большая предвыборная пропагандистская работа, большие толпы у избирательных урн, и очень большая ассамблея со множеством иностранных делегатов в Варшаве. Все это сейчас невозможно. Они советуют нам отложить это предприятие до окончания волнений, что может означать (если не будет войны) — до начала будущего года. Мы явно должны подчиниться этому намеку".

Жаботинский был горько разочарован. Он боялся нового взрыва антисемитизма. "Я хотел успеть подготовить за час до пробуждения собак большую манифестацию, превосходящую по своей силе все предыдущие, результатом которой стала бы массовая эмиграция. Не убеждать и не перевоспитывать [антисемитских] хулиганов, а дать полудружески относящимся к нам правительствам некий аргумент для ответа на собачий лай. Мне жаль, что эта попытка провалилась и инициатива возрождения великого сионизма должна будет прийти от антисемитского лагеря".

ГЛАВА СТО ПЯТАЯ

ЖАБОТИНСКИЙ был мрачен как мартовские прогнозы относительно Белой книги, распространяемые самим Макдональдом, но он считал, что надо и возможно смягчить удар. Он советовал не впадать в панику. Несмотря на многие явно угрожающие детали, Белая книга не содержала в себе явной и неизбежной опасности плана раздела.

"Не каждый декрет является катастрофой. Настоящей, непоправимой катастрофой, настоящим смертельным ударом был бы прошлогодний план раздела, так как в нем содержалось решение о признании 90 процентов Палестины суверенным арабским государством с национальным арабским правительством. Национальное арабское правительство может быть успешным или нет… но страну они из рук не выпустят. А то, что отобрано, то потеряно навсегда.

А пока что, раз страна остается под контролем "неарабского мандатного правительства", к этому, как к каждому угрожающему декрету, можно относиться как к чему-то временному. Никакое "британское" решение не должно рассматриваться как окончательное. Тем самым остается возможность для борьбы".

И все-таки он ждал, что на этот раз "декреты" ужесточатся. Поэтому еврейский народ должен был стать еще более стойким и сильным, чем раньше. Надо было изучить ошибки, которые "привели нас к нынешнему положению". Самым настораживающим явлением времени было то, что сионизм терял своих друзей.

"Я хочу надеяться, что они не вымерли и не предали нас, но нельзя не заметить, что они ушли с арены в самый опасный момент. Почему?.. Мы живем в ужасную эпоху, когда нет времени для игр и шуток, а политика сионизма в течение пятнадцати лет была систематически направлена на убеждение наших христианских друзей в разных странах, а особенно в Англии, что мы занимаемся лишь играми и шутками.

Можно привести много цитат и выдержек из книг и речей, где впрямую говорится, что миссия Палестины "выше", чем простое спасение беженцев. Эта "высшая" миссия состоит в университетах, а университет на Святой земле может существовать даже без студентов. А для всех беженцев все равно нигде нет места, тем более что большинство евреев диаспоры всего лишь "нравственная и экономическая пыль", а мы не хотим допустить эту "пыль" в Палестину, и т. д., и т. д., и т. д… Еврейские лидеры и не задумываются о сути всей этой литературы, о том ужасном собрании евреененавистничества, презрения и бессердечного эгоизма, которое содержится в высказываниях официального сионизма. Но не это, наверное, главное. Все люди, а наши друзья в особенности, склонны прислушиваться не к словам, а к тону, то есть к тому, как что-то говорится. И пусть мои читатели, как противники, так и сторонники, скажут не мне, а самим себе: какой был ведущий тон официальной сионистской пропаганды за последние шестнадцать лет.

Три четверти "тона" и девять десятых "тенденции" заключались в главном принципе: борьбе с ревизионизмом. Оставшиеся четверть и десятая идеологического вдохновения были действительно посвящены чему-то иному, а именно этике классовой борьбы. Конечно, нашим христианским друзьям об этом не рассказывали, а вместо этого выставляли на первый план и размалевывали ярчайшими красками вредность и нелепость ревизионизма. Здесь, в Англии, можно найти много рядовых христиан, которые в душе сочувствуют сионизму, но знают о его идеологическом содержании только одно: то, что "ревизионисты слишком много требуют, а настоящие сионисты отвергают их требования".

Каждый нееврей, если он вообще способен сочувствовать сионизму, по сути своей ревизионист — этого не отрицают даже наши враги. Христианин не нуждается в объяснении ревизионистской доктрины, он ее понимает с первого раза: конечно, еврейское большинство, конечно, еврейское государство, конечно, по обеим сторонам Иордана… конечно, еврейская армия, а главное, конечно, Палестина должна быть убежищем для страждущих и преследуемых масс. Ведь в конце концов (для его нееврейского ума), это и есть основное и прямо выраженное значение всех библейских обетов. А когда ему говорят, да еще от имени официальных учреждений, что всё это ревизионизм и тем самым недопустимо, он может сделать только следующий вывод: они не хотят своего государства, им не нужно еврейское большинство, другой берег Иордана их не интересует, превращение Палестины в убежище для миллионной "пыли" вовсе не входит в их намерения. Короче, Палестина для них вовсе не "Дом" в нееврейском понятии этого слова, а музей, оранжерея, показательная ферма, другими словами, игрушка и развлечение. Таков смысл учения, которое в течение шестнадцати лет непрерывно вдалбливалось в головы нашим английским друзьям. И как вы видите, успешно.

Последним и самым сильным толчком в этом направлении было сионистское отношение к плану раздела… Нашим христианским друзьям было нелегко стать сторонниками раздела. Я знаю два примера. Эмери был яростным противником этого плана, но в конце концов одобрил его на публичном собрании в Лондоне: "Руководители вашего движения сами переубедили меня…" То же самое было сказано генералом Сматсом в

Кейптауне. Он яростно возражал против раздела, но раз наши собственные патриоты за него…

А теперь мы — еврейский народ — платим за разбитые кувшины, то есть за потерю поддержки христиан. Убедив всех, что сионизм всего лишь развлечение, мы добились соответственного результата: ради развлечения не стоит идти на бой с арабами. Если бы мы в течение всех этих лет "учили" их обратному — а именно, вере в то, что задачей сионизма является именно великое спасение масс, — мы могли бы нынче опереться на целое поколение христиан, более убежденных, чем сионисты, а нынешний взрыв еврейского миграционного голода послужил бы им мощным аргументом против арабских притязаний. Тогда как сегодня он служит им только как аргумент в защиту поисков фата морганы (других территорий), а что касается Палестины — "в конце концов, это известный факт, признаваемый самими сионистами, что о Палестине не приходится и думать". О развлечениях можно думать, когда нет более серьезного повода для беспокойства"[786].

Белая книга (СМД 6019) была опубликована 17 мая 1939 г. Когда через пять дней начались дебаты в Палате общин, стало ясно, что Жаботинский был несправедлив по крайней мере к части своих старых друзей по сионизму. Первой реакцией на Белую книгу стал страстный взрыв сочувствия к сионизму в британской Палате общин. Дебаты привели к резкому нравственному поражению правительства. Сто один консерватор, не послушавшись "трехстрочного Кнута" — приказа, предписывающего абсолютную партийную дисциплину, не явился в палату или воздержался от голосования. А двадцать два оставшихся консерватора проголосовали фактически на стороне лейбористской оппозиции. В их числе Эмери и Черчилль. Поэтому вместо обычного большинства в 250 голосов, план Макдональда прошел большинством только в 89 голосов[787].

Сионистскому истеблишменту повезло: Макдональд не использовал против них их собственные минималистские определения сионистской цели предыдущих десятилетий, которые могли нанести мощный ущерб их престижу. Ведь Макдональд мог сказать: если сам президент Сионистской организации провозгласил, что он "вовсе не сочувствует еврейскому большинству", и если целью сионистского движения не является создание еврейского государства (поскольку председатель Исполнительного комитета Еврейского агентства сказал Королевской комиссии, что еврейское государство является "нежелательной" целью), то британское правительство имеет полное право предлагать "палестинское" смешанное государство.

План, предложенный Макдональдом парламенту, существенно отличался от опубликованного только в двух пунктах: переходный период до провозглашения палестинского государства должен был продолжаться десять лет вместо пяти, а число евреев, которых можно было впустить в Палестину в ближайшие пять лет, должно было составить 75 тысяч (вместо 50 тысяч).

Атака на план и на его создателей была яростной и изнуряющей. Многочисленные цитаты из Чемберлена и Макдональда использовались против них, приводились также высказывания всех британских лидеров, утверждавших, что еврейское государство было целью Декларации Бальфура. Эти дебаты могут стать уроком для будущих поколений как по политической истории сионизма, так и по вероломству сменяющихся британских правительств. Для Жаботинского в дебатах заключалась трагическая правда. Суть сказанного в Палате общин в тот майский день 1939 года, за короткий временной промежуток между британским обещанием и британским исполнением обещания, была не чем иным как повторением тель-авивской речи Жаботинского в декабре 1929 г. Та речь послужила поводом для удаления Жаботинского из страны на совершенно незаконном основании — она была слишком "зажигательной".

Теперь на сцену вышли два оратора, которые впрямую или косвенно призывали евреев к действиям, — Эмери и Веджвуд. Призыв Эмери был скрытым. Он говорил, что Белая книга прямо приглашала арабов выступать против евреев. Что же касается евреев, то нарушение всех данных им обещаний было как бы вознаграждением за их "лояльность, терпеливость, и почти невероятную сдержанность". Эмери предупреждал правительство:

"Они непохожи на беспомощных немецких евреев, на не имеющее надежды меньшинство. Они очень сильное национальное единство. Они состоят главным образом из молодых мужчин, прошедших военную подготовку, способных на самооборону и на защиту своей собственности, если только мы позволим это. Они почувствовали вкус свободы и собираются остаться свободными. Это народ, который поверил, что страна, где он живет, — это его страна, не только в силу старых сентиментальных связей или международных решений, а потому что… он сам ее создал. Неужели мой высокочтимый друг думает, что этот народ примирится со сведением его до положения государственного меньшинства? Примирится с отказом от всех надежд дать приют и помощь своим измученным родственникам в других странах? Что этот народ будет пассивно ждать, пока, в свое время, его и созданную им страну передадут муфтию?"

Эмери закончил на страстной ноте. Он сказал, что, проголосовав за Белую книгу, он "никогда больше не мог бы смотреть в глаза ни евреям, ни арабам".

Слова Джозии Веджвуда были остры и откровенны. Он прямо обвинял в антисемитизме не только палестинских официальных лиц, но и чиновников министерства колоний. Однако его беспокоила пассивность евреев. Он считал, что сочувствие, проявленное к арабам, было во многом вызвано тем, что они боролись.

"Нам нравятся люди, которые умеют бороться, даже если мы не считаем их борьбу правой… Арабы встают и борются, они идут на резню. Не будем заблуждаться, они убивают не только евреев, но и своих, — они убийцы. А евреи, наоборот, только вечно жалуются и просят справедливости. Это, конечно, результат 1800 лет угнетения. В течение 1800 лет они зависели от милости правительств, а не от собственной силы, поэтому у них выработалось такое поведение, которое инстинктивно отталкивает любого англичанина в Палестине и многих на родине. Просительное поведение и коленопреклоненная униженность крайне плохо влияют на отношение к евреям со стороны уважающих себя народов". Дальше Веджвуд раскритиковал поведение Вейцмана на конференции за "круглым столом":

"Д-р Вейцман сказал: "Мы не примем это решение". Сказал: "Мы будем сопротивляться", — но не сказал, как евреи собираются сопротивляться, а это главное. Если евреи начнут сопротивляться — по-настоящему сопротивляться, то есть стоять до последней капли крови, — они поймут, что сочувствие и уважение всего англосаксонского мира на стороне тех, кто борется за справедливость и за равноправие, а не на стороне тех, кто пишет бесконечные петиции за справедливость и молит о милосердии.

Гуманность! Какое отношение она имеет к нынешнему обществу?"

То есть для евреев дебаты еще не означали конца. Евреи еще могли добиться свободы и завоевать уважение всего человечества. Веджвуд призывал англичан, как и евреев, вспомнить, что британские свободы были завоеваны "потому, что люди нарушали закон, потому, что люди предпочитали идти на виселицу, а не подчиняться закону".

"Всё, чего достигли англичане, было достигнуто за счет нарушения законов — законов, санкционированных людьми, но неприемлемых для нашей совести. Если человек оказывается перед выбором: кому внимать, Богу или человеку? — то желание подчиниться Господу идет первым. Сначала Бог, а потом уж человек, даже если это грозит тюрьмой. Вот главное, что в прошлом двигало нас вперед.

Как можно преподать этот урок, которого не выучил и не узнал ни один народ, евреям? Мы знаем, они говорят, что не войдут в новое палестинское правительство, они собираются официально бойкотировать его. Официально они, очевидно, собираются отказаться платить налоги. Неофициально я слышу всякие прекрасные идеи о взрывах газопроводов и мостов в духе ИРА. Но этого недостаточно. Самопожертвование должно быть ради того, во что веришь. Мой высокочтимый друг должен понять три вещи. Прежде всего у еврея есть человеческое право достичь своего дома. Каким бы ни был закон об иммиграции, каждый еврей будет вправе делать все возможное для нарушения этого закона. И его, конечно, легко нарушить. Если евреи сплотятся, их нельзя будет остановить. Иммиграционный корабль доставит иммигрантов в Тель-Авив, если в Тель-Авиве есть 150 тысяч евреев, которые хотят этого"[788].

Не только в речах Джозия Веджвуд выражал свое единство с евреями и даже свою любовь к приведенному в боевую готовность еврейскому народу. За это он подвергался частым язвительным нападкам со стороны чиновников министерства колоний. Они относились к нему с неприкрытой враждебностью, раздражаясь, что он "выступает как рупор Жаботинского".

Веджвуд постоянно закидывал правительство парламентскими запросами (надо сказать, что так же поступали и некоторые другие члены обеих партий).

На своих частых встречах с лидерами сионизма он не упускал случая призвать их — несмотря на их нежелание — к открытому сопротивлению. Его не слушали и им пренебрегали. Черток, например, не поняв природной независимости суждений этого великого англичанина, намекал в своем дневнике, что Жаботинский манипулировал Веджвудом[789]. Веджвуд сделал больше. Он принял активное участие в деятельности Аф-Аль-Пи. Он пожертвовал Аф-Аль-Пи собственные деньги. Три коротких письма показывают серьезность его деятельности.

Он написал общую рекомендацию "Для представления по требованию":

"Я знаю, что г. Жаботинский и его друзья помогают беженцам. Я одобряю все планы переправки беженцев в Палестину и сам материально помогаю им. Я рад, что эта деятельность не принесла никому вреда и способствовала делу гуманности и справедливости. Эта деятельность не имеет никакого отношения к внутрипартийным разногласиям в сионистском движении. Я одобряю все подобные планы.

Желающие могут посылать денежные пожертвования на мое имя или прямо на имя г. Жаботинского или его друзей. Подписано: Джозия С. Веджвуд, кавалер ордена "За безупречную службу", член Парламента".

28 июня 1939 года он писал:

"Дорогой Жабо,

прилагаю письмо отца двух молодых людей, которых д-р Перл нелегально провез для меня в Палестину. Отцу всего сорок восемь лет, и я не вижу причины, почему его тоже нельзя провезти нелегально. Пожалуйста, подумай, что можно сделать, и сообщи мне. Я не пишу ему ответ, не зная, что писать, пока не услышу от вас, можете ли вы принять его.

И приписка:

Поздравляю с Астиром"[790].

Письмо от следующего года, написанное им Вилли Перлу 7 марта 1940 г., гласит:

"Дорогой д-р Перл,

Вы спасли от смерти, от голода и холода 2 тысячи 400 человек. Вы должны гордиться этим, а я горжусь вашей дружбой".

Моральное поражение, нанесенное парламентом правительству, не смутило кабинет. Макдональд уверенно шел к следующему барьеру. В такие минуты британскому правительству, конечно, напоминали, что нельзя вести себя так, будто Палестина их "собственность". Палестина была отдана на попечение Британии Лигой Наций. Британия была конституционно обязана представлять годовые отчеты и изложения своих законодательных актов Постоянной мандатной комиссии. Заключения комиссии в свою очередь передавались Совету Лиги Наций. Если совет не соглашался с предлагаемой политикой, британское правительство не имело права продолжать ее.

Макдональду не удалось убедить Мандатную комиссию. Его Белая книга не была сочтена приемлемой. Комиссия решила, четырьмя голосами против трех, что Белая книга "не была в строгом согласии с мандатом Палестины", а также вынесла вторую резолюцию:

"Политика, выраженная в Белой книге, не соответствует тому пониманию политики, которую, по соглашению с мандатной властью и Советом (Лиги Наций), комиссия всегда возлагала на Палестинский мандат"[791].

Жаботинский был разочарован обеими резолюциями, он, естественно, хотел более открытой и сильной критики. Однако факт оставался фактом — до решения Совета Лиги Наций, которому должны были быть переданы резолюции, единственный авторитетный международный голос объявил Белую книгу неприемлемой.

Макдональд сказал в Палате общин, где Белая книга была снова подвергнута яростной критике обеими партиями, что можно изменить мандат так, чтобы он соответствовал Белой книге, и что если решение Совета Лиги Наций будет также отрицательным, именно это и сделает правительство Его Величества. Он не объяснил, как в данных обстоятельствах, то есть прежде чем Совет Лиги рассмотрит дело, правительство, по его мнению, могло начать воплощать Белую книгу в жизнь[792].

Жаботинский, обращаясь к Макдональду, указал, что конституционно Белая книга не имеет никакой власти так же, как, например, закон, предложенный парламенту и не прошедший в первом чтении.

Между тем правительство ввело новый иммиграционный порядок, соответствующий условиям неодобренной Белой книги: до весны 1940 г. из-за количества нелегальных иммигрантов, проникших в страну, не будут выдаваться иммиграционные сертификаты.

Макдональд и другие представители правительства старались преуменьшить значение решений Постоянной мандатной комиссии. Лига Наций была действительно уже тонущей организацией, но ее политические прерогативы были еще в силе. Теперь правительство должно было надеяться на изменение решения Мандатной комиссии. Но если ее решение не будет изменено, Совет Лиги Наций мог ведь не проявить готовности менять мандат. На людях сохранялась притворная невозмутимость, но при этом в правительстве горячо обсуждалось, как перетянуть на свою сторону членов Совета Лиги Наций. Эту обязанность, естественно, возложили на плечи министерства иностранных дел, и настроение не было оптимистичным. Один из крупных чиновников министерства, Леси Баггали, выразил 14 августа мнение, что с этим вопросом "будет очень трудно обратиться к большинству правительств, представленных в совете". Баггали предложил:

"Цель правительства Его Величества сделать так, чтобы Совет, конечно, прямо не обманывая при этом Мандатную комиссию, принял во внимание, но вежливо проигнорировал решение комиссии и объявил, что так или иначе, Совет согласен на то, чтобы правительство Его Величества продолжало свою политику, не внося никаких поправок в мандат"[793].

По нервным запискам коллег Баггали видно, что и они считали невозможным без какой-либо хитрости получить от Совета одобрение Белой книги в ее нынешнем виде. Их нервозность основывалась на том, что, по традиции, Совет Лиги никогда не отвергал резолюций Мандатной комиссии. Чиновники министерства иностранных дел и министерства колоний явно опасались грядущего.

Все планы и расчеты развеялись как дым. Заседание Совета Лиги было назначено на восьмое сентября, но Гитлер назначил на первое сентября вторжение в Польшу.

Британия и Франция вступили в войну третьего сентября, и заседание Совета Лиги Наций не состоялось.

Нет сомнений, что Белая книга была незаконной. Каждый шаг, основанный на ней, был и будет незаконным. Предсказание сопротивления евреев политике Белой книги соответственно имело двойное значение для будущего.

ГЛАВА СТО ШЕСТАЯ

ЖАБОТИНСКИЙ не сразу опубликовал свои взгляды на Белую книгу (она несколько отличалась от первоначального заявления, сделанного Макдональдом). В частном письме Жаботинский указывал: возмущение Белой книгой было так велико, что еще один голос вряд ли услышали бы. Возможно, Жаботинскому показался омерзительным взрыв возмущения со стороны представителей сионистского истеблишмента. Ведь уже в течение нескольких месяцев они точно знали, куда неумолимо клонит британское правительство, однако по-прежнему продолжали свою секретную дипломатию. 22 мая Жаботинский объявил в Несиут, что уезжает к своим друзьям Спекторам в Лодзь, где в уединении "надеется подытожить свои впечатления и попробовать вчерне сформулировать общее политическое направление, особенно после дебатов в Палате общин" (они были назначены на следующий день). Но уже в этой заметке он коротко подытожил свои "первые впечатления". Он писал:

"а) Белая книга, конечно, эфемерна. Нечего принимать эту "Цукунфт-Мюзик" (музыку будущего) за реальность ("Через пять лет", "через десять лет" — всё это пустословие).

б) В ней не содержится непосредственной угрозы реального подчинения ишува арабам. Никакого Государственного совета; "начальники департаментов" будут, как всегда на Леванте, беспрекословно исполнять всё, что им скажут их "советники".

При этом, однако, Белая книга создает совершенно новую ситуацию, ведущую (при условии, что документ будет иметь силу) к следующим последствиям:

Сионизм повсюду станет движением, подрывающим законы, установленные Великобританией.

В некоторых странах это может привести к столкновениям с местными властями, однако во всех странах неизбежно изменит статус движения, которое из находящегося под британским покровительством внезапно станет в основном антибританским. Уже через две недели Жаботинский опубликовал горькую и неопровержимую статью, усиливающую сказанное в его письме. Статья называлась "Влияние Белой книги на евреев диаспоры". Он писал, что Белая книга не была направлена против ишува в Эрец-Исраэль. Эти опасения, возникшие до ее публикации, не подтвердились:

"В близком будущем будет организован парламент с арабским большинством, никакие арабские "каймакамы" (официальные лица) в еврейские поселения посылаться не будут. Как уверяет господин Макдональд, даже если начальниками нескольких департаментов назначат арабов, то, во-первых, только начальниками незначительных департаментов, а, во-вторых, эта должность имеет лишь консультативные права. В-третьих, у каждого арабского "начальника" будет английский "советник". В-четвертых, управление пока что полностью остается в руках верховного комиссара, речь об изменении этого если и зайдет, то не раньше, чем через пять или даже десять лет, и так далее. В своем выступлении в парламенте Макдональд особо подчеркнул неосновательность подозрения правительства в намерении превратить евреев Палестины в меньшинство и передать их арабам. Он клялся всеми святыми, что даже в будущем, даже через десять лет вопрос об этом не встанет. Даже когда начнутся переговоры о "независимом палестинском государстве", Британия (по его словам) безоговорочно потребует конституции, которая гарантирует евреям положение не меньшинства, а Национального дома. По всему тону его выступления чувствовалось, что, хотя сам он точно не знает, что такое Национальный дом, но это нечто, не очень отличающееся от рая.

Только один недостаток, только маленькая оговорка: вы, мои дорогие наивные души, в этот рай не войдете. Белая книга Макдональда направлена против евреев диаспоры[794].

Закрытие ворот Палестины, полностью лишившее надежды всех евреев, запертых в странах диаспоры, должно было привести к изменению статуса евреев в этих странах. Антисемиты, узнав, что евреям — их жертвам — буквально некуда податься, могли пойти на принятие решительных и радикальных мер против своих евреев. Настоятельной становилась необходимость действий со стороны евреев.

Политическая деятельность не была, естественно, единственной формой необходимой борьбы. Лозунгом дня должно было стать усиление иммиграции, и "пеулот" (действия) должны были теперь сосредоточиться на борьбе с попытками предотвращения высадки олим (иммигрантов)[795].

На самом деле Жаботинский мало что мог прибавить к тому, что уже делалось. Группы местных лидеров "Бейтара" и эмиссаров ЭЦЕЛа работали по всей Восточной и Центральной Европе. Якоби осуществлял над ними общее руководство из Лондона, в Варшаве Йосеф Кацнельсон был их начальником штаба, а Вилли Перл — главным боевым командующим, Рувен Гехт, находясь в Швейцарии, исполнял целый ряд обязанностей. Назовем некоторых из этих людей: Менахем Бегин, Аврахам Ставский и Нафтали Фалтин из Польши; Шабтай Гутенмахер (Надив) и Яков Шибер из Румынии; Элияху Глезер, родом из Литвы, возглавил "Бейтар" в гибнущей Чехословакии.

Они организовывали группы и сопровождали их из стран происхождения через границу к портам. Успеху всего предприятия способствовало то, что эти люди (и многие их соратники и помощники) в разных трудных обстоятельствах и сложных переделках неизменно проявляли не только ум и находчивость, но и чрезвычайное мужество и, что не менее важно, сострадание к людям.

И все-таки время от времени все нити вновь сводились к Жаботинскому. Из воспоминаний Перла[796] становится ясно, что необходимость обратиться к Жаботинскому возникала довольно часто: за советом, за полномочиями, за дипломатическим вмешательством, то в Румынии, то в Греции, то в Польше. Так, Мордехай Кац часто выезжал на места с особыми поручениями от Жаботинского: то для решения отдельных проблем, то для непосредственной погрузки людей на корабль. Или, например, Жаботинский просил самого Якоби поехать в Афины разобраться в отношениях с каким-нибудь обиженным или алчным капитаном корабля. Кроме того, Жаботинский хотел быть полностью в курсе всех дел. Хотя у него на стене не было карты с флажками перемещения кораблей, его помощники рассказывают, что он в точности знал, где какое судно находится [797].

Жаботинский делил радость приезда с прибывающими в Палестину. И мучился в трудных, а иногда и опасных, морских путешествиях.

В частном письме Вейцман довольно лаконично описывал состояние беженцев:

"Несмотря на драконовские законы против нелегальной иммиграции и постоянное патрулирование берегов Палестины, люди прибывают ежедневно, на утлых, дающих течь суденышках, перенеся неописуемые многонедельные страдания на море. Пиратские капитаны наживаются на несчастном человеческом грузе, людей морят голодом, грабят, лишая последних пожитков, но они готовы перенести все, пока есть хоть какая-то надежда попасть в страну. Если британский патруль отправляет судно обратно в море, оно, побродив несколько дней, снова возвращается в "страну обетованную", потому что этим несчастным некуда больше идти; они, как бездомные и гонимые животные"[798].

Большинство судов были непригодны для перевозки людей. Кораблей для перевозки растущего числа людей, решившихся бежать, было всегда недостаточно. Организаторам Аф-Аль-Пи приходилось соглашаться на то, что было, стараясь получить это как можно дешевле. Никто не спешил внести значительный вклад в финансирование спасательных операций.

Но условия на борту не останавливали беженцев. "Джуиш кроникл" так описывает один из типичных случаев:

"При отплытии из румынского черноморского порта Констанца греческого деревянного парохода "Рим", плавающего под панамским флагом, 150 евреев подрались с полицейскими и солдатами и пытались покончить с собой, потому что им не удалось попасть на судно. Двадцать человек прыгнули с причала в воду. Их удалось спасти, но шестеро из них находятся в тяжелом состоянии в больнице. Большинство из них были беженцами из Вены, которые семь месяцев назад, отправив своих детей в другую страну, покинули Австрию с бесполезными шанхайскими визами. Не в состоянии добраться до Дальнего Востока, они сделали безуспешную попытку достичь Палестины, но были возвращены в Румынию".

Не менее душераздирающие сцены разыгрывались в Палестине. В выпуске от 28 апреля "Джуиш кроникл" рассказывает историю пятидесятитонной шхуны "Панагия Коррестрио". Шхуну задержали в восьми километрах к северу от Тель-Авива, на борту было 182 человека. Их отправили в Хайфу. Там несчастных беженцев пересадили на 320-тонное грузовое судно "Ассими".

Это судно, построенное в 1905 году, было сначала зарегистрировано в Манчестере под именем "Новый пионер". Сейчас оно зарегистрировано в Панаме как греческое. Его каюты рассчитаны только для команды, и 250 беженцев на борту, пойманные десять дней назад, вынуждены были тесниться в двенадцатифутовом трюме.

182 голодных и измученных беженца с "Панагии", многие из них истощенные скудным рационом в течение десяти недель после отплытия из Пирея, крайне нуждались в лекарствах и медицинской помощи на берегу. Их долгие мучения усиливались нервным напряжением, вызванным безнадежным блужданием по Средиземному морю в поисках дружеского берега. Отчасти, возможно, в качестве отдыха, но, конечно, с глубоко серьезной целью Жаботинский написал статью, начинающуюся в легком, фельетонном стиле, о роли крикета в жизни англичан.

"На втором году мировой войны, в трудное и горькое время для английской армии, во Фландрии во всех лондонских газетах одновременно появились длинные и нудные передовицы о роли крикета в Англии в последних годах прошлого века. Почему? Потому что в тот день в преклонном возрасте скончался некий доктор В.С. Грейс, величайший Король и Император всех английских крикетистов со времен сотворения мира… Доктор Грейс выглядел на бумаге очень прозаично, но в газетных передовицах он представлен богом своего поколения… С.П. Скотт, замечательный редактор Манчестер Гардиан, которому даже мы, скептические лондонские журналисты-иностранцы, внимали в те годы с благоговейным почтением, писал: "Нынешняя молодежь не может представить себе, что значил для нас В.Г. Грейс в дни моей юности. Учитель и пример хорошего спортсмена? Да, но в наших глазах это было меньшее и самое незначительное из его достоинств. Мы учились у него всем лучшим качествам гражданина и джентльмена: терпению, выдержке, упорству, верности, благородству — он был символом этих и многих других добродетелей, и не на словах, а исключительно своими шаром и молотой". Очень хорошо и глубоко сказано, не допускает возражений".

И с обычным для Жаботинского озорством он продолжает:

"Но потом на Палестинском фронте мы долго стояли рядом с батальоном вест-индийцев, которые устраивали крикетные матчи с британскими солдатами, — вест-индийцы обычно побеждали".

Жаботинский указывает, что спортивное совершенство стало международным: футбол, бокс, альпинизм, лыжи — во всех видах спорта ученики в конце концов побеждают учителей и основателей. За одним исключением: "Мы, евреи, исключение. Только для нас всё еще существует чисто национальный спорт, настолько национальный, что его нельзя у нас перенять. Бог позаботился о том, чтобы мы сами не могли ни забыть его ни пренебречь им, но чтобы у нас не было в нем соперников. Национальный спорт, который я горячо рекомендую еврейской молодежи, — это "Свободная Иммиграция".

Это, без сомнения, благороднейший спорт в мире. Во-первых, его цель благороднее, чем у любого другого национального спорта. Теннис, футбол и пелатта (испанская игра в мяч) — все они все-таки эгоистичные формы отдыха. В них развиваешь собственные мускулы, добиваешься наград для себя, ну, в лучшем случае, для своей команды, и всё.

А еврейский национальный спорт помогает преодолеть преграду, стоящую на пути миллионов голодных, он помогает добиться страны для бездомных масс и сплотить народную массу в нацию. Все другие виды спорта на самом деле всего лишь игра, тогда как наш спорт священно серьезен.

В то же время, однако, он обладает всеми достоинствами других видов спорта, а многих из его достоинств в них нет. Редактор Скотт, говоря о докторе Грейсе, писал: "Мы научились от него всему — терпению, упорству и верности", — но что дает крикет по сравнению с глубинами просвещения и образования, которое молодое поколение может получить из иммиграционного спорта? Терпение и выдержку? Пусть кто-нибудь из тех, кто сам это пережил, расскажет вам, что такое сверхчеловеческое терпение и какой невероятной выдержки требует иногда наш спорт. Верность? Благородство? Нет лучшей школы, чем наша. Никакой другой спорт не даст вам возможность проявлять такое подлинное благородство — благородство по отношению к слабым, к старым, к женщине, к ребенку, — в других видах спорта нет места слабым. Их виды спорта только для здоровых молодых героев.

Хотя история нашего национального спорта коротка, она уже содержит много примеров того, как кто-то отдал последнюю каплю воды чужому ребенку или стоял всю ночь скорчившись, чтобы дать больному вытянуться во сне. Мужество? Риск? Смешно даже сравнивать. В самом грубом футболе рискуешь только вывихом ноги, в боксе — сломанным носом, в фехтовании и вовсе требуется носить защитную проволочную маску. Смешно даже сравнивать".

Жаботинский предупреждает об отношении к национальному спорту британских властей.

"Мы не должны обманывать себя: заинтересованное правительство будет действовать в соответствии со своими законами. В будущем наш спорт станет труднее. Поэтому я считаю его лучшим и величайшим из всех".

Народ Британии не поддерживал враждебного отношения своего правительства:

"В этом смысле есть хорошие новости: уже сейчас отношение к нам среди тех немногих, кто знаком с нашим спортом, благоприятное. Похоже, что, когда весть о нем постепенно распространится в широких кругах, отношение к нему станет восторженным. Ничто не может так ясно и прямо воззвать к их сердцам, как иммиграционный спорт. Как дети, вернее как братья, они порадуются нашим успехам, утешат нас при неизбежных поражениях и громко посмеются над ошибками их же собственного патруля".

Неожиданно Жаботинский показывает, что он имеет в виду не только деятельность Аф-Аль-Пи, но и "проделки сорванцов". Возвращаясь к своему фельетону "Дорогие еврейские родители", он пишет:

"Взявшись за перо, я преследовал одну цель: я портил ваших детей, я учил их нарушать дисциплину (иногда даже бить окна), я пытался убедить их, что "комац алеф-о" правильно переводится не как "учитесь читать", а как "учитесь стрелять". Я всегда делал это и пока что не причинил вашим детям никакого вреда. Надеюсь, что судьба не лишит меня сил и чести продолжать делать это до конца моей (журналистской) карьеры. Это не упрямство, а глубокое убеждение, вера. Я поверил в это в своем детстве и верю в это до сих пор. Мою веру можно сформулировать следующим образом:

У каждого народа, вернее у каждого добившегося успеха народа, есть слово, которым он пытается выразить свой идеал. Древние греки выражали свое понимание идеала общеизвестной фразой "Калос кагатос" — "прекрасный и хороший"; англичане говорят "джентльмен", итальянцы — "галантуомо", индусы — "пукка Саиб"; поляк (если я не ошибаюсь) вкладывает тот же смысл в слово "шляхетни"; а у нас евреев, насколько я чувствую, эта высшая похвала звучит (на идише) в слове "балебос", "балебатиш".

Но к молодежи эти слова не подходят, а для детей они и вовсе неприемлемы. Когда немец хочет сделать комплимент отцу, он говорит: ваш сын хорошо воспитан. По-русски в таких случаях говорили: "первый ученик". А я считаю, что высшая мера мужского и божественного начал, высшее достижение, которого может добиться мужчина на заре своего жизненного пути, выражено в замечательном волшебном слове "шайгец" — "сорванец". Если можешь стать сорванцом, будь им. А если не можешь, ничем не могу помочь, тогда уж, по-моему, иди становись "первым учеником".

Жаботинский вспоминает пример молодого француза Алана Гербо, который в то время один на маленьком суденышке несколько раз пересек океан из Франции в Америку и обратно, и переходит к практическим предложениям.

"Если б я сейчас был ребенком, я бы сначала научился нашему национальному спорту, узнал бы, какой величины должно быть судно, чтоб такой сорванец, как я, вместе с моими друзьями-сорванцами могли совершить этот переход. На пятидесятитонном сможем? А может, тридцатитонного хватит? Я помню греческие грузовые суда, привозившие финики, оливковое масло и другие товары с островов Эгейского моря в Одессу сорок лет назад. Их водоизмещение было не больше нескольких десятков тонн. Конечно, нужно научиться быть моряком, да и маленькое судно денег стоит. Я бы тогда, вместе с друзьями-сорванцами, стал учиться морскому делу и копить мелочь на покупку старого судна. Судно можно купить только где-нибудь у моря, а я, может, живу в городе, но когда хочешь, выход найдется".

Конечно, признает Жаботинский, этот вид иммиграционного спорта не поможет при развитии поселений. Но сейчас, в момент величайшей национальной опасности, усиленной и ужесточенной Белой книгой с ее пугающим скрытым смыслом, Жаботинский напоминает своему народу о доктрине непреклонности, которая с детства руководила его поведением:

"Как способ преодоления определенных политических трудностей, как способ заставить мир запомнить то, что он хотел бы забыть, а мы не хотим, чтобы это забывалось, как способ сделать наше дело популярным среди людей, которые честно и по-настоящему влюблены в спорт и уважают приключения, как способ сделать непопулярными их представителей, которые мешают нам и хотели бы (если б могли) поймать нас, и главным образом, чтобы сохранить в себе, в каждой еврейской душе, искру гордости, и огонь упорства, и сознание, что даже в худших обстоятельствах наши руки не будут связаны, — по всем этим причинам и по сотням других я от всего сердца рекомендую вам наш национальный спорт и снимаю шляпу перед теми сорванцами, которых вдохновит его описание и которые заслужат в нем свои награды[799]".

28 февраля 1939 года Его Величество Король Георг VI через своего секретаря сэра Александра Хардинга сообщил министру иностранных дел лорду Галифаксу, якобы он "слышал от (лорда) Горта, вернувшегося из Палестины, что ряд еврейских беженцев из разных стран тайно проникают в Палестину, и он надеется, что предпринимаются надлежащие шаги по запрещению подобным людям покидать страны их происхождения"[800].

Поразительная скрупулезность предпринимаемых "шагов", отраженная в просьбе, поданной нацистским властям британским послом в Берлине лордом Невилем Гендерсоном. Британия просила нацистские власти "препятствовать" использованию немецких кораблей для вывоза немецких евреев из Германии. Нацистская политика разрешения евреям выезда из Германии была еще в силе. Инструкции министерства иностранных дел Гендерсону содержали сведения о том, что "к величайшему смущению" правительства Его Величества, еврейские беженцы выезжают, "как правило, без виз или каких-либо других въездных документов и пытаются высадиться на любой территории, которая, как им хоть в какой-то степени кажется, может принять их"[801].

Передавая эти инструкции, министерство иностранных дел добавляло, что американское правительство тоже "смущено" использованием немецких кораблей. Гендерсону предлагалось совместно с американским исполняющим обязанности посла в Берлине просить Германию о сотрудничестве.

Можно не без оснований предположить, что такая политика двух западных правительств, знавших о положении евреев в Германии, должна была усилить позицию тех элементов в Германии, которые, подобно Адольфу Эйхману, с самого начала были противниками политики разрешения евреям выезда из Германии. Как бы то ни было, через шесть недель после англо-американской просьбы нацистские власти пересмотрели свою политику. С этого момента было решено, что евреи Германии будут заперты со своими преследователями[802].

Как будто отзываясь на новости из Германии, через девять дней (23 апреля 1939 года) американское консульство в Париже объявило о прекращении выдачи виз беженцам из Германии и других стран в связи с исчерпанием квоты. Заново обращающиеся за визой лица немецкого происхождения — в списке ожидающих своей очереди их в этот момент было около 30 тысяч — должны были ждать, как было сосчитано, что-то вроде шести лет. Для лиц польского происхождения ожидание должно было занять около 50 лет…[803]

В первые месяцы 1939 года выросло число отчаянных попыток евреев выехать и соответственно расширилась деятельность Аф-Аль-Пи, а англичане усилили свою контратаку: войну против еврейских беженцев.

Главная тяжесть работы на дипломатическом фронте легла на плечи послов в Восточной Европе и на Балканах. День за днем их бомбардировали инструкциями из министерства иностранных дел: оказать давление, подтолкнуть, убедить, уговорить правительства, к которым они были аккредитованы, предотвратить или затруднить движение евреев, бежавших по направлению к Палестине, и потребовать их сотрудничества в возвращении евреев, сумевших бежать. В задачу всех британских послов и консулов, находящихся в этих странах, то есть на половине всей Европы, входил сбор сведений о "подозрительных движениях" евреев по направлению к возможным портам отплытия, а также об отправке из портов судов, имеющих на борту беженцев. Собранные сведения, естественно, передавались и верховному комиссару в Палестине.

Например, 27 января 1939 года типичное "секретное" послание было отправлено от сэра Реджинальда Хора, посла в Бухаресте, верховному комиссару в Иерусалим. Упоминая ряд отчетов о "незаконных отправках", случившихся "за последние несколько недель" в Румынии, он уточнял:

"В частности, несколько раз упоминалось судно "Драга". Судно с 544 пассажирами-евреями на борту отчалило из Галаца 8 ноября, его назначение неизвестно. Генеральный консул Галаца сообщил мне, что судно "Гепо" с таким же грузом отплыло из этого порта 3 декабря. А 13 января местные газеты сообщили об отплытии из Констанцы судна "Трансильвания" с еврейскими беженцами на борту, многие из которых, видимо, румынского происхождения".

Хор добавляет, что он уже привлек к этим фактам внимание румынского правительства… и "просил их сотрудничества" в предотвращении "незаконных перевозок"[804].

Почти полного успеха в переговорах с иностранными правительствами англичанам удалось достигнуть только в Афинах. Там был проведен закон, запрещающий греческим судам перевозить в Палестину пассажиров, не имеющих виз[805]. Во всех других странах, заметнее всего в Румынии, бывшей главным каналом перевозок, британские усилия не имели эффекта — к растущему недовольству министерства иностранных дел. Британские архивы полны сведений о противодействии.

Румыны оставались уклончивыми и непокорными. Когда в Афинах было задержано одно из наиболее известных судов — "Астир", оказалось, что пассажиры выбросили в воду свои паспорта (польские), а оставили себе выданные в Румынии визы с формулировкой "транзитом в Венесуэлу". Британские протесты не привели к каким-либо результатам, и чиновник министерства иностранных дел О.П. Рейли, занимающийся этим вопросом, отметил, что поведение румынского правительства было "за гранью". Он добавил "Я считаю, что мы должны предоставить сэру Р.Хору возможность заставить румын вести себя". (Курсив автора)[806].

Румыны, однако, не научились "вести себя". Через месяц после дальнейших переговоров Хор был вынужден написать румынскому премьер-министру Арманду Калинеску "срочное и личное" письмо:

"7 июня я адресовал министерству иностранных дел срочную Note Verbale (устную ноту) по поводу греческого судна "Мармарос", указав, что есть основания опасаться, что это судно было переведено из греческого пароходства с целью использования его для тайных перевозок евреев в Палестину.

Я просил британского консула в Констанце осведомить об этом портовые власти, и 10 июня он сообщил мне, что судно "Мармарос" было переведено под панамский флаг под названием "Лас Перлас". При этом господин Кендал сообщил: он получил заверения, что ни один еврейский эмигрант без соответствующей визы не окажется на борту.

Мне очень неприятно сообщать Вашей светлости, что в тот же день, когда были получены заверения, судно "Лас Перлас" отплыло в Мангалию, и, по сообщению надежных источников, около 600 евреев, главным образом из Польши, но также 150 румынских евреев выехали из Констанцы, чтобы присоединиться к этому судну, которое вчера отплыло из Мангалии. Я уверен, что Ваша светлость согласится с необходимостью провести срочное расследование этого вопроса.

Я хотел бы добавить, что я провел вчерашний день в Балчиче, где всем было известно, что значительное число будущих эмигрантов ожидает прибытия судна, которое должно доставить их по некоему заграничному назначению. У меня нет точных данных относительно национальности этих беженцев, но кажется что они главным образом немецкого и чешского происхождения. Некоторые из них из Вены.

В свете заверений, полученных мною в ноте министерства иностранных дел номер 27864 от 31 марта, я вынужден попросить проведения срочного расследования того, каким способом значительное число евреев-иностранцев из разных стран происхождения продолжает прибывать в Румынию"[807].

Так получилось, что румыны, соблюдавшие соглашение между премьер-министром Калинеску и Жаботинским, имели возможность выдвигать мощный законный аргумент в поддержку своего невмешательства в иммиграционные перевозки. Дунай, по международному закону ("Особый статус Дуная"), был международной водной магистралью — навигация по нему считалась "свободной".

В соответствии с этим юрист министерства иностранных дел в документе для внутреннего пользования вынес следующее решение: "Если еврейские или другие беженцы следуют вниз по Дунаю через румынскую территорию на иностранном, то есть не румынском судне, а потом пересаживаются на другое иностранное судно в Галаце или Исмаиле, можно оспаривать возможность вмешательства в это румынских властей, а также необходимость наличия румынской визы".

Незадолго перед этим австрийская судоходная компания выиграла на таких же основаниях процесс в румынском суде[808].

Румынские порты были самым удобным местом отправления, но суда отходили и из балканских портов, а из министерства иностранных дел шли и шли инструкции в Будапешт, в Белград и в Афины. Снова и снова министерство иностранных дел пыталось предотвратить транзит евреев без виз[809].

Макдональд каждые несколько дней подвергался резкой критике и упрекам в парламенте. Джозия Веджвуд не смягчался. В одном страстном заявлении он напомнил министру об исторических случаях британской помощи и сочувствия беглым рабам. Разве евреи, бегущие из Германии, не заслуживают такого же сочувствия? Вместо этого они преследуются как преступники.

Другие члены парламента, например, Том Уильямс, Филип Ноэль-Бейкер и Джефри Мандер, были не менее настойчивы. Они описывали ужасные условия, которые приходилось выносить еврейским беженцам, лишь бы достичь своего Национального Дома, и бессердечное поведение правительства. Макдональд был непреклонен. Он утверждал, что и он сочувствует несчастным беженцам, но винить за их участь надо организаторов транспортов[810].

К июлю в ответ на срочные депеши верховного комиссара в Палестине министерство иностранных дел снова решило, что необходимо "срочно положить конец этим перевозкам".

В депеше от двадцать восьмого Галифакс писал, что раньше большинство "нелегальных иммигрантов" составляли беженцы из Центральной Европы, теперь же многие приезжают из Венгрии, Румынии и Польши (британское правительство напрочь отказывалось признать их беженцами). Особо беспокоило Британию большое количество иммигрантов из Польши. Британский посол в Варшаве получил указание требовать, чтобы польское правительство лишило евреев возможности "выезда из Польши с намерением нелегального въезда в Палестину".

Однако и это было не всё. Посла попросили также "выразить польскому правительству желательность принятия мер против организации, ответственной за развитие перевозок из Польши, а именно против ревизионистской организации, руководимой Жаботинским".

Такого же рода инструкции были посланы британским представителям в Бухаресте, Будапеште, Афинах, Белграде и Софии[811].

Джозия Веджвуд насыпал соли на раны Макдональда, сказав 5 июля в Палате общин, что за первые шесть месяцев 1939 года число нелегальных иммигрантов, въехавших в Палестину, достигло 15.000. Из них, как сказал Веджвуд, 7000 были привезены ревизионистами, 4500 "Хаганой", а 3500 частными организациями.

Приведенные Макдональдом в Палате общин сведения о воинских подразделениях, используемых в борьбе с беженцами, показывают, насколько серьезной стала эта проблема для британского правительства. 26 июля Макдональд сказал Джефри Мандеру, еще одному из своих резких критиков, что патрульная служба на побережье Палестины состоит теперь из дивизии эсминцев и пяти правительственных катеров.

Как полная неожиданность прозвучало в выступлении Веджвуда число беженцев, переправленных "Хаганой". Осталось неизвестным, кто именно повлиял на изменение политики сионистского истеблишмента, но с первых месяцев 1939 года эмиссары "Хаганы" начали организовывать группы для "нелегальных" перевозок, состоявшие в основном из обученных молодых иммигрантов. Так как в их распоряжении были сионистские фонды[812], им, в отличие от движения Жаботинского, не приходилось искать новых пожертвований. В силу этого они не были вынуждены предавать свою деятельность огласке, а могли тем самым продолжать нападать на ревизионистское движение за его деятельность по "нелегальной иммиграции" и мешать сочувствующим оказывать денежную помощь ревизионистским фондам.

В последнем они добились значительного успеха. В результате пропаганды Еврейского агентства многие тысячи евреев Восточной Европы, которых можно было спасти, спасены не были.

Их обвинения в адрес ревизионизма, сформулированные одним из центральных органов, сводились к следующему:

"1) Ревизионисты собирали деньги, чтобы привезти евреев в Палестину, но никого не привезли, а вместо этого потратили деньги на партийные нужды.

2) Ревизионисты нанимали для перевозки эмигрантов суда, не подходящие для морских перевозок, из-за чего условия на борту были невыносимыми.

3) Ревизионисты привозили в Палестину неподходящих людей, главным образом преступников и проституток.

Иеремия Гальперин в Париже попросил денежного пожертвования у Роберта де Ротшильда, который высказал сочувствие идее нелегальной иммиграции. По словам Гальперина, Ротшильд, проконсультировавшись с представителями сионистского истеблишмента, сказал ему, что он не может участвовать в пересылке людей на непригодных для этого судах. Многих других, кто мог дать пожертвования, тоже отговорили от этого.

Сначала эта абсурдная клевета на людей, ответственных за перевозки беженцев, распространялась устно. Однако в октябре 1939 года Роберт Бриско, приехавший в Южную Африку, чтобы собирать денежные пожертвования на Аф-Аль-Пи, прочел в тамошней сионистской газете передовицу, обвиняющую его в выманивании у еврейской общины денег на "корабли-гробы" для иммигрантов в Палестину. Эти иммигранты, по словам статьи, "сбрасывались в Палестину без какой-либо мысли об их полезности для страны, без всякого отбора или проверки, некоторые из них были просто венскими проститутками"[813].

Когда осенью Жаботинский встретился с Бен-Гурионом, который, как рассказывают, повторил те же слова, Жаботинский горько упрекал Бен-Гуриона в возмутительных оскорблениях, наносимых еврейским девушкам из Восточной Европы. Жаботинский задал Бен-Гуриону напрашивающийся вопрос: "Вы так уверены, что они проститутки. На чем же зиждется ваша уверенность?"[814]

Клевета все равно продолжала распространяться сионистскими деятелями в диаспоре — в Палестине ее не повторяли — и достигла Соединенных Штатов. Генри Монтор, вице-председатель "Юнайтед Джуиш Эпил", организации, собиравшей пожертвования, пытаясь отговорить от активной поддержки Аф-Аль-Пи известного рабби Баруха Рабиновича из Хагерстауна в Мэриленде, еще больше разукрасил эту историю. Монтор не только подчеркнул, что пассажиры кораблей были проститутками и преступниками, он добавил, что их перевозкой занимались люди, желавшие разбогатеть на этом, так как пассажиры, "раздетые и некормленые", умирали на этих кораблях. Монтор пошел дальше и приписал рост преступности в Палестине за последний год незарегистрированным иммигрантам". Последней жемчужиной в рассказе Монтора стало обвинение ревизионистов в привозе в страну "глубоких стариков" (экономически бесполезных).

(Нет никаких сведений об усилении преступности в Палестине в тот год.)

Рабби Рабинович был возмущен этой смесью злобы и выдумки и ответил письмом, опубликованным только после Второй мировой войны[815].

Жаботинскому, как и большинству сионистских лидеров, не было известно о более прямом и зловещем сотрудничестве евреев с Макдональдом в его борьбе против беженцев.

Продолжая политику безоговорочной войны, Макдональд через три дня после дебатов о Белой книге организовал особое совещание, на котором он председательствовал. В совещании участвовали два чиновника из министерства колоний: глава министерства, сэр Космо Паркинсон, и командующий кампанией Г.В. Дауни, а также два представителя министерства иностранных дел.

Была представлена карта "нынешнего местонахождения судов, занятых в перевозках". Дауни сообщил, что два упомянутых неизвестных греческих корабля были, видимо, "Астир" и "Николаус".

Повестка дня совещания состояла из следующих пунктов:

1. Как предотвратить дальнейшую посадку еврейских беженцев из Центральной Европы на корабли, следующие в Палестину.

2. Должны ли быть приняты какие-либо шаги, и если да, то какие, относительно греческих судов, достигших Палестины и повернутых назад.

Обсуждавшиеся меры не были новы, и только два факта дискуссии важны для общей линии повествования данной книги. Первый факт. В протоколе описывающее международное дипломатическое оскорбление наступлением Гитлера, говорится: "Учитывая, что правительство Его Величества еще не признало аннексию Чехословакии Германией, решено пока что не обращаться по данному вопросу к немецкому правительству", — то есть не просить Гитлера помочь закрыть выход евреям из Чехословакии.

Второй факт, тоже совершенно невероятный, — это участие в совещании не кого иного, как сэра Герберта Эмерсона, который не принадлежал ни к министерству иностранных дел, ни к министерству колоний, а был давно и хорошо известен как глава межправительственного комитета по беженцам, занимающегося теоретически поисками пристанища (не в Палестине) для еврейских беженцев из Германии и Австрии. На совещании он предстает как член чего-то вроде военного кабинета, занимающегося тем, что отказывает еврейским беженцам в их национальном пристанище в Палестине.

И это еще не всё. Обязанностью Эмерсона (или одной из его обязанностей) было поставлять Дауни "тактическую" информацию о происхождении этих "нелегалов". Это было важно, потому что "нелегалов" из Германии и Австрии при поимке не отсылали назад в страну происхождения. Остальных можно было отсылать и если удавалось, отсылали. Поэтому все "пассажиры" Аф-Аль-Пи избавлялись от паспортов и других документов.

Два документа в архивах министерства иностранных дел показывают, что одним из осведомителей Эмерсона был не кто иной, как глава политического отдела Еврейского агентства Артур Лурье. 26 мая 1939 года Лурье писал Эмерсону:

"Дорогой сэр Герберт.

Просматривая корреспонденцию относительно беженцев на борту судов "Агиос Николаос" "и "Астир", общей численностью 1448 человек, я обнаружил, что 700 евреев на борту "Агиоса Николаоса" записаны как чехословаки и собраны в Брюне. Я попытаюсь связаться с еврейской общиной в Салониках, чтобы установить происхождение других беженцев, и сообщу вам, как только буду иметь нужную информацию".

Через девять дней, 4 июня, он послал следующее письмо сэру Герберту:

"Относительно двух судов, "Агиос Николаос" и "Астир", мне сейчас сообщили из Греции, что на первом находятся беженцы из Данцига, тогда как на втором, как я уже сообщал в предыдущем письме, находится транспорт, организованный в Чехословакии".

Оба письма были переданы в министерство иностранных дел, где они были должным образом зарегистрированы и подшиты. Копия второго письма была переслана Дауни. Других документов из их "переписки" не удалось обнаружить ни в архивах министерства иностранных дел, ни в архивах министерства колоний. Нет следов подобной переписки и в Центральном архиве сионизма в Иерусалиме. В архивах вообще не существует папки Артура Лурье, одного из наиболее значительных представителей сионистского руководства, работавшего в непосредственном сотрудничестве с Вейцманом[816].

Интересно отметить в качестве примечания к этим письмам, что "Астир" был задержан англичанами около берегов Палестины. Его пассажиры на вопрос, откуда они, не сообщили, что они из Данцига, который, хотя и был под нацистской властью, не принадлежал к категории территорий под контролем Германии. Пассажиры утверждали, что они из Берлина. Несмотря на это, "Астир" вместе с пассажирами был отправлен назад в открытое море[817].

История политики Британии относительно евреев Центральной и Восточной Европы в те годы не будет полной, если не процитировать слова, произнесенные Джозией Веджвудом в его горькой речи в Палате общин 5 июня 1939 года:

"Поведение, достойное Гитлера, поведение, достойное Средневековья, не может быть поведением британского правительства в 1939 году. Он (Макдональд) может преуспеть в прекращении этой нелегальной иммиграции, но если ему это удастся, вонь от этого ощутят ноздри потомков"[818].

ГЛАВА СТО СЕДЬМАЯ

В СТАТЬЕ "Крики: Долой!"[819] Жаботинский вернулся к своему кредо: евреи должны эвакуироваться из Европы, которая горит у них под ногами. Даже теперь, летом 1939 года, он снова был вынужден вступить в полемику со своими оппонентами. Он терпеливо указывал им, что выдвигаемая ими самими цель — получение гражданских прав, которое он бы приветствовал не меньше, чем они, — может быть достигнута только как результат массового исхода евреев. Все оппоненты знали это.

В разговорах между собой все готовы признать это. Даже самые истовые бундисты, или коммунисты, или ассимиляционисты. Более того, все они понимают, что эта эмиграция должна быть очень большой, только тогда она будет иметь положительное влияние внутри некоторых европейских стран. Все без исключения понимают, что между эмиграцией и равноправием есть объективная связь.

В этом была безупречная логика. "Равноправие" на бумаге бессмысленно, а чтоб достичь его на практике, надо бороться с антисемитизмом. Логично предположить, что с антисемитизмом бороться легче, когда евреев в стране меньше. Конечно, это не полностью верно. В Германии, например, евреи составляли только один процент населения, и многие считали, что даже после большой эмиграции антисемитизм не исчезнет.

Однако мыслящий ассимиляционист — тот, кто верил, что равноправие может быть достигнуто, — должен был сделать неизбежный расчет: "чем больше людей эмигрирует, тем лучше шансы у тех, кто останется".

Но где все-таки союзники среди неевреев, поддержка которых была так важна для успеха любой борьбы? Споры об эвакуации длились уже три года, и Жаботинский решил поставить вопрос прямо:

"Я прислушивался к эху нееврейских либеральных и левых кругов. Я ждал одного слова. Я хотел, чтоб хоть один из моих христианских критиков сказал ясно и без оговорок, что он против еврейской эмиграции, что он хочет, чтоб евреи оставались там, где находятся".

Он ждал напрасно. Ни одна политическая партия, ни одна газета не выступила, умоляя евреев остаться. Жаботинский понуждал своих оппонентов составить план действий, политическую программу. Но он предупреждал их, что любая такая программа, "если она надеется привлечь… настоящих союзников, хотя бы среди либералов, хотя бы среди тех левых, на которых мы сегодня можем реально рассчитывать", должна включать в себя "значительную эмиграцию".

Люди, которых увещевал Жаботинский, вообще ни о чем не думали. Когда возникла проблема, они показали, что их не волнует, важна ли она и разрешима ли она, и что будет, если проблема не разрешится. Они удовлетворялись оскорбительными криками — криками: долой! И Жаботинский был снова вынужден выразить свое страшное предупреждение:

"Говорю вам, дорогие коллеги, что этот путь ведет к уничтожению. У-Н-И-Ч-Т-О-Ж-Е-Н-И-Е. Заучите это слово, и дай-то Бог, чтоб я ошибся. Если тут говорят о предательстве, я считаю предателем каждого, кто способствует затушевыванию срочности самой срочной проблемы, с которой столкнулись евреи Восточной Европы.

Правда, что "волк" — антисемитизм — в последние месяцы задремал. Он реже нападал на евреев. Но невозможно быть таким идиотом, чтоб поверить, что его сон будет долгим. Сон его будет недолгим, он кончится вскоре. Вскоре зверь снова окажется среди нас с разыгравшимся аппетитом. Уже сейчас все, у кого есть уши, давно услышали, что он рычит и во сне. Господи, храни свой народ от тысячной доли радостей, которые предвкушает зверь в своем коротком сне".

Жаботинский вновь призывал евреев Восточной Европы проснуться и создать политическую машину с демократически избранным представительным руководством. Это руководство должно будет выработать программу, первым принципом которой станет эмиграция.

Могло ли провозглашение политики эмиграции или даже настоящая массовая эмиграция ликвидировать или хотя бы ослабить антисемитизм, было совершенно неясно. Но только на это была надежда. А эмигрирующие евреи пока что могли спастись от ужасов, которые нес им общеевропейский антисемитизм. Жаботинский прилагал отчаянные усилия тем летом 1939 года.

Через две недели он кратко вернулся к той же теме, грустно замечая, что затишье антисемитизма в Европе привело тех, кто объявил себя защитниками равноправия, к эйфории и мистической вере в то, что "не надо и защищать… достаточно только повторить несколько банальных фраз о зле всех расовых теорий и о том, что подавление меньшинства вредно для государства". Они удовлетворились криками "Позор!", обращенными к британскому фашистскому лидеру Освальду Мосли, который проводил яростную антиеврейскую кампанию на улицах Лондона, и к омерзительному "радио-священнику" отцу Куфлину в Америке.

Жаботинский писал, что врачи и историки знают о случаях такого безумия, когда в период отчаяния у людей появляется вдруг невероятная уверенность.

Неожиданная пассивность агентства "Ишув" в Эрец-Исраэль, то есть большинства общины, поддерживавшей политику Еврейского агентства, удивила многих даже больше, чем поведение евреев в диаспоре. Представители агентства "Ишув", выступая с речами против еврейского контртеррора, по словам Жаботинского, делали вид, что они втайне имеют более эффективное оружие борьбы с Белой книгой. "На это, — писал Жаботинский, — я скажу: Ерунда".

Агентство "Ишув" не окажет никакого сопротивления Белой книге, ни активного, ни пассивного. Они никак не прореагируют. Они сдадутся. В конце концов они направят весь свой пафос только на одно: на борьбу с евреями, которые стоят за свое право реагировать. И палестинские окопы (за одним исключением) скоро опустеют. Представители агентства "Ишув" уже знают, что они не окажут сопротивления… Они еще машут руками и шумят, но они уже ушли из окопов. Да они и не занимали их.

"Конечно, — продолжал Жаботинский, — они продолжают кричать, что ничего "не позволят". Жаботинский вспоминает в этой связи одесский разговор о Кишиневском погроме 1903 года:

"Служка из "Шалашной" синагоги, спрашивает служку из "Гольдшмитовской":

— Вы что-нибудь сделали?

— Ничего. А что можно сделать?

— Что значит: ничего? Никчемные вы, шалашовцы с Шалашной улицы. Вот мы, гольдшмитовские, как услыхали, что творится, мы сразу на всю ночь в синагогу. И кричали там, и плакали… Разве ж мы промолчим, когда такое случается?"

Развеялась еще одна иллюзия: о том, что сильнейшим ответом на Белую книгу было строительство новых поселений. Строить новые поселения всегда хорошо, но"…это не ответ на Белую книгу, даже не тень ответа. В Белой книге ничего не сказано против строительства еврейских поселений на купленной евреями земле. Белая книга хочет предотвратить новые покупки земли и приезд новых иммигрантов. Поэтому единственным конструктивным ответом Белой книге было бы… оккупировать новый кусок земли и поселить там новых иммигрантов. Затуманивать эту разницу хуже, чем лгать. Это обман, это такое же задуривание головы, как революционная деятельность друзей моей юности из Гольдшмитовской синагоги".

Жаботинский продолжал показывать, что разные способы сопротивления, которыми угрожали или на которые намекали, были или неадекватны, или неэффективны, или просто ишув и не собирался применять их. Конечно, было много планов, основывающихся на идее Еврейского агентства о "пассивном сопротивлении". Потом они, как и другие, полностью испарились. Жаботинский однако показал иллюзорность самой идеи. Более поучительной была, конечно, модель, предложенная Ганди в Индии, где "пассивное сопротивление" привело к рекам крови, каких не бывало со времен восстания Сипаев в девятнадцатом веке.

Одна идея все-таки была выполнимой:

"Было бы эффективнее уменьшить импорт, потому что половина правительственных доходов в "хорошие" годы идет от таможенных налогов.." И действительно, в первые дни после выхода Белой книги в газетах агентства "Ишув" можно было прочесть, что импорт станет главной ареной битвы, и что таким образом они заморят грешное правительство голодом.

Жаботинский и это назвал "болтовней". Руководство агентства ничего подобного и не собиралось делать. Жаботинский напомнил своим читателям о горьком прецеденте: в 1933 году Еврейское агентство нарушило бойкот, наложенный на немецкие товары мировым еврейством, путем соглашения о трансфере.

"Бесстыдно, в тысячу грязных рук, они предались оргии закупок товаров и помогли Германии стать первой среди стран-экспортеров в Палестину. Они помогли сделать немецкие товары популярными на всем Ближнем Востоке и своим примером деморализовали евреев диаспоры, дав тысячам еврейских торговцев и потребителей отговорку: "Если им можно, почему мне нельзя?" Просто пустые слова: "мы сделаем с Британией то же, что сделали с нацистской Германией".

Вопрос оставался открытым, и Жаботинский задал его: "Способен ли "Ишув" вынести настоящую борьбу?" Он дал на это резкий ответ:

"Бесполезный вопрос. В настоящей борьбе против правительства, которое (как мы видим) стало упорным и решило безоговорочно "выполнить" и "показать", нужно быть готовым на жертвы: быть готовым отправиться в тюрьму, даже на каторгу, знать, что твою "недвижимость" могут экспроприировать и продать с аукциона…

Для серьезной и продолжительной борьбы с упорным и могущественным противником надо быть попросту готовым к полному уничтожению еврейской собственности… А уже сегодня в речах представителей агентства и от агентства "Ишув" слышно, что они оставляют "позиции": они говорят, что еврейская собственность в Палестине "ценна" и ею нельзя рисковать".

Жаботинскому не надо было далеко ходить, чтоб найти источник этого паралича воли. Не он ли в течение многих лет наблюдал за прогрессированием этого паралича и предупреждал о его последствиях? В глубокой печали Жаботинский писал:

"Ничего другого и нельзя ждать от общины, которой двадцать лет вбивали в голову, что единственная святыня сионистского движения — это "созидательный труд". Эти идеи, слова и кровь (те же идеи, слова и кровь, что дали нам Декларацию Бальфура) пусты. Единственная вечная ценность состоит из вещей, которые можно трогать и фотографировать: из собранных денежных пожертвований, из купленной земли, из построек? Сейчас мы увидим моральные последствия такого воспитания. Увидим не просто обыкновенную трусость, а сознательную, обоснованную, хвастливую трусость".

Конечно, для Жаботинского всё это было не внове, — он видел зарождение процесса. Но свежая боль осознания была острой:

"В 1918 году, во время добровольческого призыва в Еврейский легион, в Палестине уже были отдельные группы молодежи, которые не хотели вступать в легион[820]. Они оправдывались лозунгом "шмират а-каям" — нужно охранять то, что уже существует, надо сохранять нашу "недвижимость". В то время "недвижимость" была еще очень мала, и отравление колодцев пропагандой "созидательного труда" было еще не столь распространено. Но сейчас…"[821]

Из осторожности Жаботинский пользовался в своих речах термином "Агентство "Ишув". Ведь кроме всего прочего существовала и вторая сторона. Существовал ЭЦЕЛ. "Протесты? — вопрошал Жаботинский. — Народ протестует, все организации подписываются под резолюциями, многие маршируют на уличных демонстрациях. Я приветствую их всех, но есть все-таки разница между тем, что они делают, и тем, что делается той организацией, слугой и рупором которой я являюсь.

…С одной стороны, мы призываем народ, переживший крайнее "унижение" [имеется в виду еврейский народ после Белой книги], объединиться, выработать план кампании, избрать руководство. С другой стороны, первые вести с палестинского фронта показывают, какой дух и какое мужество снова горят на древне-новой земле вечно молодого народа: народа Гидеона и Хасмонеев, Бар Кохбы и Зелотов, Давида Алроя и Шломо Бен-Йосефа и братьев Шломо Бен-Йосефа.

Мои дети в Палестине "пишут" лучше, чем я: более сжато и более ясно. Издалека от имени миллионов, полных любви и уважения, я подписываюсь под всем, что они "пишут", и благословляю то, что они делают"[822].

Дело том, что ЭЦЕЛ начал свою сильнейшую карательную кампанию, вызванную возобновившимся арабским террором. Арабы возобновили атаки в припадке радостного воодушевления, вызванного февральским заявлением Макдональда, из которого они вынесли заключение, что все их требования будут приняты без каких-либо ограничений. После опубликования Белой книги арабы отвергли ее как "неадекватную" и начали гораздо более широкую кампанию насилия против евреев. День за днем ивритская пресса печатала извещения в траурных рамках об убийстве одного, двух, а то и группы еврейских мужчин и женщин. Реакция ЭЦЕЛа была немедленной. На арабов нападали в основном в больших городах. Многочисленность этих операций вызвала страх среди арабов, — они ожидали гораздо более мягкой реакции. В Хайфе арабы даже обратились за помощью к полиции.

ЭЦЕЛ не ограничивался атаками на арабов. Организация совершила ряд актов саботажа на правительственных объектах. Руководство ЭЦЕЛа предпочло бы сконцентрировать свои удары только на британских объектах, тогда оппозиция политике Белой книги была бы очевиднее, но на насилие арабов надо было отвечать[823].

Серьезно поддержал кампанию ЭЦЕЛа против администрации Пинхас Рутенберг, который, безусловно, представлял в тот момент широкий круг, а может быть, и большинство общественного мнения. Рутенберг встретился с Ханохом Калаем, действующим командиром ЭЦЕЛа, и внес денежное пожертвование[824].

Администрация тоже была явно растеряна, но немедленно отреагировала в своем привычном духе, арестовав большое число ревизионистов, в том числе некоторых членов Эцеля. Беспрецедентной по ярости была критика со стороны сионистского истеблишмента. Голомб ясно дал понять

Жаботинскому, что возможность "гражданской войны" не исключена. Однако вряд ли Еврейское агентство могло использовать "Хагану" против ЭЦЕЛа летом 1939 года. В "Хагане" в тот момент было попросту слишком много членов, которые, хотя и подчинялись наложенной на них дисциплине бездействия, в душе не соглашались с ней. В 1936–1938 годах руководство объясняло им, что "сдержанность" была политическим императивом и что она даст благотворные политические плоды. Результатом явилась Белая книга, которая как на тарелочке преподнесла победу арабам. Теперь от них требовали сдержанности как морального императива. Заповедь "Не убий" стала девизом. Результаты сдержанности были более чем сомнительны, кроме того, они были ослаблены несколькими странными происшествиями.

22 июня орган Гистадрута газета "Давар" писала: "В деревне Лубия было совершено новое ужасное преступление, показывающее, что виновные в нем потеряли последние остатки здравого смысла и последнюю искру человеческих чувств… Память о преступлении в Лубии, как и обо всех предыдущих ужасных преступлениях, заклеймит виновников вечным позором".

Всё было хорошо, пока не выяснилось, что операцию провела группа "Хаганы" в отместку за убийство одного из их товарищей. Были еще подобные случаи, но "Давар", зная личности виновных, не писала о них. Ни от кого не было секретом, что внутренний суд "Хаганы" рассмотрел ряд случаев такого нарушения дисциплины[825].

Кроме того, жители в целом, несомненно, сочувствовали актам проявления физического сопротивления новой британской политике и вызову властям. И не только в Ишуве. В Варшаве Жаботинский, выступая на многолюдном собрании, сказал:

"С ростом ЭЦЕЛа растет ваша надежда. Если ЭЦЕЛ не развивается, ваша надежда вянет. ЭЦЕЛ — это ваше спасение. Его существование обещает вам жизнь. ЭЦЕЛ — это самая сильная форма протеста…"[826]

Обращаясь от имени Новой Сионистской организации к Постоянной мандатной комиссии, Жаботинский позаботился, чтобы члены комиссии осознали значение еврейских действий в Палестине. Эта была та самая идея, которую должно было передать им Еврейское агентство. Мандатное правительство, как писал Жаботинский, полностью заблуждается, считая, что закрытие еврейской иммиграции ослабит трудность поддержания закона и порядка в стране.

"Этот период будет, конечно, не менее конфликтным, трудным и кровавым, чем предыдущий. Такое открытое предательство серьезного начинания… не может осуществиться, не сопровождаясь бесконечными беспорядками, конфликтами и кровопролитием".

В статье, которую следует считать исторической, Жаботинский смело и ясно разобрал моральную проблему. Он задал ключевой вопрос: кто искренне хотел, чтобы физическое сопротивление прекратилось? Хочет ли еврейский народ-"пыль" — народ диаспоры, носитель горестей и надежды, оставить последний окоп, единственный окоп, где продолжается борьба против режима Белой книги?

"Смешно даже задавать этот вопрос. Это — единственное утешение буквально для миллионов. Если не будет и его, то миллионы еврейских душ буквально погрязнут в полном, неизлечимом отчаянии".

Это снова и снова демонстрировалось и в самой Палестине. В британских официальных коммюнике содержатся постоянные жалобы на нежелание еврейской общины помочь правительству в поисках террористов и на отсутствие враждебности к ним.

Однако проблему надо было представить всесторонне. Эта проблема существовала не только в Палестине и не только для еврейского народа. Проблема была универсальной, и, как писал Жаботинский, "не надо дурачить людей фальшивой софистикой".

"Каждый хотел бы отомстить, если можно отомстить бандитам. Но если б еврейский взвод осмелился преследовать банду, его солдат бы арестовали, разоружили и большую часть их повесили.

Выбор состоит не в том, мстить бандитам или мстить враждебному населению, — выбор состоит в двух практических возможностях: либо мстить враждебному населению, либо не мстить вообще.

Вопрос не нов. Перед ним стояли все народы, а если сейчас разразится война, все ежедневно будут сталкиваться с этим вопросом.

Во время мировой войны немцы использовали аэропланы и цеппелины для бомбардировок Лондона. В течение некоторого времени британцы сдерживались, но наконец давление общественного мнения заставило их начать мстить немцам — немецкий город Карлсруэ, если я верно помню, был первым.

Мстившие знали, что когда сбрасываешь что-то на большой город, то непременно задеваешь невинных людей, даже женщин и детей. Вынудило ли их это сохранять сдержанность?

И если начнется новая война, будут ли они хоть день ждать перед тем, как ответят на воздушную атаку? Не правда ли, что все жители демократических стран считают своим священным долгом отвечать разгромом городов на разгром городов и что ответом на массовое убийство английских и французских женщин и детей будет такое же убийство?

Я много раз объяснял своим читателям и слушателям, что если речь идет о войне, то не стоишь, думая, что "лучше": стрелять или не стрелять.

Единственный допустимый вопрос в этих обстоятельствах: "что хуже", без сопротивления дать убить или поработить себя или оказать сопротивление, со всеми вытекающими из него ужасными последствиями?

"Лучше" не существует вообще. Всё, связанное с войной, плохо и не может быть "лучше". Когда стреляешь по вражеским солдатам, не старайся обманывать себя, убеждая, что стреляешь по "виновным". Я хорошо помню "виновных" на палестинском фронте в 1918 году. Турецкие крестьяне, обычные хорошие мальчики, каждый отец мог бы ими гордиться, никто из них не имел ничего ни против Британии, ни против нашего легиона, никто из них не хотел войны, все хотели только одного: домой… Каждый раз, когда убивали кого-нибудь из них, это было таким же преступлением против Бога и человека, как когда убивали кого-нибудь из наших. А может быть, и хуже, потому что в нашем легионе были все-таки добровольцы. Если начать думать, что "лучше", расчет прост: хочешь быть хорошим, дай убить себя, откажись от всего, что ты защищаешь — от дома, от родины, от свободы и надежды.

Латинская пословица гласит: "Из двух зол выбирай наименьшее". В ситуации, где — не по твоей вине — преобладает физическая сила, можно задать только один вопрос: что хуже. Продолжать хавлагу, смотреть, как убивают евреев и как арабы убеждаются, что наша жизнь ничего не стоит, а англичане и весь мир считают нас бесхребетными и легко сдающимися, негодным союзником в минуту опасности?

Я не отношусь к этому легко, я полагаю, что никто не относится легко к ситуации, где на каждой стороне ужас.

Но худший из ужасов, известных истории, называется галут, "разметание", а самая черная из характеристик галута — это традиция, что еврейская кровь дешева. "Дам мутар", разрешенная кровь, проливать которую не запрещено, за которую не платишься. В Палестине мы положили этому конец. Аминь"[827].

Жаботинский стал думать совсем о другом. В течение уже многих лет, уже с 1931 года он видел, что англичане движутся в сторону полного предательства принципов "партнерства" Декларации Бальфура. Он много писал об этом. Он по-прежнему верил, что британская политика может быть изменена соответствующими действиями сионистской политики. С середины 30-х годов он, однако, убедился, что пока у руля власти стоят Вейцман и покорная лейбористская партия, пока 50 процентов власти в руках несионистов и антисионистов, нет надежды изменить политику Британии через сионистскую деятельность. Потом еще одна хрупкая надежда оказалась мертворожденной: переход мандата в руки какой-либо другой страны. Что осталось? Покориться судьбе, чтобы евреи действительно стали "пылью", нравственной и экономической пылью в жестоком мире? Приговорены остаться без государства, без своего дома в Палестине? Или сделать то, что сделали бы нормальные люди: бунтовать? И бунтовать прежде, чем будет применена угроза. Ясно, что в какой-то день 1938 года Жаботинский пришел к выводу, что угроза так ощутима и так неизбежна, что больше ждать нельзя. Надо было провести впечатляющую, даже радикальную демонстрацию еврейской воли и потребности евреев в государстве и отказа людей подчиняться последствиям британского предательства. Соблюдая необходимую секретность, он начал готовиться к этому шагу.

Насколько удалось установить, в тайну были посвящены только трое. Одним из них был Эри — несомненно, из-за того, какую роль в плане должен был играть его отец, подвергая риску свою жизнь. Двумя другими были д-р Ян (Йоханан) Бадер и Марек Шварц. Много лет спустя Бадер оставил описание этого плана и своей роли в нем, которая, видимо, состояла в переговорах со старшими офицерами польской армии о дополнительном курсе подготовки кандидатов в ЭЦЕЛ. Он не упоминает, какой именно должна была стать подготовка. Шварц поехал в Соединенные Штаты

Америки, где у него были широкие связи, чтобы собрать денег. Он вернулся, насколько можно судить, преуспев в этом[828].

Конечно, именно необходимость секретности заставила Жаботинского нанести яростный удар по предложениям о "действии", высказанным "Бейтаром" на конференции осенью 1938 г. Публичное обсуждение какого-либо плана действий и хоть отдаленный намек на то, что Жаботинский был сторонником таких планов, были крайне нежелательны.

Еще одним, более вещественным свидетельством того, что Жаботинский готовил важную операцию, была сделка, заключенная им с польским правительством о значительном количестве винтовок и пулеметов, за которые он заплатил 200.000 злотых.

Сам план, насколько его можно реконструировать, был прост. Некое число лодок с военнообученными членами "Бейтара" должно было причалить к берегам Палестины — в этой части план основывался на опыте Аф-Аль-Пи. К ним должны были присоединиться военные подразделения ЭЦЕЛа. Предполагалось занять правительственные учреждения, поднять еврейский флаг и объявить революционное правительство. Жаботинский верил, что узнав о высадке, многие члены "Хаганы" и другие физически подготовленные мужчины присоединятся к атаке. Оружия должно было хватить на всех.

Каковы были шансы на успех? Учитывая, что цель ограничивалась удержанием правительственного здания в течение 24 часов, не исключено, что план мог удаться. Неожиданность удара и сильная мотивация солдат ЭЦЕЛа, как и солдат "Хаганы" и других участников, могли сделать возможным удержание позиции в течение 24 часов. Власти не могли успеть за это время нанести серьезный контрудар, а применение воздушных сил против правительственных зданий не казалось реальным. Реальное существование, хоть и в течение короткого времени, еврейского правительства должно было привлечь внимание всего мира к острой нужде и праву еврейского народа.

Возможно, Жаботинский имел в виду также моральное воздействие, то есть воодушевление на будущие действия, к которому могло привести это короткое восстание. Может быть, Жаботинский вспомнил о любимом им в юности национальном герое Гарибальди, который в 1848 году вместе с Мадзини руководил боем на Яникулийском холме против сил Франции. Гарибальди знал, что нет надежды на победу, но верил, что жертва этого дня вдохновит народ на будущую битву, которая принесет Италии окончательное освобождение и объединение. Нет сомнений, что события того дня и легенды о нем воодушевили многие сердца итальянской молодежи в 1858–1860 гг., когда под духовным руководством Гарибальди власть Бурбонов была наконец свергнута и процесс объединения Италии почти полностью завершился.

Но это всего лишь предположение. Известно только, что Жаботинский в деталях разработал свой план и послал его в Эрец-Исраэль в шести разных пакетах через старшего офицера ЭЦЕЛа Хаима Любинского, который передал его высшему командованию… План был зашифрован в виде предложения о создании парфюмерного дела. Те немногие, кто ознакомился с планом, поразились, по их собственным словам, разработанности всех его сложных деталей. Вечером 31 августа 1939 года высшее командование ЭЦЕЛа собралось для обсуждения плана и для принятия решения, которое должно было быть передано Жаботинскому. Они не успели вынести решение. Отряд британской полиции ворвался в комнату и арестовал все высшее командование. Приглашенному туда Любинскому удалось бежать через окно и уничтожить ряд документов ЭЦЕЛа, находящихся в доме. Его поймали, судили вместе с остальными и приговорили к заключению в тюрьме в Акре. Уцелела только одна часть плана[829].

В любом случае ничего не могло выйти из этого плана. На следующий день, 1 сентября, немецкие войска вошли в Польшу, и началась Вторая мировая война.