Одинокий волк. Жизнь Жаботинского. Том 2

ГЛАВА СТО ВОСЬМАЯ

НАСКОЛЬКО тяжелой была реакция Жаботинского на начало войны, невозможность которой он так уверенно предсказывал, можно только догадываться. Во всех письмах он неустанно признавался в своей ошибке. Это действительно был первый случай, когда пророческое видение изменило ему. Попытаемся разобраться в причинах его ошибки. Главным образом к ней привело глубокое убеждение Жаботинского, что государственных деятелей Европы остановит объем разрушений, которые война принесет гражданскому населению. Относительно Франции и Британии это было верно. Документы, ставшие известными позже, показывают, как британские и особенно французские власти буквально до последней минуты пытались избежать войны, идя на уступки Гитлеру, то есть отдав ему Польшу. В начале августа правительство Британии давило на упрямившуюся Польшу, заставляя ее пойти на переговоры о Данциге. Министр иностранных дел лорд Галифакс заявил, что Британия не обязана сражаться за Данциг, который "не является casus belli [причиной для войны]". Уинстон Черчилль сказал на это лорду Галифаксу (который передал слова Черчилля кабинету), что хотя он "не хочет быть больше поляком, чем сами поляки, но уверен, что правительство Британии не должно давить на польское правительство, вынуждая поляков делать то, что может оказаться роковым для их государства"[830].

Чемберлен хорошо знал, что о "новом Мюнхене" и речи быть не может, но искал способ повлиять на поляков. Он обратился за помощью к американцам. 23 августа посол Соединенных Штатов Джозеф П. Кеннеди сообщил по телефону о просьбе, которую получил от Чемберлена: "англичане хотят от нас одного, а именно чтоб мы оказали давление на Польшу. Они — в силу данных ранее обязательств — не могут оказать давление, а мы можем"[831].

Рузвельт отклонил эту просьбу. Чемберлен выразился яснее: "Он говорит, — сообщал Кеннеди в тот же день, — что его пугает бесплодность всего этого. Они ведь не могут спасти поляков, они только могут в отместку начать войну, которая чревата уничтожением половины Европы"[832].

Именно такого мнения ждал от Запада Жаботинский. Он предполагал, что большинство западных стран разделит эту точку зрения и будет продолжать потакать Гитлеру. Жаботинский заблуждался, недооценивая, насколько это потакание Гитлеру было противно Британии…

Начало войны, с неизбежными новыми ужасами для еврейского населения, пролило ясный свет на мертвенную слабость еврейской политической позиции. У евреев не было выбора: они не могли не поддержать противников Гитлера. Но они, конечно, должны были получить право на участие в войне против своего главного врага именно как евреи. В отличие от Первой мировой войны, евреи должны были сражаться на всех фронтах, а не только на обороне Палестины. Еще до того, как Британия и Франция официально объявили войну, Жаботинский написал своему старому другу и почитателю Анатолю де Монзи — министру труда французского правительства и собрату по перу — о том, что, по его мнению, еврейский народ может и должен делать на грядущей войне. Жаботинский считал, что надо "призвать широкий контингент и сформировать еврейскую армию". Не только "легион на Палестинском фронте, а крупное подразделение, способное сражаться в любом месте… Под девизом: "на всех фронтах союзников". Независимо от того, вступит ли в войну Палестина, нужно, чтобы еврейская нация в целом повсеместно сражалась с Гитлером".

Откуда черпать людские ресурсы для армии? В последующие дни и недели Жаботинский прояснил для себя ответ на этот вопрос. Во-первых, конечно, из Палестины, где, по предположениям, можно было набрать 100.000 человек. Европа трагически исключалась из этого плана. В Западной Европе евреи будут сражаться в армиях своих стран, а в Восточной Европе евреи были просто "недоступны". Главную силу для еврейской армии должен был дать Американский континент. Жаботинский написал раввину Луису И. Ньюману: "Если (я как можно сильнее подчеркиваю "если") существует еще сила, которая может выдвинуть еврейскую проблему на первый план и заставить союзников обращаться с нами хотя бы как с датским беконом (за него они платят), то такая сила может прийти только от американского еврейства". Признавая юридические трудности призыва добровольцев в нейтральных странах, Жаботинский верил, что формирование единства, называющего себя Еврейской армией, и предложение вступить с правительством в переговоры о разрешении вступить в борьбу, будут совершенно законным"[833].

Но именно в этот момент статус евреев как нации был затоптан в грязь Белой книгой британского правительства. Ведь этим документом еврейское национальное единство "навсегда" сводилось к "национальному меньшинству" в Палестине.

Жаботинский немедленно понял, что предстоит борьба за признание национального статуса. 4 сентября он сформулировал эту тему в предупреждающем письме, посланном им как президентом Новой сионистской организации премьер-министру Британии. Он указал на исторические полномочия НСО как движения, выросшего из полка, который в 1918 году под командованием Алленби пересек Иордан. Он охарактеризовал НСО как "наиболее бескомпромиссную концепцию государственного сионизма, то есть самую непримиримую оппозицию любой политике, несовместимой с целями сионизма". Решение Британии вступить в войну было вызвано очевидным несогласием с политикой Гитлера. Несмотря на это, "мы — евреи — сегодня особенно остро чувствуем унижение от отсутствия собственного государства. Ведь и мы могли бы маршировать и сражаться как национальная армия на всех фронтах, включая защиту Палестины. Со стороны Англии и ее союзников было бы только разумно вернуться — в расширенном виде — к прецеденту Еврейского легиона и создать армию даже до того, как будет официально признана нация. Подобное решение не только дало бы нескончаемый поток людских ресурсов, но и придало бы участию в войне новую и необычайно сильную притягательность. Я ручаюсь, что, если такое решение будет принято, добровольцы не заставят себя ждать"[834].

Ответ Чемберлена был вежлив. Чемберлен благодарил Жаботинского за "выражение поддержки в деле большой международной важности". Однако по существу вопроса ответ был холодным:

"Как вы понимаете, между правительством Его Величества и еврейскими организациями существуют определенные разногласия по вопросу политики в Палестине. Господин Чемберлен не может подписаться под некоторыми чувствами, выраженными в вашем письме. Он только откровенно скажет — и было бы нечестно не упомянуть этого, — что политика Белой книги всё ещё в силе"[835].

Жаботинский уже запланировал поездку в США. Но пока что он прибегнул к смелому маневру: он попытался использовать военную ситуацию, чтобы продолжить битву против Белой книги. 6 сентября его принял министр колоний. Предложение Жаботинского поразило Макдональда, передавшего, что Жаботинский: "пришел узнать, не собирается ли правительство Его Величества обдумать возможность изменения своей позиции и либо намеренно закрыть глаза на нелегальную иммиграцию, либо легализовать ее. Подобный акт можно было бы оправдать против обвинений в volte face [непоследовательности] тем, что Белая книга еще не получила одобрения Совета Лиги Наций, и из-за отсрочки заседания совета sine die [на неопределенное время] решения Белой книги повисли в воздухе, оставив щель, которую было бы вполне законно заполнить реалистичной временной политикой".

Пустые надежды. Чтобы принять столь необычное предложение надо было не только признать незаконность Белой книги, но и хоть как-то сочувствовать евреям Восточной Европы. Макдональд бесцеремонно отверг предложение Жаботинского.

Жаботинский упорствовал, подчеркивая, что Белая книга была отвергнута Постоянной мандатной комиссией и не обсуждалась в Совете Лиги Наций.

Макдональд (хотя он прекрасно знал, что даже его собственные юридические советники говорят то же самое) отвечал, что верит в законность Белой книги, "если и пока Совет Лиги не выразит обратного мнения".

Жаботинский ответил скрытой угрозой. Он спросил, полностью ли министр иностранных дел понимает, как ужасны будут результаты в случае продолжения нелегальной иммиграции, если палестинское правительство будет по-прежнему отвергать беженцев. Ревизионисты лишились монополии на применение силы в Палестине, — евреи стали единодушны в этом вопросе, и результаты могут быть неприятными. Он не хочет угрожать. Но понимает ли министр иностранных дел, что полицейские должны стрелять, чтобы предотвратить нелегальную иммиграцию? Жаботинский нарисовал два параллельных газетных столбца, как бы из американской газеты, в одном описывалось затопление "Атении" (немцами), а в другом стрельба британской армии и полиции в судно с еврейскими беженцами. Евреи знают, что такое страдания, и умеют красноречиво описать наносимые им обиды. Не лучше ли воспользоваться предлогом, что палестинская полиция не может справиться с наплывом беженцев, и дать евреям убежище?[836]

Макдональд не признался Жаботинскому в том, что, хотя правительство Британии не собиралось менять своего отношения к "нелегальной иммиграции", Жаботинский все же мог торжествовать победу в одном из раундов кампании Аф-Аль-Пи. В конце месяца Макдональд объявил в Палате общин, что с начала августа британская полиция не должна возвращать иммигрантов, достигших берегов Палестины. Это однако не означало, что британское правительство отказалось от использования различных мер для предотвращения достижения беженцами берегов Палестины.

Немцы вскоре продемонстрировали, что в результате их вторжения в Польшу особо ужасная судьба ждет евреев. Даже при воздушных бомбежках немцы выбирали евреев своей целью. Не только в Варшаве, где сотни тысяч евреев скученно жили в еврейских районах, но и в маленьких городах, наиболее тяжелые бомбардировки приходились на еврейские кварталы. Некоторые города и деревни, заселенные только евреями, подвергались таким массивным бомбардировкам, что были полностью стерты с лица земли. В Варшаве от бомбежек погибло около 10.000 евреев.

Но это было только начало. Быстрое продвижение немцев влекло за собой систематичное массовое уничтожение евреев. Излюбленным методом немцев было собрать всех евреев деревни или пригорода, заставить их копать окопы, а потом свалить их автоматной очередью в уже готовые могилы. Разнообразные нацистские методы унижения, подавления и убийств, о которых тогда писали уцелевшие журналисты, были еще ужаснее, чем раньше.

Корреспондент "Джуиш кроникл" в Варшаве — один из последних журналистов, остававшихся там, — писал, что осознание происходящего повлекло за собой "трагическую и трогательную главу польской катастрофы: запоздалое бегство охваченных паникой огромных масс гражданского населения — куда угодно, только бы к безопасности, от безжалостных бомбежек, не щадивших ни мужчин, ни женщин, ни старых, ни молодых. Но нацистские бомбардировщики преследовали их. Жертвами становились и те, кто остался, и те, кто бежал. Как всегда в истории Польши, хуже всех приходилось евреям". Примерно половина еврейского населения Польши была спасена русскими. По соглашению, подписанному Риббентропом и Молотовым, Советский Союз присоединил к себе восточную часть страны. Еврейские жители этих мест и те, кому удалось бежать туда из мест, оккупированных немцами, были в физической безопасности. Жаботинский неожиданно для себя стал выражать надежду, что как можно большее число евреев попадет в руки коммунистов, которые хотели уничтожить "только" еврейский дух.

Многим евреям удалось бежать в балтийские страны и в Румынию. Из Румынии можно было надеяться достичь Палестины, главной цели исхода. В связи с этим крайне возросло давление на организацию Аф-Аль-Пи. В подкрепление из Лондона приехал Якоби и взял на себя руководство работой организации.

Якоби был тяжело болен, его мучили ужасные головные боли, но он настаивал, что будет продолжать работать. Однако работать ему пришлось недолго. В Бухаресте у Якоби диагностировали опухоль. Его немедленно перевезли в Париж и прооперировали. Через десять минут после операции он скончался. Ему было сорок два года, у него остались жена и двое маленьких детей.

Это был ужасный удар для Жаботинского. Якоби был не только соратником. Он был любимым учеником. Двадцать лет назад Якоби, уроженец Одессы, был главой одесской организации самообороны против погромов. Позже он стал халуцем в Палестине, а потом получил диплом инженера в Англии.

Он с самого начала был ревизионистом. Он был членом Исполнительного комитета с 1931 г., а после разрыва Жаботинского с Гроссманом стал ближайшим доверенным лицом Жаботинского. Якоби представлял в Лондоне деловые интересы Майкла Хаскела. Агентство Якоби было полезным каналом для особо секретных связей с Жаботинским. "Я тоже чувствую, — писал Жаботинский Хаскелу, — что смерть Якоби унесла с собой мое сердце. Странно, что я стал чувствовать это не сразу. Наверное, сначала я испытал облегчение от того, что он не останется инвалидом. Но со временем утрата становится все горше. Какие-то места или ситуации постоянно напоминают мне о нем. О том, где он стоял, что он делал, что он сказал пару лет назад, а мне кажется будто вчера. Признаюсь, что я чувствую себя беспомощным, — с 1931 года я ничего не делал без его участия. Я будто поднимаюсь по лестнице без перил. Но хуже всего эта ужасная нелепость его конца"[837].

Сразу после смерти Якоби Жаботинский написал трогательный, почти страстный некролог. Он вспомнил удивительный успех организации Якоби, которому был тогда всего двадцать один год, в деле самообороны Одессы. В то время как по всей Украине шла волна погромов, в которых было убито 160 000 евреев, в местах, охраняемых людьми Якоби, жертв не было. Впервые Жаботинский рассказал о роли мягкого и невероятно преданного делу Якоби в защите Ставского и Розенблата. Жаботинский описывает Якоби как личность "сотканную из физического и гражданского мужества, верности, скромности, выдающегося ума, здравых суждений и хладнокровных речей, за которыми скрывался редкий талант любви и дружбы".

Жаботинский не смог удержаться от нехарактерного для него приступа горечи в связи с трагичностью собственной жизни: "Мне горько, и вереница имен встает в моей памяти — имен товарищей по оружию и учеников: Трумпельдор, Владимир Темкин, Жак Сегаль, Шломо Бен-Йосеф, и кто знает, сколько еще погибли сейчас в Польше, а теперь вот это имя, имя товарища и ученика…"

Но все-таки он снова призывал к мужеству: "Мне горько, но я веду себя как всегда — и как всегда советовал вам. Единственное, что можно делать с гордостью перед открытой могилой — это следовать уроку кадиша. Ни слова о горе — будем говорить только о гордости, нашей гордости и нашем решении, неизменном и непобедимом. Итгадаль"[838].

26 января 1940 года Жаботинский написал письмо главе лейбористской оппозиции британского парламента Клементу Атле. Атле интересовался подробностями "относительно двух тысяч беженцев на Дунае". Это была трагическая история, за которой Жаботинский подробно следил по отчетам Вилли Перля.

"Две тысячи беженцев — это евреи из Германии, Польши, Чехии, Словакии и Австрии. Многие из них были выпущены из концлагерей при условии, что они покинут оккупированную Германией территорию. Их плавание по Дунаю (международному водному пути), организованное на танкерах и других подобных судах, непригодных для пассажирских перевозок, имело своей целью пересадку на другое судно в румынском порту на Черном море. Однако турецкий пароход, который должен был взять их в Палестину, под британским давлением отказался от соглашения и отчалил. Другие судовладельцы, то ли под тем же давлением, то ли в страхе конфискации их судов палестинскими властями, боятся перевозить беженцев. Некоторые судовладельцы готовы все же пойти на риск, но запрашивают за перевозку невероятно высокую цену, зная, что их суда могут быть конфискованы, а экипаж судна арестован.

Министерство иностранных дел недавно опубликовало предупреждение против нелегальной иммиграции в Палестину. Предупреждения такого рода и очень эффективное скрытое давление министерства иностранных дел привели к тому, что две тысячи беженцев застряли на Дунае без надежды продолжить свое путешествие.

Я хочу показать вам, к чему относится это "предупреждение". Разрешите мне описать положение этих людей, часть из которых уже больше двух месяцев находится в устье Дуная. Цитирую из письма одного из этих страдальцев: "Нас более 500 человек на старом, списанном танкере. Около половины мужчин и женщин старше тридцати пяти. На борту родилось двое детей, есть и беременные женщины. При посадке на этот танкер-холодильник в словацком порту в начале ноября мы не обращали внимания на условия, так как думали, что нанятый турецкий пароход возьмет нас в устье и перевезет в Палестину. На пути в Палестину как "нелегалы" мы были готовы переносить всяческие трудности, о которых знали, будучи предупреждены о них нашими организаторами и наслышавшись о переживаниях тех, кто подобным способом уехал в Палестину до нас. Но сейчас оказалось, что турецкое правительство под официальным британским давлением запретило своим судам выполнять подобные контракты, и мы оказались на неопределенное время замурованы в железном танкере. Дунай замерзает, влага застывает на стенах, дни, а особенно ночи, превратились в сплошную физическую пытку; случаи пневмонии неизбежны… а кто знает, сколько еще это продлится?"

Что будет с этими людьми на Дунае? Они не могут вернуться. Страны на берегах Дуная или на побережье Черного моря, не понимая, почему они должны быть великодушнее британского правительства, не дадут им высадиться. Во имя человеческой справедливости, что им делать? Медленно умирать или утопиться?"

Далее Жаботинский хвалил Литву и Францию, которые дали убежище многим беженцам, скопившимся у их границ. Но Британия оставалась непреклонной.

"Почему весь мир, а особенно Британия, терпит такую жестокость? По какому моральному праву в то время, когда все страны должны принять участие в спасении беженцев, Палестина должна оставаться запрещенной? Если это делается в целях соблюдения политики Белой книги, то по какому праву применяется эта политика, если она не была одобрена Лигой Наций?"

Жаботинский рассказывает о положении на Дунае очень простыми словами, хотя эту историю можно считать героическим эпосом о неистощимой силе, проявленной перед лицом невероятных трудностей и опасностей, преодоленных организаторами путешествия на "Сакарии". "Сакарией" называлось судно, которое в конце концов привезло 2176 еврейских беженцев в Палестину. Более 1800 из них были из оккупированных Германией стран Европы. Остальные были из Болгарии и Румынии.

Планирование и координация этих небывало больших транспортов, формирование в группы разношерстных людей из разных мест лежало главным образом на плечах Вилли Перла и Рувена Гехта. На разных стадиях им помогали разные люди, а также совет еврейской общины в Румынии. Наибольшую помощь оказывали руководители отдельных групп, особенно Элияху Глезер и Нафтали Фалтин, которым приходилось как-то поддерживать дух сотен несчастных людей, запертых в баржах на замерзшей реке. На помощь пришел и Эри Жаботинский, который в конце буквально взял на себя "командование" над примерно двумя тысячами человек[839].

Около половины пассажиров были членами "Бейтара", многие из них даже взошли на борт в униформе "Бейтара". Они отлично вели себя. Но еще удивительнее было бодрое и товарищеское поведение стариков, как тех, кто принадлежали к ортодоксальной "Агудат-Исраэль", так и остальных. Мерзнущие пассажиры барж на покрывшейся льдом реке сумели организовать культурную работу. На баржах проводились занятия ивритом и еврейской историей, устраивались музыкальные концерты и спевки. Один из пассажиров был профессиональным комиком из Вены, он "творил чудеса, поднимая наш дух". Между тем мороз крепчал, турецкие судовладельцы требовали всё больше денег, ежедневная кормежка примерно двух тысяч людей истощала наличные средства. А "Сакария" по-прежнему была недоступна для пассажиров барж. Жаботинский не давал передышки своим политическим друзьям в Лондоне. Веджвуд и другие члены парламента постоянно обращались с парламентскими запросами. Всем членам кабинета Жаботинский послал по следующему письму:

"Жестоко и бесполезно обсуждать сейчас, были ли эти беженцы правы, пытаясь бежать из ада. Они предприняли единственное, что можно было придумать. Сейчас их нужно спасать, а так как Румыния не разрешает им сойти на берег, то спасти их на краю чудовищной гибели можно только одним способом: отменить — по крайней мере для них — запрет на въезд в Палестину.

Никакие политические аргументы не могут быть оправданны перед лицом такой трагедии. В ней можно прислушиваться только к человеческим аргументам".

Особенно циничный ответ пришел от лорда Галифакса: "Насколько нам известно, этих несчастных людей уговорили отправиться в путешествие бессовестные туристические агенты, скрывшие от них тот факт, что людям, не имеющим иммиграционных виз, въезд в Палестину запрещен"[840].

Галифакс прекрасно знал, что в его ответе нет ни слова правды. Это доказывает — если есть нужда в доказательствах — письмо, которое он послал лидеру либералов сэру Арчибальду Синклеру, обратившемуся к нему по просьбе Жаботинского: "В основном ответственность лежит на нем самом и его друзьях… Министерство колоний и мы располагаем достоверными сведениями, что Новая сионистская организация, иначе называющая себя ревизионистами, главой которой является Жаботинский, сама организовала это путешествие…"

Дунайская история закончилась благодаря чуду. Турецкие судовладельцы, не получившие ни гроша аванса, потому что их агент бежал с двумя тысячами стерлингов, привели с собой переводчицу, "высокую, потрясающе красивую блондинку по имени Лейла", ей суждено было сыграть главную роль в переговорах. Она побывала на двух баржах и была так поражена муками пассажиров, что решила использовать свое влияние на начальство. Был выработан контракт, но все равно отсутствовали деньги на его выполнение. С помощью Жаботинского в Лондоне и пожертвований из Бельгии и США денежный вопрос был наконец решен. Но в контракте содержался пункт, принесший много мучений Эри и его родителям. Эри поначалу не должен был плыть на "Сакарии", но турецкие судовладельцы настаивали на его присутствии на судне, сочтя, что при нем судно вряд ли будет конфисковано. Они считали, что присутствие на борту сына Жаботинского заставит членов "Бейтара" пойти даже на физическое сопротивление конфискации.

Второе чудо случилось, когда "Сакария" вышла из Дарданелл. Там судно было задержано британским военным кораблем "Фионой", у которого, как и у всего британского флота в Средиземном море, был приказ перехватить "Сакарию". Перл описывает, что произошло дальше: "Военный корабль приказал "Сакарии" остановиться. Сначала "Сакария" отказалась подчиниться приказу. Но после предупредительного холостого выстрела пришлось остановиться. Пушки "Фионы" и внимание всей военной команды корабля были направлены на "Сакарию". Вооруженная охрана, состоящая из двух старших и одного младшего офицеров, сержанта, двух капралов и десяти человек "в разных чинах" из Второго королевского западного батальона, взошли на палубу "Сакарии". Пользуясь услугами переводчицы Лейлы, они спросили капитана, куда плывет судно. Капитан ответил, что его путь лежит в Александрету (порт в Турции). "Вы не поплывете в Александрету, — последовал ответ. — Вам приказано плыть в Хайфу". Капитан оторопел. Но быстро понял, в чем дело. Флот получил приказ перехватить корабль. Военные не мыслили политическими категориями. Их прямолинейным военным умам казалось естественным, что задержанное судно, везущее евреев, должно проследовать в Палестину и вместе с экипажем и пассажирами быть передано там местным властям. Капитан схватился за эту возможность. Он отказался плыть в Палестину, если ему не выдадут письменный приказ. Ничего не заподозрив, лейтенант Дж. Б. Силлитоу подписал бумагу, в которой говорилось, что капитан отказывается следовать в Хайфу и утверждает, что проследует туда только по приказу Королевского флота.

Новость — "мы плывем прямо в Хайфу" — немедленно распространилась по судну. Люди вышли из трюмов и столпились на палубе. Британская охрана заметила волнение и была готова к осложнениям. Военные взвели курки, но, к своему удивлению, услышали с нижней палубы слабые звуки первых тактов знакомой мелодии. Вскоре голоса окрепли, песня звучала все громче и громче, пели все, а англичане не верили своим ушам. Толпа, которую они считали враждебной, пела "Боже, храни короля!" Рассказывали, что военная охрана отдала честь при исполнении своего национального гимна, а толпа развлекалась. "Боже, храни короля" за ошибку Королевского флота!"

Словно океанский лайнер под туманный горн впервые входящий в Нью-Йорк, "Сакария" триумфально вошла в бухту Хайфы. "Сакария" отчалила из Констанцы 1 февраля 1940 года и прибыла в Хайфу во вторник 13 февраля в 2.30 дня. Палестинские власти были в полной ярости и объявили, что судно арестовано, и 28 членов экипажа и все пассажиры арестованы. Но это решение пришлось изменить. Документы доказывали, что судно вынудил проследовать в Хайфу приказ Королевского флота. Кроме того вмешалось турецкое правительство. Судно, его экипаж и даже пассажиры — сначала женщины, но через несколько недель и мужчины — были освобождены и легально оказались в безопасности в Палестине[841].

Ярость британских властей смогла вылиться только на одного человека: Эри Жаботинский был не "нелегалом", а палестинским гражданином. Его арестовали и держали полгода в тюрьме.

3 сентября, за день до письма к Чемберлену Жаботинский сказал Баруху Вайнштейну (который, как и все присоединившиеся к Гроссману, поддерживал дружеские связи с Жаботинским): "сердце нашей национальной деятельности переместилось в Америку". Жаботинский, конечно, не ждал положительного ответа от Чемберлена. Но все-таки до самого отъезда в США он продолжал в интервью, письмах и докладных записках напоминать своим друзьям и знакомым среди британского истеблишмента о политических притязаниях евреев и о необходимости военной поддержки союзников. Жаботинский обращался и к армейским властям и отверг их довольно неуклюжее оправдание, что якобы в людских ресурсах нет нужды.

Жаботинский помнил, как Британия постоянно меняла свою "неизменную" политику в кампании за легион во время Первой мировой войны, он отчетливо понимал, какими опасностями чревата любая война, он был верен своему принципу — "в борьбе за правое дело не соглашаться с отрицательным ответом", и он был неутомим.

С каждым днем становилось яснее, что Британия намеренно препятствует всем усилиям евреев вступить в армию, воюющую с Гитлером. Усилия Вейцмана тоже провалились. Власти оставили без внимания тот факт что 136.000 еврейских мужчин и женщин в Палестине встали на военный учет в течение первого же месяца после объявления войны. Более того, полиция совершила налет на учебный курс "Хаганы", сорок три человека были арестованы и отданы под суд. Их приговорили к десяти годам заключения. Черток попытался обсудить их дело с министром колоний, но Макдональд потряс его, назвав арестованных "эта банда". Бен-Гурион, подав протест главнокомандующему в Палестине генералу Баркеру, получил еще более резкий отпор. Баркер сказал, что "Хагана" готовила восстание против Великобритании" и его долгом было "разгромить эту организацию"[842].

Так — вдобавок к Белой книге — Британия отблагодарила Еврейское Агентство за "двадцать лет молчания", допущенного Вейцманом, и за годы хавлаги. (Два месяца спустя, в ноябре 1939 года, группа ЭЦЕЛа, состоящая из мужчин и женщин, была арестована при примерно таких же обстоятельствах, приговоры были шесть и десять лет.)

Во время нарастающего отчаяния от ужасов нацистов в Польше и от бессердечия англичан в вопросе о Палестине Жаботинский написал книгу под названием "Еврейский военный фронт"[843].

Целью книги было "выдвинуть требование о включении еврейской проблемы в военные цели союзников… Невозможно представить себе хотя бы начало всеобщего восстановления, пока эта проблема не будет решена. Это в полном смысле слова военная цель"[844].

После пяти месяцев войны, однако, как писал Жаботинский, "кажется, что никто не собирается ни относиться к евреям как к союзникам, ни воспринимать нужды еврейского народа как одну из целей, за которые воюют союзники…[845] Никому не нужно, чтоб евреи были "на карте" ни как активные союзники, ни как страдающие товарищи, ни как одно из особых требований союзников, ни как одна из целей войны"[846].

Известный художник Артур Сцик определил отношение большинства государственных деятелей союзников и большей части союзнической прессы к еврейскому участию в войне как отношение к "порнографии" — то есть к тому, о чем не говорят в светском обществе. Так относились к нацистским зверствам против евреев в Польше. Их просто замалчивали.

"Хуже всего, что когда проблему нельзя полностью проигнорировать, то начинают изо всех сил стараться приуменьшить ее значение. Делают вид, что на самом деле нет никакой еврейской трагедии. Как будто речь идет просто о поверхностных ранах, которые можно легко зашить. А в это время трагедия достигла невероятной силы. Ее боль беспрецедентна в истории. Чтоб покончить с этой трагедией, нужно огромное усилие всего мира, усилие столь же беспрецедентное. И это усилие нужно сделать"[847].

Вопрос о Палестине решался политикой Белой книги 1939 года — "смертный приговор всем сионистским надеждам". Жаботинский подводил итоги:

"Подведем итоги. Нет допуска на родину. Только status quo ante [вышеупомянутый статус-кво] в главных центрах отчаяния. Ни права сражаться как евреи, ни чести быть признанным союзником в деле, за которое мы уже заплатили и продолжаем платить слезами и кровью, больше, чем какая-либо другая раса на земле. Еврейский народ единственный, кому победа союзников не гарантирует процветания, не принесет ничего, кроме морального удовлетворения от падения нацизма. Существуют близорукие государственные деятели, считающие, что этого достаточно. Раз евреи боятся и ненавидят нацистов, у них нет выбора, кроме как быть на стороне союзников, так зачем же утруждать себя, стараясь улучшить их жизнь? Глупая это мудрость. Умный организатор победы хотел бы, чтоб те, кто поддерживает его дело, выложились бы максимально. Сомнительна ценность поддержки от тех, кто, ненавидя врага, не имеет ни искры созидательной надежды, тех, чей национальный гимн всего лишь гимн за меньшее Зло!"[848]

Жаботинский призывал "все здравые силы еврейского населения в союзнических и нейтральных странах бороться с попытками предать забвению идею о важности еврейского фронта".

Жаботинский рассказывал о холодящих кровь зверствах, которые творила немецкая армия с польскими евреями. Он цитировал отчеты осведомленного Еврейского телеграфного агентства и заметки "Манчестер Гардиан", редкого исключения в обычно молчащих британских газетах. Затем в двадцати лаконичных главках Жаботинский изложил суть сионистской идеологии, историю и современное содержание еврейской проблемы; двойную природу антисемитизма и "арабскую проблему — без драматизации". На все эти темы он неутомимо писал и говорил и раньше, но все-таки, за исключением материала его статей в далеком южноафриканском еженедельнике "Джуиш Геральд" и еще в паре таких изданий, многое из сказанного в книге было безусловно новым для англоязычного читателя[849].

В заключение Жаботинский писал:

"Еврейские военные требования включают в себя:

1. Еврейскую армию на фронтах союзников.

2. Признание еврейского гражданского управления с представительством во всех международных органах, занимающихся проблемами миграции и восстановления, а также в будущей мирной конференции.

3. Соглашение о гражданском равенстве как одна из военных целей союзников.

4. Еврейское государство как одна из военных целей союзников"[850].

Накануне выхода книги Жаботинского постигла новая неприятность, мучившая его более полугода. В течение всей политической карьеры Жаботинского ему приходилось беспокоиться о визах и границах. После Первой мировой войны он отказался обращаться за британским гражданством, которое полагалось ему как офицеру британской армии. Его целью было получение палестинского гражданства, которое означало для него гражданство в формирующемся еврейском государстве. Таким образом все эти годы Жаботинский путешествовал по "нансеновскому", то есть "негосударственному", паспорту, что всегда приводило к частым задержкам, мукам и унижениям, особенно в моменты международного кризиса. Перед путешествием в Соединенные Штаты просроченный паспорт Жаботинского нужно было продлить в Париже. Сначала ему отказали в продлении, нужно было обращаться за ним еще раз — это было неприятно, но настоящий удар последовал за этим. Госпоже Жаботинской было отказано в американской визе. Обстоятельства этого отказа были описаны Жаботинским в письме к американскому генеральному консулу в Лондоне. Он писал, что его жена еще в октябре прошлого года обратилась в американское консульство и говорила с чиновником, который, "казалось, был вполне осведомлен о том, что я собираюсь путешествовать со своей женой". Чиновник сказал ей, что она не должна заполнять отдельного обращения, так как, "если ваш муж получит визу, вы тоже ее получите".

После того как Жаботинский получил визу, госпожа Жаботинская, послушавшаяся указаний чиновника, визы не получила. Жаботинский писал: "Даю вам слово, что, если мы будем живы, мы оба выедем из Соединенных Штатов в срок окончания визы или до него. Я уверен, что осторожность в отношении бесчестных приезжающих, которые затягивают свое пребывание в США после окончания срока визы для того, чтобы поселиться в США, не относится и не должна относиться к тем лицам, чья честность не может быть поставлена под сомнение. Как глава всемирного движения я близко знаком с вашим послом в Варшаве господином Биддлом (сейчас он в Анжере, во Франции). Я уже три раза бывал в Америке. Я легко мог бы получить десятки телеграмм от ведущих американских политиков, журналистов и т. д., гарантирующих, что ни я, ни моя жена не собираемся постоянно жить в США, но это кажется мне смешным.

Честно говоря, я настаиваю на визе для моей жены, потому что боюсь оставлять одну пятидесятипятилетнюю женщину слабого здоровья. В мае я буду вынужден выехать по делам из США в Аргентину, а осенью, видимо, в Южную Африку, так что мое путешествие затянется, похоже, по крайней мере на год. Вряд ли нужно подробно объяснять, почему в нашем возрасте и в такое время я не могу оставлять жену одну"[851].

Американские власти были, однако, непреклонны. Невозможно найти объяснение их столь бессердечному поведению. Жаботинский в начале мая уехал в США один. К этому времени он уже знал, что Эри сидит в тюрьме за свое участие в плавании "Сакарии".

Письма, посланные Жаботинским Анне с парохода, носят исключительно спокойный характер. Он занимается приятной работой. Так как он собирается заехать в Аргентину, он по самоучителю вспоминает испанский. А еще он хочет написать указания для работы только что созданного отдела прессы и пропаганды НСО в Лондоне. Отдел должен был стать частью нового органа — Административного комитета, который выполнял функции Исполнительного комитета во время отсутствия Жаботинского и двух его коллег, тоже находящихся в США. Указания были изложены в форме письма на двенадцати страницах, в нем содержались основы ближайшей политики и подробное описание методов обращения к прессе и парламенту. В письме содержался и характерный для Жаботинского совет, всегда применимый: никогда не оставлять нападение без ответа[852].

Он писал статьи для палестинской "Машкиф". Избегая затрагивать политические и военные темы, Жаботинский описывал, какие романы он читает — свой любимый "Симмарон" Эдны Фейбер и "Гроздья гнева" Стейнбека, он находил в них много общего. Отдыхая, он описывал свои наблюдения над пассажирами, казалось, что все они ассимилированные немецкие евреи, женатые на нееврейках.

Он явно не уделял времени анализу шансов на успех миссии, которую возложил на себя. Шансы были более чем сомнительны. Все еще не было движения на фронтах: союзники стояли за линией Мажино, а немцы — за линией Зигфрида. В далекой Америке, в общем сочувствующей союзникам и даже поставляющей оружие Британии, о войне писали только на внутренних полосах газет, а идея интервенции никому и в голову не приходила. Жаботинский был прав, отмечая, что никто и не предлагает интервенцию. А он верил, что она необходима, и собирался предложить именно ее.

Американские евреи были не менее пассивны, чем остальные американцы, а кроме того, они боялись, что малейший шаг с их стороны усилит антисемитскую пропаганду, уже кричавшую, что это "еврейская" война. Вообще говоря, антисемитизм был широко распространен во всех слоях американского общества. Он еще подогревался общим нежеланием принимать европейских беженцев, а эти "опять же евреи" стучались в дверь.

С точки зрения Жаботинского, все это только означало, что надо прилагать больше усилий, как и в неблагоприятной обстановке Первой мировой войны. Он тогда делал то, что нужно. Он и сейчас будет делать то, что нужно. Упорство Жаботинского подкреплялось уверенностью, что Соединенным Штатам все равно придется вступить в войну.

Жаботинский приехал в Нью-Йорк 13 марта. Начало его визита было обещающим. Во-первых, обычная толпа репортеров, накидывающихся на пароходы из Европы в поисках знаменитостей, была им очарована.

Предлагаемая им идея еврейской армии была новой и интересной и обещала хорошие газетные тиражи. Кроме того, из интервью, которые он дал в первые же дни, стало ясно, что газетчики полюбили его, потому что он относился к ним как к умным "коллегам".

Через два дня после приезда Жаботинского известный журналист Джон Гунтер и его жена Фрэнсис устроили в его честь прием с коктейлями, на котором присутствовали некоторые из самых знаменитых людей газетного мира, такие как Эльмер Дэвис, Эрнст Мейер, Харри Дельмер Барнс, Куинси Хове и Л.Ф. Бартон. Нееврей Мейер написал через несколько дней: "На меня произвели глубокое впечатление его ум и энергичность, его умение говорить и неутомимость в борьбе за дело своего движения"[853].

Судя по отзывам, прием был очень удачным. Жаботинский радовался и дружелюбию, с которым восприняли его идеи, и особому приветствию, которое он получил от известного политического комментатора левого крыла Эльмера Дэвиса. Жаботинский писал Анне: "На приеме у Гунтеров было много писателей, и один из них, Эльмер Дэвис, сказал мне: "Я давно ждал случая поблагодарить вас за лучший библейский роман, который когда-либо читал".

Принимая во внимание все трудности, которые он предвидел, особенно состояние апатии среди евреев, боящихся обвинений в подстрекании войны, отношение к нему общества приятно удивило Жаботинского. Через шесть дней после приезда он выступал в Манхэттенском центре в Нью-Йорке. В зал набилось 5000 человек, а еще несколько тысяч человек — огромная толпа — стояли перед зданием. Неизвестно, привлекла ли их слава Жаботинского как оратора или драматическая тема его выступления — "Еврейская армия", — но в любом случае никто не возражал против его идей. Напротив, энтузиазм был очевиден. Слушатели были заворожены Жаботинским, — это он всю жизнь умел делать. Среди слушателей был юный студент, который через пятьдесят лет рассказывал автору этой книги: "У отца были билеты на выступление Жаботинского, и он позвал меня с собой. У меня были более интересные планы на вечер, чем какую-то лекцию слушать, но я подчинился отцу и пошел с ним. В жизни я не переживал ничего подобного. Сидел на краешке стула, боясь пропустить хоть слово"[854].

В последующие недели в бюро организации раздавались многочисленные звонки в поддержку идеи еврейской армии. Ясно было, что Жаботинский развеял еврейскую апатию. Многие американцы-неевреи тоже с энтузиазмом отреагировали на заявление Жаботинского о том, что США должны вступить в войну, хотя оно и шло вразрез с общим настроением американского народа. Существовали все-таки американцы, которые считали борьбу с Гитлером моральным долгом своей страны, а в будущем и защитой безопасности своей страны.

Первый шаг — поставка оружия Британии — был уже сделан, но — после захвата немцами Дании и Норвегии в апреле и оккупации Бельгии и Голландии в мае — многие американцы стали приходить к выводу о неизбежности интервенции, как и в 1917 году. Жаботинский, как единственная фигура, посмевшая пропагандировать и предсказывать американскую интервенцию, привлекал все больше внимания. А он умело вплетал эту тему в призыв к созданию еврейской армии.

Выступление Жаботинского дало еще один результат. Антисемитская пропаганда активно обвиняла евреев, с одной стороны, в разжигании войны, а с другой, в уклонении от военной службы. Известный американский писатель Клер Бут Льюс, столкнувшись с этими обвинениями в своей поездке в Европу, противостоял антисемитам цитатой из речи Жаботинского в Манхэттенском центре:

"Я призываю всех евреев, которые еще на свободе, требовать права сражаться с огромным драконом не только под британским, французским или польским щитом, но и в рядах еврейской армии. Одни говорят про нас, что мы только других заставляем сражаться, а сами не идем. Другие ворчат, что еврей может хорошо воевать только в нееврейской среде. Я призываю еврейскую молодежь разоблачить эту ложь".

Клер Бут Льюс говорит: "Нельзя недоверчиво смотреть на евреев только потому, что не существует еврейской армии. Может быть, евреям еще разрешат проявить себя, и было бы справедливо разрешить им проявить себя в деле там, где они уже начинали, — в Палестине"[855].

Как Жаботинский определил свою цель и как он предлагал преодолевать очевидные трудности? В статье, названной "Основы еврейской армии", написанной, пока шла битва за Францию, Жаботинский определил статус предлагаемой армии.

"Ее статус будет таким же, как статус польской или чешской армий. Руководить ее действиями, как и действиями польской и чешской армий, будет, естественно, Генеральный штаб союзнических армий. Но официальный статус отдельной воинской единицы включит в себя признание нашего народа как самостоятельного союзника в войне за человечество, а также признание наших прав как народа, который предъявит свои претензии после окончания войны, когда придет пора восстановления".

Жаботинский определял возможное число будущих призывников как 100.000 человек из трех разных местностей:

"Первая местность может быть названа "ничья земля". Ничья земля включает в себя все территории, где есть еврейские беженцы, от Шанхая до Вильны и до Дуная, а сейчас и многие города Франции и Англии, где нашли временное убежище беженцы из Бельгии и Голландии. Многих из этих беженцев британские и французские власти называют "чужестранцами из вражеских стран" и держат в концлагерях… На ничейной земле наберется людей для нескольких еврейских дивизий. Весть о Еврейской армии достигнет всех их, и многие из них найдут способ отозваться.

Вторая местность — это Палестина. Обычно называемая цифра -120.000 физически пригодных людей подходящего возраста — возможно, преувеличена, но две трети этой цифры наверняка существуют, включая в себя большой процент превосходных воинов, для которых сражение не будет в новинку.

Третьим резервуаром призывников будут еврейские иммигранты в разных нейтральных странах. Я имею в виду не беженцев, а довоенных иммигрантов, еще не успевших натурализоваться. Число молодых людей среди них нельзя определить даже приблизительно, но можно считать, что уж 20.000 там несомненно найдется".

Жаботинский заканчивал статью призывом:

"Если эта война не кончится за несколько недель, — а ее быстрый конец означал бы гибель цивилизации на обоих полушариях, — она затянется много дольше следующей зимы. В этом случае организация еврейской армии в ближайшем будущем неизбежна. Так же неизбежна, как было формирование Еврейского легиона в прошлую войну. Но я предупреждаю, что "неизбежно" не означает "очевидно". Во время прошлой войны лондонской бюрократии понадобилось восемнадцать месяцев, чтобы признать неизбежное. Правительства любят оттяжками и отсрочками препятствовать именно тому, в чем они нуждаются. Но за последние девять месяцев все правительства научились многому, особенно важности принятия быстрых решений. Общественное мнение должно давить изо всех сил, чтобы решение было найдено, а еврейское население должно быть готово и сказать словом и делом: ИДУ!"[856]

Жаботинский написал сэру Арчибальду Синклеру, министру военно-воздушных сил в кабинете Уинстона Черчилля: "Большая слепая Америка вдруг проснулась, но все еще не может осознать, что она на самом деле мечтает немедленно вступить в бой. Какие-то магнетические силы, определяющие особую ментальность населения, еще дремлют. Быть может, вы помните предложение, о котором вам докладывали прошлой осенью, о попытке привести в движение электрическую силу, которая, начавшись с евреев, достигнет и нееврейского населения. Вчера я послал об этом телеграмму господину Черчиллю. Главная идея этого предложения состоит в формировании ядра под названием "Еврейская армия". Теперь я как никогда верю в успех этой идеи. Пожалуйста, помогите". Жаботинский уговаривал Синклера помочь евреям сыграть их традиционную роль — роль "зажигательной искры".

На Западном фронте разражалась катастрофа. Британская и французская армии отступали к морю, им грозило полное уничтожение. В результате этого в Соединенных Штатах распространилось мнение, что Британия и Франция стоят перед лицом поражения и помочь им невозможно. В этот момент Жаботинский с непревзойденным красноречием смело разоблачал эти пораженческие настроения и издалека уговаривал Британию, что США наверняка вступят в войну. Он, правда, знал, что при всех уникальных промышленных ресурсах Америке понадобится не меньше года для необходимого вооружения. Для Британии это означало: держись. В то же время он предлагал план с источником дополнительной человеческой силы, сопровождаемый широкой кампанией потенциальной военной пропаганды в случае создания еврейской армии.

В этот момент Жаботинский нашел мощного союзника — ни более ни менее британского посла в Вашингтоне лорда Лотиана. Это был тот самый Филип Керр, личный секретарь Ллойд Джорджа, который убежденно верил в "союз с сионизмом" и неоценимо помог Жаботинскому и Вейцману в переговорах за Еврейский легион и Декларацию Бальфура. Потом он оставил политическую деятельность и вернулся к ней только за год до происходящего, получив пост посла в Вашингтоне. И он оказался на этом важнейшем посту именно тогда, когда Британия была в таком отчаянно трудном положении…

В Вашингтон к Лотиану поехал доктор Бенджамин Акзин, один из членов американской группы Жаботинского, в которую входили также доктор Бен-Цион Натаниягу, блестящий молодой интеллектуал из Иерусалима, и Элиас Гинзбург, ранее лейтенант Жаботинского в Еврейском легионе и сокамерник по акрской тюрьме. Первый разговор Акзина с послом состоялся 28 мая — в день, когда началась эвакуация британских сил из Западной Европы, — "Дюнкеркское чудо". В серьезном разговоре (содержание которого Акзин подробно описал в письме в Нью-Йорк) выяснилось, что Лотиан хорошо осведомлен о сионистских делах. Лотиан не скрывал своего восхищения перед Жаботинским и считал, что четыре члена кабинета: Черчилль, Эмери, Дафф-Купер и Синклер — положительно относятся к идее еврейской армии. Акзин обрисовал Лотиану детали набора людских ресурсов в случае положительного решения вопроса о еврейской армии. Лотиан очень серьезно отнесся к этому и устроил Акзину встречу с военным атташе и с атташе военно-воздушных сил, чтобы обсудить возможный план для первоначального ядра не только сухопутных, но и воздушных сил. Атташе военно-воздушных сил предложил даже, что ядро воздушных сил может быть составлено из сравнительно многочисленных еврейских летчиков РАФ (Королевских воздушных сил).

После этого на беседу был вызван полковник Паттерсон, приглашенный Жаботинским присоединиться к нему, как только было принято решение о поездке в США. Паттерсон изложил свое мнение о профессиональных аспектах создания еврейской армии. В общем Лотиан полностью согласился с идеей и, как выяснилось, действительно послал сообщение в Лондон, предлагая британскому правительству немедленно заявить о своем положительном отношении к еврейской армии. Этим заявлением Жаботинский мог воспользоваться на собрании, которое должно было состояться в Манхэттенском центре в Нью-Йорке 19 июня.

Пока что Лотиан оказал помощь Гинзбургу в Оттаве в переговорах с канадским правительством, которое, по словам Гинзбурга, было настроено довольно прохладно. Лотиан немедленно написал Кемпбеллу, британскому верховному комиссару в Канаде, прося его вмешательства в Оттаве в пользу еврейского воинского формирования. Это вмешательство явно не повредило переговорам Гинзбурга, так как канадское правительство согласилось на открытие в Канаде призывных пунктов, конечно, при условии одобрения британским правительством создания еврейской армии. Значит, проблему добровольцев из нейтральных стран можно было решить тем же путем, как она была решена в Первой мировой войне в отношении Еврейского легиона.

После встречи с лордом Лотианом 7 июня полковник Паттерсон доложил, что Лотиан согласен с тем, что еврейскую армию надо формировать как можно скорее, и с тем, что, помимо ее чисто военной ценности, образование еврейской армии сможет прекрасно повлиять на американское общественное мнение. Паттерсон писал, что лорд Лотиан также "начал понимать, что Вейцман — это нечто вроде еврейского издания Чемберлена и миротворец, на него в деле формирования армии полагаться не надо"[857].

12 июня лорд Лотиан встретился с Жаботинским в Нью-Йорке, где он снова высказал свое сочувствие кампании Жаботинского и обещал повторно телеграфировать в Лондон, прося о положительном решении вопроса о формировании еврейской армии до 19 июня. На следующий день секретарь британского посольства Ф.Р. Хойер Миллар от имени лорда Лотиана осведомил делегацию НСО, что консульство Его Величества в Нью-Йорке получило инструкции присутствовать на собрании в Манхэттенском центре. "Лорд Лотиан просил меня подчеркнуть, — писал Миллар, — что он еще не получил сообщений из Лондона об официальном отношении властей к предложению о том, что вклад евреев в дело союзников будет выражен в виде отдельного воинского формирования. Однако это не уменьшает его желания послать на ваше собрание британского представителя в знак искреннего восхищения готовностью евреев прийти на помощь в этот критический момент".

Новость о том, что британский представитель впервые за пятнадцать лет появится на сионистском собрании, осмеливаясь выразить свою поддержку политике, провозглашающей еврейское национальное единство, то есть политике, бросающей скрытый — вернее, открытый — вызов Белой книге, ввергла американский сионистский истеблишмент в панику. Делегация во главе с раввином Стивеном С. Уайзом, в составе Луиса Липского, Элиезера Каплана и доктора Соломона Гольдмана кинулась в Вашингтон к лорду Лотиану. Они заверили его, что "ответственные сионистские круги непричастны к опасным планам Жаботинского"[858].

Лорд Лотиан был готов выразить поддержку Жаботинскому, не получив на это одобрения из Лондона, хотя и знал, что ему будет трудно объяснить свое поведение британскому правительству. Но осложнений из-за вмешательства во внутриеврейские распри он никак не хотел. В результате он взял назад свое обещание Жаботинскому.

Когда через несколько недель Роберт Бриско, представляющий НСО, и Иосиф Сагаль, выступающий как посредник между Вейцманом и Жаботинским, стали упрекать Вейцмана за то, что сделали Стивен Уайз и другие, Вейцман выразил удивление. Он вызвался послать телеграмму Американской сионистской организации, сообщая о своем — в общих чертах — согласии с проектом еврейской армии и советуя не препятствовать ему. Насколько известно, такая телеграмма не была послана[859].

ГЛАВА СТО ДЕВЯТАЯ

ЖАБОТИНСКИЙ вместе с Паттерсоном послали телеграмму Черчиллю, сообщая ему, что американское общественное мнение с заметным интересом отнеслось к плану еврейской армии, и прося его "принять официальное решение". Они добавили, что очень важно одобрить план до большого собрания 19 июня.

Ответ Черчилля — он успел прийти через Лотиана до 19 июня — был отрицательным. Жаботинский поспешил уговорить Лотиана, что "первый отказ" не должен рассматриваться как окончательный. А Паттерсон не удержался и, пользуясь многолетней дружбой с Лотианом, открыто высказал свое возмущение. Кроме того, он сделал замечание, проливающее новый свет на достоинства предлагаемого плана.

"Возможно ли, — писал он, — что Кабинет так слеп, что страстно желая привлечь на свою сторону Америку, он при этом намеренно отклоняет предложение о создании американской еврейской армии? Неужели Кабинет не понимает, что армия, рожденная на этих берегах (и обученная в Канаде), привлекла бы в свои ряды и тысячи неевреев и пробудила бы в Америке такую широкую волну энтузиазма, что и изоляционисты, и "пятая колонна" вынуждены были бы замолчать.."

Заклеймив Чемберлена в антисионистской политике, Паттерсон продолжал: "Лорд Ллойд и его пронацистские приспешники из министерства колоний преуспели в разгроме плана еврейской армии. Но они также привели Англию на шаг ближе к гибели. Будьте уверены, что Англия будет уничтожена, если продолжит свою антиеврейскую политику. Я уже много лет вижу, как это грядет, и борюсь с этим изо всех сил, потому что люблю Англию и страдаю, глядя, как ее предает группа пронацистских неоязычников. Эти люди за последние двадцать лет стали проклятием Англии. Это они вместе с безмозглыми и бесхребетными макдональдами, болдуинами и чемберленами довели Англию до нынешней опасной ситуации.

Паттерсон убеждал Лотиана: "Не бойтесь сказать господину Черчиллю, что он не прав. Еврейская армия и еврейская Палестина будут необычайно полезны Англии…"

В заключение Паттерсон напоминал о важности занимаемого Лотианом поста: "Судьба Англии, возможно, в ваших руках. Пользуйтесь всем, что может быть полезным. Пожалуйста, не совершайте ошибку: одна еврейская механизированная дивизия может быть полезнее всех арабов на Ближнем Востоке"[860].

Подозревая, что Лотиан не перешлет такое язвительное письмо по дипломатической почте, Паттерсон сам отправил копию письма авиапочтой Черчиллю[861].

По свидетельствам современников, Жаботинский и Паттерсон не преувеличивали, описывая в телеграмме Дафф-Куперу (министру информации правительства Черчилля) собрание в Манхэттенском центре 19 июня как "потрясающий успех", который произвел незабываемое впечатление на евреев и неевреев. Они сообщили Куперу, что канадское правительство обещало их посланнику в Оттаве (Элиасу Гинзбергу) разрешить, при условии согласия британского правительства, "транзитные лагеря в Канаде. А если Лондон заинтересуется взглядами канадского правительства на проект создания еврейской армии, то получит благоприятным отзыв". В телеграмме подчеркивалось: "Мы можем заверить вас, что — в случае одобрения проекта — по всему континенту будут созданы условия для призыва добровольцев"[862].

После собрания Жаботинский написал и Лотиану. "Собрание в Манхэттенском центре, отчеты о котором вы, наверное, видели в прессе, показали, что наша инициатива уже захватила умы евреев и неевреев, — а ведь именно энтузиазм обеспечивает успех. В этой связи вам будет интересно услышать, что за последнюю неделю нас буквально наводнили обращения от будущих добровольцев со всей страны"[863].

Саботаж Стивена Уайза и его коллег (который сами они считали вполне легитимным), видимо, не удивил Жаботинского. Постоянно пытаясь объединить усилия, Жаботинский за месяц до этого (18 мая) послал телеграмму Вейцману, предлагая "объединить усилия для организации единого еврейского политического фронта". Жаботинский предлагал начать немедленные переговоры "между нами или между нашими представителями". Он не получил на это ответа. Вейцман однако телеграфировал Элиезеру Каплану (одному из лейбористских лидеров, представлявших Еврейское агентство в Нью-Йорке)[864]. Но только после второй телеграммы от Вейцмана от 4 июня Каплан встретился с Жаботинским. После разговора, не приведшего ни к каким решениям, Каплан обещал прийти еще раз. Он не пришел. Жаботинский счел визит Каплана тактической уловкой. Через десять дней Каплан присоединился к Уайзу в офисе Лотиана в Вашингтоне…

Учитывая эти факты, Жаботинский ясно выразил в телеграмме Абрамсу, что кампания за создание еврейской армии ни в коей мере не связана с мандатной политикой (и тем самым не связана со статусом Еврейского агентства), а "визит от 16 июня к лорду Лотиану делегации сторонников агентства является полным и открытым отречением от нашего плана. Это дает право Паттерсону и мне, то есть людям, стоящим во главе возрождения еврейской военной традиции, чувствовать себя свободными".

Однако получив несколько дней спустя известие из Лондона о новой возможности прямого контакта с Вейцманом, Жаботинский не возражал. В Административный комитет НСО обратились двое преданных сионистов, братья Саломон и Иосиф Сагаль. Оба они были из близкого окружения Вейцмана и при этом восхищались Жаботинским. Они считали, что Вейцман не чужд идее еврейской армии. Братья предложили стать посредниками в переговорах, и Административный комитет согласился. Благодаря своим обширным связям в английском политическом мире они устроили 2 июля завтрак, на котором помимо Вейцмана (его сопровождал Израэль Зифф) присутствовали многие высокопоставленные представители британской политики: член парламента и бывший председатель Консервативной партии сэр Готберт Гаслам, член парламента и парламентский личный секретарь министра иностранных дел Антони Идена полковник Чарлз Понсонби, помощник секретаря сэра Арчибальда Синклера сэр Хью Сили, видный деятель Либеральной партии сэр Морис Бонхам. На приеме Вейцмана впрямую спросили о его отношении к идее еврейской армии и к инициативе Жаботинского. С такой же прямотой он ответил, что его отношение было благоприятным. Вейцман сказал, что, несмотря на разногласия с Жаботинским по ряду сионистских вопросов, по проекту еврейской армии они могли бы сотрудничать. Более того, в своей предполагаемой поездке в США в августе он собирался лично обсудить этот вопрос с Жаботинским. Казалось, что это прекрасная новость. После этого Сагаль и Зифф устроили встречу между Вейцманом и Бриско, который работал в Административном комитете НСО в Лондоне. Встреча произошла через три дня в присутствии Иосифа Сагаля. Именно на этой встрече Вейцман заявил, что он не знал о демарше Уайза и его коллег в Вашингтон. Вейцман повторил, что он поддерживает идею еврейской армии и что собирается встретиться с Жаботинским в Нью-Йорке в августе. Он согласился с тем, что об этом необходимо известить телеграммой НСО в Нью-Йорке. Он хотел прочесть телеграмму перед ее отправкой и был готов подписать ее.

Когда Бриско и Абрамс привезли Вейцману соответственно подготовленную телеграмму, Вейцман попросил оставить ее ему до утра. Бриско доложил обо всем в Административный комитет. Однако утром Вейцман еще раз попросил об отсрочке, желая посоветоваться со своими коллегами в Исполнительном комитете Сионистской организации. Больше о телеграмме и о согласии Вейцмана никто не слышал. Несколько телефонных звонков Сагаля Вейцману остались без ответа. Через две недели Вейцман прямо написал Сагалю, что он решил "не продолжать эти переговоры". Сагаль написал Вейцману 24 июля, выражая "невероятное огорчение" этим решением. Абрамс сообщил о происходящем Эмери, который выразил Вейцману свое недоумение. В ответ Эмери получил от Вейцмана удивительный ответ:

"Мне очень жаль, что господин Абрамс побеспокоил вас по такому ничтожному делу. Я не обещал послать господину Жаботинскому телеграмму в поддержку его плана. Я не хотел бы участвовать в его деятельности ни в Америке, ни в каком-либо другом месте. Я виделся с господином Абрамсом и сказал ему, что, будучи в Америке, я постараюсь встретиться с господином Жаботинским. Телеграмма относительно этого была послана. Мои переговоры с лордом Ллойдом продолжаются и обещают дать конкретные результаты. Я опасаюсь за результаты этих переговоров в случае вмешательства со стороны организации господина Жаботинского"[865].

Братья Сагаль в ответ на письмо Жаботинскому получили от него телеграмму с благодарностью за их "дружеские усилия". Жаботинский писал, что он "вынужден рассматривать неспособность агентства на прямой ответ как крушение всех надежд на сотрудничество с ними. Тем самым дальнейшая инициатива в отношениях должна быть полностью предоставлена агентству"[866].

Что касается Вейцмана, учитывая его недвусмысленные высказывания в присутствии большого количества общественных деятелей, а также впечатление, произведенное им на братьев Сагаль в предыдущих разговорах, можно сделать вывод, что он лично скорее всего был готов стать сторонником отдельной еврейской армии, но его коллеги по Лейбористской партии заставили его нарушить свое слово.

У Жаботинского было горько на душе не только из-за Вейцмана и "старых" сионистов. Палестинские власти воспользовались тем, что Эри попал в их лапы, для того чтобы причинить новую боль отцу. Сначала Эри административным решением приговорили к году тюремного заключения в соответствии с правилами Особого положения. Через несколько недель — в апреле — правительство объявило, что рассматривает решение о лишении Эри палестинского гражданства. Это было возмутительно со всех точек зрения. Жаботинский был в ужасе. Он протестовал из Америки, обращаясь в министерство колоний и прямо к палестинским властям. Он послал страстную телеграмму, адресованную девяти британским высокопоставленным лицам:

"Палестинское правительство объявило о своем намерении аннулировать натурализацию моего сына. В феврале мой сын без суда был посажен в тюрьму за доставку в Палестину 2400 беженцев, застрявших перед этим на замерзшем Дунае. Теперь власти продолжают мстить ему за гуманный акт, который одобрит любая непредвзятая совесть. Десять лет назад то же правительство изгнало меня из Палестины, за которую я сражался в полку, созданном моими усилиями в то время, когда мировое еврейство проклинало меня за поддержку союзника царского правительства. Я сомневаюсь, что англичане, которые помнят мою военную службу, примирятся с такой неблагодарностью, с такой несправедливостью, с такой изысканной жестокостью, которая в наши трудные времена вслед за отцом лишает гражданства сына"[867].

Поток протестов посыпался на голову Макдональда. Он подвергся критике и нападкам прессы и в Англии и в США. Решение о лишении гражданства (которое, возможно, и было придумано, лишь бы позлить Жаботинского) не было принято.

Но пришло новое испытание. В июне все заключенные по правилам Особого положения были освобождены — за исключением Эри. Снова Жаботинский слал гневные письма и телеграммы в Лондон. Снова кто-то хлопотал за него, но на этот раз безрезультатно.

Совершенно неожиданным был необоснованный отказ американского правительства выдать визу госпоже Жаботинской. Жаботинский чуть ли не ежедневно отчаянно искал в Нью-Йорке новые каналы влияния на высших американских чиновников — в его переписке упоминаются многие новые имена, — все было безрезультатно. Шел июнь, Франция пала, на горизонте появилась новая угроза. В Британии, все еще страдающей после дюнкеркского отступления от сильного недостатка вооружения, шли лихорадочные приготовления к ожидаемому немецкому вторжению. Со дня на день ждали воздушных налетов на Лондон. Жаботинский, который с самого начала мучился стыдом за то, что оставил Анну в Лондоне, в отчаянии обратился к Лотиану, прося его ходатайствовать перед американскими властями о предоставлении своей жене возможности въезда в США. Он указывал, что не может оставаться в США, пока его жена подвергается в Лондоне надвигающейся опасности. А в то же время его пребывание в Америке в данный момент намного важнее для общих целей, чем то, что он мог бы сейчас делать в Англии.

"Нечего и объяснять, как мучительно для меня — в то время, когда я занимаюсь делом, которое не может быть дурным, поскольку является точной копией того дела, в котором вы много лет назад помогли мне, — быть вынужденным снова и снова обращаться к вам с просьбами то насчет своего сына, то насчет своей жены. Поверьте мне, я никогда не стал бы этого делать, если б не взял на себя задачу, которую — простите мою язвительность — более мудрый и дальновидный Уайтхолл одобрил бы уже девять месяцев назад, когда план был впервые представлен".

Он заключал: "Если ходатайство, о котором я прошу, не является возможным, или по каким-либо причинам не принесет успеха, я вынужден буду снова обратиться с просьбой о разрешение мне въезда в Англию".

Лорд Лотиан, без сомнения, предпринял должные шаги, принесшие свои плоды. Но прошел еще почти месяц, прежде чем Жаботинского известили, что госпоже Жаботинской разрешен въезд в США[868].

Однако самый "жестокий удар" был нанесен Жаботинскому "изнутри". Он не имел политического значения и не помешал работе Жаботинского. Но оглядываясь назад, в нем можно увидеть отражение "бунта" Штерна. Удар пришел от членов ЭЦЕЛа. В августе 1939 года трое эмиссаров ЭЦЕЛа в Европе, Хиллель Кук, Хаим Лубинский и Александр Рафаэли, во время Двадцать первого сионистского конгресса поехали в Женеву, чтобы объяснить собравшимся там многочисленным журналистам задачи и деятельность ЭЦЕЛа, как в Палестине, так и в развитии "нелегальной иммиграции". Эта поездка в Женеву была нарушением трехстороннего Парижского соглашения от февраля 1939 года, по которому политическая деятельность была прерогативой Жаботинского и Новой сионистской организации. Перед поездкой в Женеву они заехали к Жаботинскому, отдыхавшему в Валь-ле-Бейне, и рассказали ему о своих намерениях. Они предлагали "отменить" свой план, если Жаботинский не согласен с ним, но Жаботинский решил не раздувать это дело. Их поездка, как Жаботинский объяснял в письме в Нессиут, могла принести пользу ЭЦЕЛу. Он расстался с делегацией в более чем дружеских отношениях[869].

Теперь приехав в США, Жаботинский обнаружил там делегацию ЭЦЕЛа. Ее составляли: Рафаэли, Любинский, Ицхак Бен-Ами (он работал как представитель ЭЦЕЛа в операциях Аф-Аль-Пи в Европе) и еще один старший офицер ЭЦЕЛа Ария Бен-Элиезер. Их обязанности заключались, как Разиэль потом напомнил Хиллелю Куку (присоединившемуся к группе после приезда из Лондона в июне 1940 г.), в сборе денежных средств[870].

Однако за несколько месяцев до этого они организовали новую организацию — "Американские друзья еврейской Палестины". Организация была основана на превосходном принципе — ее членом мог стать любой американец, независимо от его национальности, и в нее действительно вступили многие неевреи.

Возможно, что поначалу Жаботинский полностью не осознал характер этой организации. В письме в Лондон он включил "Друзей" в перечень помощников или участников своей кампании за еврейскую армию[871]. Но вскоре он столкнулся с настораживающим явлением. Его не информировали о деятельности новой организации. Из Лондона Жаботинскому сообщили, что без его ведома — а ведь он был их верховным командиром — "Друзья" начали обсуждать свои отношения с Нессиут.

Огорченный и разгневанный Жаботинский написал два сердитых письма: Бен-Ами, который был исполнительным директором "Друзей", и сообщил Жаботинскому, что будет представлять ЭЦЕЛ в отношениях с Жаботинским, и Рафаэли. Письма шли под грифом "Приказ", в них говорилось, что отныне вся деятельность представителей ЭЦЕЛа должна находиться под полным контролем Жаботинского, вся переписка должна идти через его руки, а денежные сборы "Друзей" должны распределяться только по согласованию с Нессиут[872].

К этому моменту Жаботинский, видимо, осознал, что деятельность "Американских друзей еврейской Палестины" не только не была полезной для неотложной борьбы за еврейскую армию, но вообще не упоминала тему армии ни в своих лекциях, ни в своих посланиях. На имя Жаботинского в документах организации вообще было наложено табу. Например, в брошюрке с перепечаткой статьи полковника Паттерсона говорилось, что Паттерсон прибыл в Америку "со своими сотрудниками". Жаботинский, таким образом, становился анонимом. За этим последовало более прямое оскорбление. В письме полковнику Паттерсону (который перед этим дал разрешение "Друзьям" использовать его имя) Жаботинский писал:

"Я вижу, "Американские друзья" объявили, что пригласили вас выступать на своем съезде. Я искренне надеюсь, что вы не примете их приглашение. Они ведут себя не так, как должно. Они не пригласили ни меня, ни одного из моих коллег не только на съезд, но и на обед, на который разосланы десятки приглашений. Примечательно также, что единственный еврейский орган в США, не упомянувший о моем визите, был бюллетень "Друзей"… Я не хочу их наказывать, но проучить их надо"[873].

Ни в переписке Жаботинского, ни в других документах в Институте Жаботинского нет больше упоминаний об этом деле.

О настроении Жаботинского тех дней легко судить по тому факту, что он перестал писать. В ответ на мою настойчивую просьбу сдержать свое обещание и посылать статьи в "Джуиш Стэндард" он между прочим написал в письме от 31 мая: "У меня высохло перо. Это и раньше случалось со мной. Когда я в таком настроении, ничего не поделаешь".

Даже в Нью-Йорке Жаботинский не был свободен от дел по операциям Аф-Аль-Пи. Его, очевидно, не смутила проблема, изложенная ему доктором Джулией Дахани, президентом югославского отделения НСО. Дахани писала, что Рувен Гехт попал в трудное положение, использовав часть денег своей семьи на выплату неотложных долгов организации Аф-Аль-Пи. Денежные затруднения могли привести к длительной отсрочке в отправке судов Аф-Аль-Пи. Гехт был из полностью ассимилированной семьи. Его отец, один из богатейших людей Швейцарии, не сочувствовал "необычным" занятиям и идеалам своего сына. Отец Гехта подал на Рувена жалобу в швейцарский суд, где поведение Рувена могли признать безответственным и легкомысленным в обращении с деньгами. За это Рувену могли навсегда запретить вести дела в Швейцарии. Кроме того, Рувен обвинялся в том, что работал ради "безумной цели еврейского государства" и был последователем широкоизвестного "десперадо" Жаботинского.

Жаботинский, привыкший к таким историям, влекущим за собой личные неприятности, спокойно написал Дахани, что от себя лично и от имени НСО он принимает всю ответственность за долг и торжественно обещает, что 2000 фунтов стерлингов, о которых идет речь, будут возвращены в течение следующего года. "Если, — добавил он, — будет следующий год". С Гехта было снято обвинение[874].

Вскоре Жаботинскому снова настойчиво напомнили о его обязанностях в качестве главы ЭЦЕЛа, на этот раз из самой Палестины. В последние месяцы организацию обуревали внутренние проблемы, которые наконец разразились кризисом. Надо было разрешить кризис, который угрожал подорвать американскую кампанию.

Парижское трехстороннее соглашение от февраля 1939 года действительно успешно регулировало отношения трех "партнеров" в проведении операции Аф-Аль-Пи. Однако в последующий год внутри ЭЦЕЛа укрепился разрыв между Штерном и Разиэлем, наметившийся уже во время работы Штерна в Польше. С началом войны стремление Штерна отстоять независимость ЭЦЕЛа не только от НСО, но и лично от Жаботинского, только укрепилось[875]. ЭЦЕЛ вместе с НСО заключил перемирие с Британией ради борьбы с нацистской Германией. Штерновская концепция независимости постепенно переросла в открытую оппозицию этому перемирию. С его точки зрения, необходимо было возобновить борьбу с британским врагом, который реально угрожал будущему еврейского национального движения возрождения. В этом в основном была суть пропаганды, которую Штерн распространял внутри ЭЦЕЛа. Весной 1940 г. этой точке зрения легко было найти рациональное объяснение: Штерн предсказывал победу Германии и Италии. В тот момент такого мнения придерживалось, быть может, большинство населения мира. Видимо, Штерн пришел к идее о возможности некоего соглашения с Германией и Италией (Муссолини вступил в войну 10 июня 1940 г.), которое каким-то образом будет охранять и спасет еврейские национальные интересы в Палестине.

В те месяцы стало очевидным (по обстоятельствам, изложение которых не входит в задачу данной книги), что между Разиэлем и Штерном возникла взаимная личная антипатия, которая выразилась в молчаливом недовольстве руководством Разиэля. Поняв, что большинство старших коллег против него, Разиэль ушел в отставку. Тогда члены Мифкады (командующей группы) избрали командиром ЭЦЕЛа Штерна. Во всей этой суматохе Штерн и сам Разиэль забыли о существенном пункте протокола. Отставки и назначения могли утверждаться только самим Жаботинским. Жаботинский узнал обо всем только через несколько дней, но все-таки до того, как Штерн успел организовать антибританскую операцию. Жаботинский — в ужасе от поведения части своих "детей" — немедленно телеграфировал Разиэлю, требуя, чтобы тот вернулся на свой пост, и Штерну, чтобы тот подчинялся руководству Разиэля. Разиэль подчинился[876].

Это был трудный момент в жизни Жаботинского. Вмешательство Лотиана и помощь некоторых американских чиновников в деле о визе для Анны еще не принесли плодов. Эри все еще сидел у недоброжелательных англичан. Новости из Европы продолжали предвещать немецкие бомбежки и вторжение в Британию. Жаботинский получил визу в Англию, и Лотиан, видимо отчаявшись получить положительный ответ от американских властей, даже послал ему пожелания счастливого пути. Окружающие (как они потом писали в Лондон) не могли не заметить, как изменился Жаботинский внешне, на лице его отпечатались волнения и трудности этих месяцев в Америке. Он исхудал, лицо осунулось, под глазами были темные мешки, волосы совсем поседели. В письмах Жаботинского к Анне звучит трагическая нота. 17 мая он писал: "Из всего горького, что я проглотил за свою жизнь, сия чаша горчайшая". Что ему было делать? Как он мог оставаться в Америке, когда Анна была в такой опасности? Как он мог уехать из Америки, когда на горизонте наконец замаячила реальная перспектива армии? Его растерянность чувствуется в письме к Лотиану: благодаря за добрые пожелания, он добавляет, что, может быть, ему не стоит уезжать так поспешно…

Но все-таки он не мог не радоваться царящей вокруг него эйфории. Собрание в Манхэттенском центре 19 июня действительно превзошло все ожидания. Письма с выражением поддержки приходили от значительных лиц, от сенаторов и академиков. Билеты были распроданы. Присутствующие, к которым кроме Жаботинского обратился и Паттерсон, были невероятно воодушевлены.

Жаботинский придерживался текста своей предыдущей речи, но он добавил ответ к знакомому лозунгу. После слов "Янки не идут, господин Черчилль" он под бурные аплодисменты присутствующих выкрикнул "Они идут, господин Черчилль. Американцы идут!"

Жаботинский всегда предупреждал своих сторонников не путать stimmung — атмосферу с abstimmung — результатами выборов, и сейчас, несмотря на лестную реакцию публики, он больше радовался не ей, а пробуждению общественного сознания. Бен-Горин докладывал Элиасу Гинзбургу в Оттаве:

"Самые интересные результаты принесли сотни писем, телеграмм и телефонных звонков, которые мы каждый день получаем в офисе от людей, которые хотят либо стать добровольцами, либо оказать нам помощь и поддержку. Слишком длинно описывать всё, но передо мной лежит папка, пример которой даст вам общую картину".

Складывающаяся картина действительно была интересной. Десятки немецких беженцев, живущих в Америке и в других странах, и даже целая организация. Немецкий пилот-христианин, ветеран Первой мировой войны — жаждет, чтобы Еврейская армия послала его на бомбардировки Берлина. Военнообученная австрийская, польская, литовская, российская и французская молодежь, живущая теперь в Америке. А кроме того, молодые американские офицеры и даже английский старший сержант. Судья из Лос-Анджелеса и журналист из Сан-Луиса предлагали взять на себя регистрацию добровольцев на военную службу в своей местности, так как были убеждены — по настроению окружающих, — что желающих вступить в эту армию — как евреев, так и неевреев — будет очень много.

Официальная кампания по записи на военную службу не была организована. Однако и так стало ясно, что — во что бы ни вылилась реальная регистрация — ни первоначальная оценка Жаботинского потенциально существующего личного состава, ни энтузиазм евреев (и не только евреев) по отношению к армии для борьбы с нацистами не были преувеличены Жаботинским. Англичане могли заметить, что планы Жаботинского прошли серьезную проверку. Жаботинский снова и снова сравнивал свой успех за эти четыре месяца со всеми язвительными замечаниями и даже оскорблениями, от которых он страдал в 1915 и 1916 годах. Жаботинский знал, что в британском правительстве есть несколько человек, которые упорно его поддерживают, и что Британия очень нуждается в массивной помощи со стороны Соединенных Штатов, а кроме того, — а это было немаловажно, — Жаботинский знал, насколько неисчерпаема его собственная сила убеждения, и все это давало основания для оптимизма. Это могло осуществиться…

Однажды Жаботинского уговорили отвлечься от напряженной смены надежд и отчаяния и поехать на уик-энд в Хантер (за 180 миль от Нью-Йорка), где работал летний лагерь "Бейтара", организованный Ароном Пропсом[877]. Позже спутники Жаботинского описывали эту поездку Шехтману. Жаботинский очевидно получал удовольствие от поездки. По дороге он беспрерывно шутил и рассказывал смешные истории. В лагере он проинспектировал молодежные соединения "Бейтара". Вечером, несмотря на усталость, он провел несколько часов с молодежью "Бейтара", они пели песни Жаботинского. На следующее утро он подробно осмотрел лагерь и ознакомился с распорядком дня. Он сидел с молодежью на траве, собирал с ними цветы и ягоды, ходил с ними в бассейн, где, к удовольствию младших, смастерил бумажную лодочку. Днем Жаботинский пошел с друзьями на далекую прогулку в горы. Потом друзья Жаботинского выразительно описывали эту прогулку: "Он шел впереди, выискивая самые трудные и непроходимые места, пробираясь сквозь кусты и перепрыгивая через ручьи. Он вернулся в лагерь уставшим, но счастливым… Весь день он был на ногах, не отдыхал ни минуты"[878].

На обратном пути в Нью-Йорк он был в прекрасном настроении и исполнил для своих спутников издавна любимую им итальянскую песню "Сорренто".

Примерно через десять дней пришло известие от Анны: она получила визу и собиралась выехать в начале августа. У Жаботинского упал камень с души, и он в ответ написал ей, какую удобную квартиру он только что снял. При том, что на его стороне была такая сила, как Паттерсон, и в Вашингтоне был Акзин, а в Оттаве Гинзбург, и все его люди в Нью-Йорке работали не покладая рук (несмотря на постоянную нехватку денег), можно было сделать главное и, может быть, решающее усилие.

Но было уже поздно. Последняя неделя июля была сумбурной: письма, телеграммы, интервью отнимали все время. Жаботинский решил передохнуть и на несколько дней снова съездить, как обещал, в лагерь под Хантером. Он выехал 3 августа. На этот раз с ним поехали член Нессиут Арон Копелович и друг Жаботинского Д.С. Шекет. Жаботинский опять был в хорошем настроении и даже, к удивлению своих спутников, попросил Копеловича спеть ему "Кол Нидрей"[879]. Он сказал, что, поскольку текст "Кол Нидрей" на арамейском, а не на иврите, он никогда "не знал его как следует". Жаботинский повторял слова вслед за Копеловичем.

Но еще не доехав до лагеря, он явно почувствовал изнеможение. Он с усилием вышел из машины и осмотрел только почетный караул "Бейтара", выставленный в его честь. После этого он сразу прошел в отведенное для него помещение. Он медленно поднялся по ступенькам в свою комнату на верхнем этаже. Очевидно, его мучила сильная боль. Немедленно позвали местного врача. Все были удивлены тем, что Жаботинский сказал ему: "Не волнуйтесь, доктор, я знаю, что у меня стенокардия".

В посвященном Анне стихотворении "Мадригал" Жаботинский обещал, что, "когда Господь пришлет за мной колесницу, чтоб забрать меня в лоно вечности", он напишет последние октавы о своей жизни и своей вечной любви к ней. Но времени уже не оставалось. Копелович, помогая Жаботинскому раздеться, услышал, как Жаботинский говорит: "Я так устал, так устал". Это были последние слова Жаботинского.

Из близлежащего Хантера вызвали еще одного врача, привезли и кислородные подушки. Но Жаботинский не пришел в себя. Через два часа он скончался[880].

После смерти Жаботинского стало ясно, что он уже довольно давно скрывал от коллег — а главное, от жены — свое сердечное заболевание.

Некоторые близкие друзья знали, что в середине тридцатых годов он страдал диабетом и принимал назначенные ему лекарства. В своих письмах Жаботинский, как отмечалось в этой биографии, часто упоминал о крайней усталости. В течение нескольких лет он ездил на лечение на европейские курорты, такие как Мариенбад и Валь-ле-Бейн. Обращаясь в тридцатые годы к врачам (он обычно выбирал врачей, сочувствующих ревизионистскому движению), Жаботинский всегда требовал от них сохранения врачебной тайны.

В июне 1991 года И.Р. Розен, известный хирург из Хараре (Зимбабве), подтвердил мне в телефонном разговоре, что за пятьдесят четыре года до этого, весной 1937 года, Жаботинский, приехавший тогда в Южную Родезию (позже ставшую Зимбабве), просил Розена осмотреть его. Розен диагностировал "ангинальные спазмы". Розен отчетливо помнит, что Жаботинский взял с него клятву молчать об этом[881].

Без сомнения, Жаботинский был не прав, отказавшись от регулярного лечения, которое могло бы продлить ему жизнь. Медицина, однако, наверняка заставила бы его гораздо больше отдыхать и ограничила бы его активность, то есть его темп жизни был бы резко замедлен. Как Жаботинский мог пойти на это, если он неустанно думал о величайшей трагедии европейского еврейства, приближавшейся с середины тридцатых годов гигантскими шагами? Что же ему было делать?

Невозможно описать глубину отчаяния учеников Жаботинского, да и большинства людей, сознающих себя евреями, от внезапной смерти Жаботинского. Как будто весь мир обрушился. Для многих смерть Жаботинского была не меньшим несчастьем, чем смерть родителей. Все сразу осознали тяжесть удара, павшего на переносивший тяжелые испытания народ. Кроме того, немедленно наступило прозрение. Завеса траура упала на еврейское общество по всему еще свободному миру. "Ни сам Жаботинский, ни его последователи, — писал американский репортер, — не понимали, насколько он был властителем умов и воображения еврейского народа"[882].

В Америке, где у него много лет не было последователей, так как сионизм вообще не играл большой роли в жизни американского еврейства, люди из разных слоев общества, многие из которых никогда его не слышали и не читали того, что он написал, ошеломленно говорили теперь о его смерти как о личной утрате. Он вдруг снова возник в их сознании как "еврейский Гарибальди", как "защитник Иерусалима" дней их молодости.

И так было по всей диаспоре, но сильнее всего в таких местах, как Южная Африка, где два-три года назад тысячи людей затаив дыхание слушали его выступления.

Тридцать шесть лет евреи не переживали такого глубоко траура — с момента смерти Теодора Герцля.

Некоторые сочли дату его смерти символичной. Герцль умер в двадцатый день тамуза, Бялик — в двадцать первый, Жаботинский — в двадцать девятый — все они умерли в течение "трех недель траура" перед Тиша ба-Ав, даты разрушения обоих Храмов.

В Палестине о смерти Жаботинского официально сообщили в воскресенье на вечернем спектакле театра "Габима", который был немедленно прерван. На следующий день все общественные здания в Тель-Авиве — единственном целиком еврейском городе мира — были задрапированы черным, все флаги были приспущены. Говорили, что в Тель-Авиве, как и в Иерусалиме и других городах, люди открыто плакали на улицах. Верховный раввин Герцог в некрологе Жаботинскому назвал его "чудодейственной личностью". Многие нерелигиозные видные деятели тоже выступили с некрологами. Менахем Мендель Усышкин — еще с Одессы то с любовью, то с открытым антагонизмом следивший за метеорическим взлетом Жаботинского в сионизме — не смог выступить с некрологом, он сказал только: "Мое сердце разбито. Я не могу говорить".

Ивритские газеты находили поэтические выражения для своих чувств. Дружеская газета "Бокер" писала: "Упал орел". Даже традиционно враждебная "Давар" вспоминала несомненное историческое значение Жаботинского с чувством глубокой утраты. "Давар" писала: "Талантливейшая скрипка, которой было суждено играть главную партию в оркестре еврейского возрождения, внезапно умолкла".

В "Гаарец", которая тоже никогда раньше не была дружелюбна к Жаботинскому, говорилось: "Весь Дом Израиля будет оплакивать своего талантливейшего сына. Без него история сионистского движения осталась бы ненаписанной". Англоязычная "Палестайн Пост" и даже радиостанции под британским контролем также отдали Жаботинскому дань бесспорного уважения.

Стихийный народный траур продолжался до вторника — дня похорон Жаботинского в Нью-Йорке, который был объявлен муниципалитетом Тель-Авива днем официального траура. Все учреждения были закрыты.

В Нью-Йорке с воскресенья по вторник бесконечный поток людей до глубокой ночи прощался с Жаботинским, медленно проходя вдоль постамента, на котором было выставлено тело. Около 25 тысяч человек следовали за похоронным кортежем к кладбищу Нью Монтефиоре на Лонг-Айленде. Обряд не мог бы провести один кантор, поэтому 150 канторов одновременно говорили и пели молитвы. Речей у могилы не было.

Со всего мира шли к Анне слова соболезнования. Сионистский Исполнительный комитет и лично Вейцман послали теплые телеграммы. В течение нескольких недель после похорон в лондонский и нью-йоркский штабы НСО шел непрекращающийся поток писем. В письме из Вашингтона лорд Лотиан подчеркнул роль Жаботинского в Первой мировой войне и значение его красноречивой поддержки Британии в текущем военном конфликте. Английские военные, особенно фельдмаршал Четвуд, вспоминали заслуги Жаботинского в легионе. Слова глубокого уважения и признание заслуг Жаботинского прислали многие члены парламента.

Самые выразительные, уместные и трогательные слова нашел Джозия Веджвуд, который вспоминал, как он впервые услышал о Жаботинском в 1915 году от Трумпельдора "на мысе в Галлиполи под обстрелом". Веджвуд стал относиться к Жаботинскому как к "Гарибальди".

"…B любой кризисной ситуации, — писал Веджвуд, — "Жабо" всегда был в седле. Он руководил атакой, не обращая внимания на глупые человеческие законы, а подчас и на немедленные последствия. Он вдохновлял свой народ на мужество, не думая о самом себе. Он объявил войну антисемитизму и предвзятости на четырех континентах… Он мечтал увидеть оружие в руках евреев, готовых и способных использовать его…

По-моему, все нелегальные иммигранты в Палестине обязаны именно ему своей жизнью и свободой. Если б он не шел впереди, другие не осмелились бы…

Теперь он ушел от нас, погиб на поле боя… Не только сионистские лидеры, не только палестинцы, не только еврейская раса по всему миру, но и неевреи, желающие покончить с несправедливостью, — все будут сражаться лучше, потому что он шел впереди".

Вдали от центров еврейской жизни и от ее забот ныне всемирно известный писатель Артур Кестлер, который служил тогда во французском Иностранном легионе, узнал о смерти Жаботинского из тулузской газеты от 8 августа. В последний раз он случайно встретил Жаботинского в 1936 году. Жаботинский, вернувшись из Парижа в Лондон, рассказывал об этой встрече. Сев в автобус, он увидел Кестлера, делавшего вид, что погружен в чтение газеты. Жаботинский подошел к нему и спросил, почему он "прячется". Кестлер ответил, что думал, что, может быть, Жаботинскому неприятно с ним разговаривать, так как он полностью отошел от ревизионизма и вообще от сионизма. Жаботинский сказал: "Но вы ведь ничего не писали и не выступали публично против нас?" "Никогда", — ответил Кестлер. И они очень приятно поговорили[883].

Теперь Кестлер записал в дневнике: "Жабо умер… Незаметно ушла одна из величайших трагических фигур эпохи. Любимый герой еврейских масс России и Польши… Самый лучший оратор… Еще одним другом меньше, а их и так немного осталось в живых и на свободе"[884].

А как же "избиратели" Жаботинского — евреи Восточной Европы, предмет его постоянной заботы? Они были в глухих гетто и в концлагерях, а некоторые в городах и деревнях, оккупированных Германией или Советским Союзом. Большинство евреев Восточной Европы не сразу узнали о смерти Жаботинского. А когда узнали, не поверили.

Не поверили даже, когда в одной немецкой газете известие о смерти Жаботинского появилось в рубрике новостей из Нью-Йорка. По рассказу ставшего потом одним из вдохновителей восстания в гетто доктора Давида Вдовинского, известие было принято с таким недоверием, что только через восемнадцать месяцев он поверил в него. Четверо молодых литовских евреев, переодевшись арийцами, пришли в Варшавское гетто, чтобы рассказать о "ликвидации немцами с помощью литовцев" 60 тысяч евреев. Эти люди читали о смерти Жаботинского в нью-йоркской идишской газете в августе 1940 года.

Хотя это было сложно и опасно, Вдовинский (ветеран ревизионизма) с несколькими друзьями "решили почтить вторую годовщину смерти Жаботинского", заказав мемориальную службу в Большой синагоге на улице Тломаки, и опубликовать в подпольной газете статью Вдовинского на иврите.

"Мы, конечно, не могли открыто сообщить евреям гетто о намеченной мемориальной службе… И все-таки, несмотря на трудности оповещения, Большая синагога была переполнена. Простые люди, за которых Жаботинский вел свою непрекращающуюся борьбу до последнего дыхания, рискуя собственной жизнью, пришли отдать последний долг его памяти".

Всего за несколько лет до этого, как вспоминал Вдовинский, Жаботинский предупреждал их в этом же городе — в Варшаве: "Ликвидируйте диаспору, или диаспора ликвидирует вас"[885].

В местах, окуппированных русскими[886], где было запрещено даже само имя Жаботинского, известие о его смерти распространилось раньше. Синагоги были переполнены скорбящими. Молодые бейтаровцы, бросая вызов советским властям, открыто носили черные траурные повязки. Молодой человек, проведший военные годы в Сибири, рассказывал по возвращении, что в лагерях имя Жаботинского было "символом и девизом". На стенах и досках объявлений он видел надписи: "Да здравствует Жаботинский" и "Помни Жаботинского". С оккупированных Советским Союзом территорий доходили трогательные рассказы о ревизионистах и бейтаровцах, которые носили с собой фотографии Жаботинского. Многие из них так и погибли, "с его фотографией в руках"[887].

Особенно глубокий анализ характера и мышления Жаботинского был дан главным раввином Британии доктором Ж.Г. Герцем на многолюдном собрании в синагоге на Дьюк Плейс в Лондоне. Говоря о пути Жаботинского, доктор Герц сравнивал его с великим мудрецом и политиком третьего века "Наси, князем и религиозным вождем своего народа рабби Шимоном бен Гамлиелем, который определил, что три краеугольных камня общества или возрождения разрушенного общества должны быть Правда, Справедливость и Мир".

"Правда, — говорил Герц, — это способность видеть вещи такими, как они есть". Но видеть вещи, как они есть, — это только половина правды. Мы должны, кроме того, уметь видеть вещи такими, как они должны быть, как они легко могли бы быть, если б человеческая слабость, невежество или ненависть не затемняли душ человеческих… Жаботинский был одним из немногих смертных, кто обладал этим замечательным двойным видением".

"Жаботинский, — продолжал он, — боролся за справедливость для всех, для евреев и арабов Палестины в равной степени. И он бил тревогу. Справедливость для еврейского народа наступит, только когда народ будет готов потребовать ее и бороться за нее. Поэтому Жаботинский начал кампанию за Еврейскую армию. Как написано в Псалмах, — сказал Герц, — "только когда Бог даст силу своему народу, Он благословит его прочным миром".

Герц продолжал:

"И это приводит нас к третьему столпу человеческой жизни и общества — к миру. В том, кого оплакивает сейчас множество людей во всех странах, мы находим полную гармонию, подчеркивающую все замечательное разнообразие его талантов и достижений.

Порочащие его говорят: "Но смотрите, скольких врагов он нажил". Мы ответим на это: "Мы любим его за то, что он нажил этих врагов". Он нажил врагов не в погоне за почестями, а в силу своей прямоты, своего энтузиазма и своей полной преданности Дому Израиля. Некоторые жалуются, что он был нетерпелив. Что касается нетерпеливости, то не вопрошал ли смиреннейший из людей Моше Рабейну Господа: "Доколе, Господи?" А критика Жаботинским британской политики и администрации не была вызвана враждебностью к Британии. Вовсе нет. Как многие русские евреи, он почти религиозно верил в Британию".

В заключение Герц сказал:

"Он унаследовал больше, чем искру, от наших древних воинов. Можно сказать, что по духу он был гилгуль[888] Бар Кохбы. Его имя останется в сердцах людей будущего. Евреи будущего приобретут более широкое видение, добьются большей справедливости и получат более прочный мир, благодаря деятельности Владимира Жаботинского. Он неразрывно связал свое имя с именами великих людей — с ними он делит бессмертие. Аминь"[889].