Одинокий волк. Жизнь Жаботинского. Том 2

ПОСЛЕСЛОВИЕ

У биографа Жаботинского не может не остаться чувства незаконченности сюжета. Произошедшие после смерти Жаботинского катаклизмы: беспрецедентная, неописуемая трагедия Катастрофы, а потом восстание последователей Жаботинского против британского господства, изгнание англичан и образование государства — все это так тесно связано с жизнью и работой Жаботинского и все-таки остается за рамками его биографии.

В основном читателю, как и автору биографии, придется примириться с этим. Но все же есть вопросы, которые должны и могут быть упомянуты в данном контексте, хотя они не входят в него хронологически.

Почти за сорок три года до своей смерти семнадцатилетний Жаботинский понял судьбу европейского еврейства и предсказал группе ошеломленных студентов Бернского университета, что ненависть европейцев к евреям приведет когда-нибудь к "Варфоломеевской ночи". Поэтому он "советовал" евреям уезжать из Европы в Палестину. Через семнадцать месяцев после его смерти нацистские власти, собравшиеся в пригороде Берлина Ванзее, приняли план полного уничтожения евреев в Европе, называвшийся "окончательным решением".

И Теодору Герцлю, и Максу Нордау внушала опасения судьба евреев Восточной Европы. Но Жаботинскому выпало — более чем поколение спустя — увидеть в Восточной Европе зарождение процесса: экономическую разруху и беспрерывный рост насилия, ведущего, как он понял, к уничтожению еврейского народа. Жаботинский посвятил годы своей жизни не только попытке объяснить евреям Восточной Европы тяжесть их положения, — он отдал свои силы спасению того, что можно было спасти.

За три года до начала Второй мировой войны предупреждения и увещевания Жаботинского стали более настойчивыми, даже более страстными. Жаботинский неистово пытался заручиться международной поддержкой, чтобы заставить Британию открыть ворота Палестины для обреченного без нее еврейства. Под его началом и руководством росла и ширилась нелегальная иммиграция в Палестину. Из-за этого некоторые решили, что Жаботинский "предвидел Катастрофу". Нет, Жаботинский не предвидел, что все будет так чудовищно страшно. Катастрофа была связана с войной, когда в руках немцев оказалось практически все население Европы, а Жаботинский не предвидел войну. Он, напротив, открыто провозглашал, что войны не будет. О чем же он постоянно предупреждал мир? Что он имел в виду, повторяя в каждой статье, что уничтожение грядет? "УНИЧТОЖЕНИЕ, — писал он в июле 1939 года. — Заучите это слово наизусть, и дай-то Бог, чтобы я ошибся". В той же статье (процитированной в соответствующей главе этой книги) он писал: "Вскоре зверь (антисемитизм) снова окажется среди нас с разыгравшимся аппетитом… Господи, храни свой народ от тысячной доли радостей, которые предвкушает зверь в своем коротком сне…"

Для тех, кто рассматривает немецкую политику в контексте трансевропейского антисемитизма, в предупреждениях Жаботинского нет никакого "мистицизма". Разрушительные силы зла, то есть тот "зверь", о котором говорил Жаботинский, принялись за работу. Кроме своих "самостоятельных" действий, "зверь" пошел на службу тому, что стало Катастрофой. Немцы не могли бы так эффективно осуществить Катастрофу такого размаха, если бы они не получали практической помощи от ненемецких народов Европы, — именно от них Жаботинский и ждал угрозы уничтожения евреев.

При изучении развития немецкой политики в отношении евреев становится ясно, что Гитлер принял "окончательное решение", лишь когда полностью удостоверился, что может рассчитывать не только на сочувственную "атмосферу", но и на существенную поддержку "местных" антисемитов. Ведь несмотря на клятвенные обещания Гитлера уничтожить всех евреев Европы, он еще довольно долго давал им выезжать из Германии, тогда как — по приведенным в этой книге леденящим кровь свидетельствам — англичане и американцы совместно обращались к немецкому правительству с просьбой запретить немецким кораблям вывозить евреев из Германии. Гитлер обратил внимание на многочисленные проявления полного равнодушия демократических стран к ужасной судьбе евреев. В начале войны немецкие власти довольствовались тем, что вдохновляли армию и СС на убийство максимального числа евреев, по всей видимости, не думая о составлении стратегических планов для обеспечения "окончательного решения". Подготовка к полному уничтожению евреев началась, видимо, только через некоторое время после вторжения в Советский Союз в июне 1941 года.

Вскоре после того, как немецкая армия вошла в Советский Союз, волна стихийных массовых убийств, осуществленных местными антисемитами, разразилась в разных местах, окуппированных вермахтом. Литовцы убили 3800 евреев в Ковно, украинцы 7000 во Львове. В то же время румыны убили по крайней мере 7000 в Яссах[890]. В целом в Румынии по приказу диктатора Йона Антонеску, начиная с 1941 года было "самостоятельно" убито примерно 250.000 евреев[891].

Через пять недель после немецкого вторжения в Советский Союз командующий подразделением СС, оперирующим в Прибалтийских республиках, гауптштурмфюрер (капитан) Май послал радужный отчет о деятельности литовских и латышских добровольцев в "очистительных" операциях, проведенных после отступления Красной армии. "Мы должны ценить их деятельность и использовать их в будущем. Но несмотря на большое количество убитых евреев, я не верю, что еврейская проблема будет решена таким способом". Доктор Ханс Франк, глава "Генерального правительства" Польши, сообщал о решении серьезной проблемы, стоящей перед немцами: как отличить евреев от общего населения. Он докладывал, что успех в вопросе вычленения "неарийских элементов" был достигнут благодаря замечательному сотрудничеству всех слоев населения.

После 1985 года, после установления гласности в Советском Союзе, сотни тысяч документов о событиях военного времени в Восточной Европе достигли Яд ва-Шем, архива Катастрофы в Иерусалиме. Директор архива Яд ва-Шем Шмуэль Краковский пишет: "Страница за страницей свидетельствуют о том, как на оккупированных территориях в убийствах соревновались обычные люди, побеждая в этом соревновании даже немцев"[892].

В Венгрии депортация евреев в лагеря смерти производилась самими венграми, и для "легитимации" подобных действий был введен специальный закон.

Документальные свидетельства показывают, что в оккупированной Европе число немцев, призванных проводить политику Третьего рейха, было удивительно невелико. Например, всего около 2000 немецких офицеров разных чинов управляли протекторатом Богемии и Моравии (вычлененных из Чехословакии), в задачу этих офицеров входило не только принятие мер против евреев, но и контроль за всей работой правительства. Под руководством этих двух тысяч немцев около 350.000 чешских чиновников продолжали верно исполнять свои обязанности. В результате в Чехословакии погибло около 80 процентов еврейского населения[893].

Именно эти литовцы, латыши и румыны, а также жители других стран, призванные немцами или добровольно предложившие свои услуги, обеспечили столь полное осуществление Катастрофы. То есть история Катастрофы — это не только история немецкого Главного Преступника, который запланировал и осуществил гигантскую операцию, но история сотрудничества между Главным Преступником и его немецкой бандой, с одной стороны, а с другой — их многочисленными рьяными помощниками из разных стран, без которых масштабы Катастрофы были бы все-таки значительно меньше.

Историческая правда, которая еще выявится во всем своем размахе, показала, что ужасные предсказания Жаботинского сбылись настолько полностью, как он и не предполагал. Кошмар, мучивший Жаботинского, совпал со всеобъемлющей мечтой Гитлера.

В предисловии к "Истории Еврейского легиона" полковник Джон Генри Паттерсон писал о Жаботинском, что его ментальность "была лишена тех особых черт еврейского ума, которые выработались у евреев в результате многих веков ненормальной жизни в диаспоре. Видимо, главным образом поэтому его политическая философия была такой простой и цельной, и, видимо, поэтому — при всей своей огромной популярности — он так и не стал признанным вождем еврейского народа"[894].

Граф Михаил Любенский, глава польского министерства иностранных дел, с которым Жаботинский был в тесном контакте во время своей дипломатической работы в Польше, был того же мнения. Любенский говорил Шехтману, часто сопровождавшему Жаботинского на совещаниях с польскими официальными лицами: "Вы знаете, как высоко я чту Жаботинского. Я также очень высокого мнения о докторе Вейцмане. Но, по-моему, у доктора Вейцмана больше шансов заручиться поддержкой большинства еврейского народа, потому что вся его ментальность сродни ментальности среднего еврея из гетто. А ментальность Жаботинского духовно ближе к моей, к ментальности нееврея. Я лучше понимаю Жаботинского, он будит во мне родственный отзыв. А для еврея из гетто он, напротив, слишком прост и слишком прям. Его выслушают, ему поаплодируют, но за ним пойдут только те, кто преодолел комплекс гетто"[895].

Несомненно, многие евреи, включая Вейцмана и самого Жаботинского, считали, что у Жаботинского "гойише коп" ("гойская голова"). Подтверждение этому можно найти в любом исследовании мировоззрения Жаботинского. Однако по мнению автора данной книги, упрощением будет приписывать тот факт, что Жаботинский не стал лидером еврейского народа, исключительно его "гойише коп". Есть основания предполагать, что на демократических выборах у Жаботинского был бы прекрасный шанс на победу. Видимо, именно поэтому противники Жаботинского из Лейбористской партии, раз придя к власти, неизменно отказывались согласиться с требованием Жаботинского, считавшего проведение подлинно демократических выборов неотложной национальной задачей. Иначе почему им было возражать? Если они считали, что действительно представляют большинство еврейского народа, зачем же они так упорно возражали против замечательного подтверждения своей репутации и эффективности в качестве выборной власти нации, сражающейся за свои права и за свое будущее?

Существовавшая система на деле отнимала у Жаботинского большую часть "избирателей" — нищих евреев из Польши, Румынии и, до некоторой степени, других стран Восточной Европы. Даже если бы произошло финансовое чудо и ревизионисты смогли бы скупить шекели серебра для раздачи избирателям — по примеру Лейбористской партии — и тем самым обеспечили бы себе большинство голосов сионистов, то все равно их успех был бы полностью аннулирован 50 процентами голосов, отданных "несионистам" — и даже антисионистам — "смешанного" Еврейского агентства.

Некоторым из них даже сионистские взгляды Вейцмана трудно было переварить.

Ненормальность положения обострялась еще одним. В то время как будущее евреев в Палестине было в смертельной опасности (даже перед Белой книгой 1939 года и уж точно после нее), сионистские лидеры, угодливо относившиеся к британской бойне, упорно цеплялись за существовавшую структуру власти. Тем самым они захлопывали дверь перед помощью, которую мог оказать евреям весь мир и о которой так просил Жаботинский. Опять же, в чем могла быть причина такого иррационального поведения, если не в страхе, что победа будет у Жаботинского?

Останки Жаботинского, похороненного на кладбище Нью Монтефиоре на Лонг Айленде в Нью-Йорке, были через двадцать четыре года перенесены в Государство Израиль. Это решение было принято 15 марта 1964 года правительством Израиля под руководством Леви Эшколя и соответствовало желанию, выраженному в завещании Жаботинского. В предыдущие пятнадцать лет существования еврейского государства к Бен-Гуриону неоднократно обращались с этой просьбой, явно выражавшей единодушное желание народа. Все официальные лица, включая президента (Ицхака Бен-Цви), а также журналисты всех политических мастей объясняли Бен-Гуриону то, что и не нуждалось в объяснениях: долг еврейского народа и еврейского государства по отношению к человеку, который был вынужден враждебным английским правительством жить в изгнании. А причина его изгнания лежала именно в безустанном проповедовании того, что цель сионизма (от которой тогда отказались все остальные сионисты) и долг Британии лежат в создании еврейского государства. Бен-Гуриону указывали, что в высказанном Жаботинским в 1935 году желании о возвращении его тела выразилась его уникальная вера — вера, утраченная Бен-Гурионом и его приспешниками, — вера в то, что вопреки всему государство будет все-таки создано.

Бен-Гурион знал из многочасовых разговоров с Жаботинским в 1934 году, что Жаботинский "вжился" в еврейское государство. Все учение Жаботинского было пропитано чувством государства как реальности задолго до того, как эта реальность осуществилась. Это чувство помогло многим последователям Жаботинского выстоять в годы борьбы и отчаяния, последовавшие за смертью учителя. В тот год, когда Жаботинский написал свое завещание, один из его учеников, Рувен Гехт, показал Жаботинскому эскизы знаков отличия, сделанные им для будущего государства, армии и военно-воздушных сил. Гехт застенчиво добавил, что это, конечно, ребячество, а Жаботинский возразил ему: "Вовсе нет. Нам все это скоро понадобится". В тот же год Гехт присутствовал на Сионистском конгрессе в Люцерне и, говоря с Вейцманом (они были знакомы через родственников Гехта), стал убеждать его в необходимости подготовки летчиков для будущей авиации страны. Вейцман ответил: "Еврейские летчики?.. Может быть, мои внуки или ваши дети будут жить так долго, что увидят их полеты".

Конечно, именно отчетливые воспоминания Бен-Гуриона о своих настроениях того периода — о своем отрицании идеи еврейского государства в общественных выступлениях и в частных беседах, а главное — в своей речи перед Королевской комиссией в 1936 году — заставляли ставшего премьер-министром Бен-Гуриона лишать Жаботинского чести и славы и отказывать ему в демонстрации народной любви, в которую бы обязательно вылились похороны в Иерусалиме.

Постоянным ответом Бен-Гуриона тем, кто лично обращался к нему с этой просьбой, было: "Нам не нужны мертвые евреи в Эрец-Исраэль, только живые евреи". Он добавлял, что готов сделать исключение для двух людей: барона Эдмонда Ротшильда и Теодора Герцля.

Похороны 9 июля 1964 года, когда Бен-Гурион уже покинул свой пост, действительно вылились в демонстрацию искренней любви и уважения всего народа.

После траурной церемонии в Нью-Йорке, в которой участвовали около 200 канторов, процессия сделала остановку в Париже, где французские власти, как и еврейская община, смогли отдать дань уважения Жаботинскому. Тело было отправлено самолетом в Тель-Авив и выставлено для прощания недалеко от берега моря. На следующий день траурная процессия прошла долгий путь через город и переместилась в Иерусалим. За катафалком маршировали постаревшие товарищи Жаботинского по Еврейскому легиону, а за ними члены всех организованных им движений. Мало кто из них лично знал его, находившегося в изгнании, но они жили и сражались по его заповеди служения родине.

А за ними шла многотысячная толпа обыкновенных людей, многие из них были выходцами из Европы, они помнили его призывы и его глубокую преданность им. Они пришли с детьми и внуками. Некоторые из них плакали, но господствующим было чувство благодарности: народ приветствовал своего великого сына, вернувшегося из изгнания. Примерно 250.000 человек участвовали в похоронах.

Затем в присутствии огромного числа граждан еврейского государства, под руководством правительства этого государства и при участии представителей всех государственных институтов (армии, флота, военно-воздушных сил, Кнессета и суда) Жаботинский был погребен вместе со своей женой Анной (она умерла в 1955 году в Нью-Йорке) рядом с могилой своего великого предшественника Теодора Герцля.