Олонецкий край. Путевые очерки

VIII

Путь мой лежал дальше на г. Повенец. От Кивача можно было ехать или вниз по Суне, а потом от её устья вдоль берега Онего на север, или же по старой военной дороге, по которой когда-то двигались шведы, чрез Тивдию и на большой Повенецкий тракт. Я выбрал эту, более кружную дорогу, потому что по ней можно добраться до других олонецких водопадов Пор-Порога и Гирваса и побывать на знаменитой мраморной Белой горе.

В пяти верстах от Кивача находится деревушка Викшица. Стоит она у самого озера; перед ней возвышается громадная гора диорита. Население корельское, женщины едва говорят по-русски. Отсюда начинается эта дорога. Она перерезывает громадные лесные пространства; деревень здесь почти нет Тощая кляча, тяжело везет «карбалет», двуколку; колокольчик лениво звенит. Часа три разносился этот звон по дремучим лесам, нарушая их покой, пока, наконец, клячонка не въехала в пустынную деревушку, словно спавшую в тепле солнца. На звон колокольчика никто не показался; на улице ни души. Тщетно мы подходили к нескольким избам и стучались, — весь народ был в поле. Но в одной избе нам удалось найти больную корелку. Она лежала на полу под лохмотьями и металась в жару. Возле стоял стакан с водой. Она не узнала нас, но уставила на нас горящие, бессмысленные глаза и смотрела, смотрела... Кем должен был представляться ей я, в широкополой шляпе, в очках, в коломянковой куртке?.. А мой возница-мальчик наклонился над ней и завел с ней разговор, на который она не отвечала.

— Ну что... болит? Где болит? Жарко говоришь?.. На выпей. Не хошь...

— Скоро помрет’ — решил он вслух, поднимаясь с полу.

Побродив по деревне и заглянув в одну из изб, мы нашли еще одно живое существо: жирного, слепого старика. Он сидел без всякого дела — и пальцами теребил свою белую бороду.

— Где народ? — спрашивали мы, — лошадь надо бы достать.

— В поле все.

— А как достать-то их.

— Надо скричать бы.

— Да кто будет кричать-то, не знаючи. В лес кричать, в поле, или куда... Ведь никого поблизости не видно.

— А если вам, зрячим, не видно, так как же мне, слепому... Стой-ка, проводи меня до забора... вот там, через дорогу... Там луговина есть за кустами.

Мы подвели его к плетню, он, медленно щупая руками взлез на верхнюю перекладину и, держась за кол, начал кричать в даль.

— Петруха! — а-а! — раздался его протяжный, старческий голос, — Петруха — а-а!

— Чаво-о-о? — едва донеслось издали.

— Иди домо-ой, лошадей надо-о-о!..

— Чаво-о-о?..

— Лошаде-е-е-е-е-й, говорят!

— Лошаде-ей?

— Да-а-а! Иди!

Перекличка кончилась; слепой слез с плетня.

Скоро «Петруха» пришел и объявил, что лошадей раньше вечера не достать, потому что «в лесу разбежались», долго искать.

— Переночуй, а на утро доставим тебя, — говорил рыжебородый Петруха, — на ночь глядя чего ехать. Зверь (медведь) встретится, помилуй Бог.

— А разве у вас так много медведей?

— Да не считали! Колокола на них не навешены! — сухо ответил Петруха, не желая вдаваться в подробности о «звере», да еще на ночь.

Мне было досадно: в день я сделал переезд в 20 верст; это было очень немного. Здесь делать нечего было; пропадало целых полдня. Но меня выручил мой возница.

— Садись, повезу дальше, заплатишь... сказал он.

II вот, тощая лошаденка снова тащит «карбалет» по лесной дороге; но не прошло и получаса, как клячонка начала уставать и останавливаться. Чем дальше, тем тише она шла. ничто не помогало, ни кнут, ни уговоры, ни внушения. Наконец, она совсем остановилась. Мальчик громко зарыдал.

— Чего? — спросил я в недоумении.

— Домой она хочет... Жеребеночек там дома голодный, кормить пора... Вот и нейдет. Надо назад ворочать.

Не доехавши пяти верст, да назад ворочаться... Самому, конечно, можно было бы дойти пешком, но тяжелый багаж не было никакой возможности снести. И вот, взяв клячу под уздцы, мы шагом побрели вперед. Клячонка едва шла, широко расставляя ноги. Эти пять верст протянулись невероятно долго, наконец мы въехали в деревню Усть-Суну.

— Не буду кормить, поеду сразу домой. — решил кореляк, которого я щедро наградил за двойной переезд, — посмотри, как побежит.

И едва он повернул свою клячу домой, с ней случилось нечто необыкновенное. Она понеслась вскачь, подобно лучшему английскому рысаку, и в одну минуту скрылась из виду, подняв за собой целое облако пыли.

Она мчалась к своему жеребеночку.

Деревня Усть-Суна, раскинувшаяся на берегу Суны, очень красива. Отсюда великолепный вид на озеро, сквозь которое проходит река, отсюда же в пяти верстах находится водопад Пор-Порог. Захватив с собой фотографический аппарат, я с провожатым, мальчиком, отправился лесистым берегом Суны на водопад. Высокие песчаные берега, поросшие лесом, красят дорогу: здесь есть широкие виды, не так как на Киваче, где все стеснено и заглушено лесом. Далеко слышится рев водопада, далеко дрожит берег. Вот и он. Сквозь лес открылась вся громада воды, весь бешеный хаос водопада перед глазами и сразу проникаешься величием этого зрелища. Пор-порог несравненно больше Кивача и длиннее, и шире, но падение Кивача более отвесно. Пор-Порог состоит из трех громадных уступов, на каждом уступе вода неистовствует рвет и мечет, и свергается вниз громадными стремительно летящими массами, от которых летят в стороны миллионы брызг. На первом уступе вода падает гладкими каскадами, на втором она уже кипит и бьет вверх тысячами фонтанов и бросает вверх белую как снег пену, а на третьем уступе — одно смятение и хаос, в котором ничего нельзя разобрать.

На правом берегу видна какая-то покинутая постройка, вроде мельницы, а левый так высок, что громадная сосна, растущая внизу у самого водопада, едва достает берег своей верхушкой. Сев на песок и высоко держа над головой аппарат, стремительно несешься вниз, рискуя попасть прямо в вихрь водопада. Но внизу скала, на которую легко взобраться. Станьте на нее, и вы у самого сердца водопада. В аршине от ног делается что-то ужасное, какая-то сумасшедшая сила летит, ревет, грохочет, и притягивает... Не смотрите в воду: это бешеное движение воды вызывает головокружение. Скала и так дрожит под ногами, а платье ваше совершенно мокро от брызг.

— Го-го! — крикнул я мальчику, стоявшему в десяти шагах. Он и не шевельнулся. — Го-го! — закричал я всей грудью, и опять напрасно. Мой голос не слышен был мне самому, я только чувствовал его. Рев водопада все заглушает; в ушах стоит непрерывный, сухой шум.

Сразившись с порогами и выйдя победительницей, красавица Суна вся в пене широко разливается и величественно несет свои белые воды, обрамленная такими же белыми, высокими берегами. Стройными рядами стоят на берегу высокие сосны. Картина удивительно красивая. Но еще красивее она вверх по реке. Там в двух верстах находится третий большой водопад Гирвас. Он меньше Кивача и Пор-Порога, но красивее их. Он идет наклонным скатом, но дикая местность, угрюмые ели, растущие почти у самой воды, непроходимые заросли, все это навевает впечатление дикой, нетронутой красоты и торжественного величия. Солнце садилось выше водопада и окрашивало заводи реки, обросшие глухим кустарником. Потом заклубился туман, в котором виднелись гребнями верхушки кустов, понурились, почернели ели, стоящие у воды, и протянули над водопадом свои ветви-руки; понемногу и весь водопад стал погружаться в тьму. Наконец, и совсем стало темно, но там в темноте водопад рвет и мечет, ведет борьбу, делает свое вековечное дело. Он будет работать и в темноте, руководимый вечно одними и теми же законами природы, и восходящее солнце встретит его за той же работой.

Мне страшно захотелось увидеть Гирвас при искусственном освещении; мне представилось, как было бы красиво, если б кто-нибудь на другом берегу, где едва чернеются ели, развел большой костер. Какими красками загорелся бы водопад! Это натолкнуло меня на мысль — самому развести костер, — и скоро он запылал, осветив берег и кусочек водопада. Я отошел в сторону и издали смотрел на дико — величественную картину. Да, хорошо смотреть на Гирвас ночью, когда он слабо вырисовывается в красноватом свете костра. Мрачные ели точно недовольны тем, что осветили и подсмотрели их таинственный сон. Кто здесь нарушает покой, когда они, сторожевые ели, к простирая свои черные руки над бурным водопадом, шепчут ему: уймись! успокойся! Чьи черные силуэты виднеются на красном фоне костра, среди дыма и искр. Это — крохотные люди, пигмеи нарушают тишину и покой великанов.

Мальчик продрог. Он был бледен на глазах дрожали слезы. Ему было страшно. Но назад идти ночью по лесным тропинкам нечего было и думать.

Приходилось ночевать здесь, у водопада. Мы натаскали валежника, сделали запасы на целую ночь и удобно расположились у костра на песке. Мы сидели на песчаном уступе, почти в яме, сзади за нами возвышалась сажени на две стенка песку, а впереди, внизу шумел Гирвас.

Я положил голову мальчика к себе на колени, он успокоился и доверчиво уснул. Но я не спал. Поддерживая огонь у костра, я дремал полулежа, опершись на песчаную стенку и слушал сказки, которые мне рассказывал словоохотливый водопад. Он навевал на меня неотразимое чувство старины. Вот, чудится, среди сосен замелькают величественные, статные фигуры, в крылатых шишаках; засветится огонек, обрисуются тени воинов, опирающихся на мечи. А вот там, у берега, у черной стремнины появится седой, в белой одежде скальд, ударит в струны арфы и запоет могучую песню... Я дремал и слушал рассказы водопада о седой старине, о прожитых тысячелетиях.

Поутру сосны и ели стояли обсыпанные белесоватыми каплями росы, точно в белых матовых саванах. Они глубоко спали. Спала и трава пригнутая к земле тяжестью росы. Потом капельки заискрились, заиграли блеском зари, лес, наполнился сероватым монотонным светом.

Мы пошли в деревню.

В нескольких верстах отсюда лежит деревня Тивдия. Отсюда когда-то отправляли мрамор, добываемый на Белой Горе. Тивдия — большое село, но особого значения оно не имеет. Здесь можно купить мраморные вещицы, делаемые крестьянами из мрамора. Я поспешил на Белую Гору.

Белая Гора — вернее белый берег — громадный кряж мраморных пород. Куски мрамора валяются под ногами; тут и белый мрамор, и с красными жилками, и зеленый, и красный, и множество сортов.

Обработка мрамора на Белой Горе когда-то производилась в громадных размерах. Мрамор шел не только в Петербург, на такие постройки, как Мраморный дворец, Исаакиевский собор и др., но и заграницу. Здесь когда-то стоял казенный завод, мрамор пилили особыми пилами и водным путем сплавляли в Петербург. А теперь кругом запустение. Глыбы мрамора валяются далеко по окрестности и только несколько кустарей-гранильщиков мрамора занимаются выделкой разных безделушек, вроде печатей, письменных приборов, пресс-папье, пепельниц и пр.

Крестьяне Белой Горы — русские, в отличие от местного корельского населения. Когда-то они, государственные крестьяне, вывезены были из других мест России, преимущественно с Урала, как опытные каменотесы и гранильщики, и основали здесь целую колонию. До сих пор Белая Гора не похожа на олонецкую деревню; низкие избы, садики при них и даже хмель, этот спутник каждой великорусской деревни, и редкий гость в Олонецком крае, вьется возле плетня. Изба гранильщика внутри тесна и темна работает он где-нибудь на дворе. На деревянном столике лежит плита, ее посыпают наждаком и поливают водой; об нее трут мраморную вещицу, которой долотом уже придана некоторая форма. Материал кустарю ничего не стоит; на берегу озера валяется множество обломков, бери и шлифуй; но труд полировки очень утомителен. Мрамор бывает разной крепости и полируется неодинаково. Иногда над большой вещью, напр., вазой или столиком, кустарь работает целый месяц, и когда работа почти кончена, вдруг мрамор трескается. Вся работа пропадает, и поэтому кустарь прибавляет цену на возможный брак. Но готовых вещей я нашел здесь мало: приезжих здесь никогда никого не бывает, все вещицы скупают два — три скупщика, которые и торгуют ими в Тивдии и Петрозаводске. Впрочем, некоторые вещи продаются и на Киваче у сторожа.

Я выбрал лучшие поделки из мрамора, какие нашел на Белой Горе, но оказалось, что и в них надо знать толк. Настоящий мастер полирует свою вещь наждаком и придает ей натуральный блеск, но плохие мастера, в особенности корелы, вместо полировки натирают вещь воском и, таким образом, придают ей чисто временный блеск, только бы вещь продать. Такой блеск скоро тускнеет.

Из Тивдии мне надо было пробраться на Повенецкий тракт. Но здесь на пути лежит большое и бурное озеро Лижмозеро, которое и надо проплыть. Из Тивдии я выехал после полдня. На лодке переехали мы на остров, на котором стоит всего одна деревня. Меня сопровождали два парня, один высокий, тонкий, что жердь, с длинной головой, другой низенький, толстенький, что воробушек, круглоголовый. Они были попутчики мне, у них была оставлена здесь на острове своя лодка. Все трое, нагруженные тяжелой кладью, мы шли кустарником, пробираясь к другому берегу острова, где стояла лодка. Но тропинки до того перепутаны, что мои вожатые сбились. Скоро мы забрались в непроходимое болото. — Назад пойдем, — сказал парень, — этой тропой я не ходил. — Мы пошли назад и попали в такие заросли, откуда едва можно было выбраться. Часа три путались мы в кустарниках, пока, наконец, парень не воскликнул: «вот, она, подлая»! — и сильно топнув ногой по тропинке, смело пошел вперед. Но когда мы вышли на берег озера, уже смеркалось, и легкий, но постоянный ветер поднимал по озеру волны. На берегу стояла лодка, но весел не было. Парень подошел к одному из кустов и начал рыть возле него песок. Скоро он отрыл им же запрятанные туда весла. Мы поехали.

Но если бы мы знали, что нас ожидает на озере, лучше б нам было не ехать.

Ветер усилился, по озеру заходили большие волны, лодку сильно закачало. А когда выехали на средину озера, стало уже совсем темно. Лижмозеро очень бурно, на нем часто бывают несчастные случаи, мы это знали и с тревогой смотрели на усиливающуюся бурю. Мы были только посреди этого громадного озера, нам нужно было обогнуть длинную косу, тянувшуюся справа и только проехав ее можно было достигнуть ближайшего противоположного берега. Между тем боковой ветер относил нас на косу и сильно раскачивал лодку.

— Эх, если б парус! — вздохнул парень, — греби сильней, смотри — зальет... правым веслом, косолапый!..

Большая волна опрокинулась в нашу лодку, в которой и без того была вода от брызг. Я бросился черпать воду шляпой, прекрасно сознавая бесполезность этой работы: не успеешь вычерпнуть и десятой части, как обрушится новая волна.

— Поворачивай носом к косе, — крикнул я парню, — приставай к берегу.

— Чего к берегу!.. Ведь, там камни, разобьется в куски!

— А тут потонешь, едучи боком... Все равно на камни гонит!.. Забирай веслом!.. Не тем!.. Левым!..

Не успели повернуть лодку носом к берегу, как обрушилась новая волна. В лодке оказалось воды наполовину.

— Греби, скорей!

— Тяжело!

— Греби, волна поможет!

Страшна была боковая качка, а по ветру можно было ехать. Но берег был совсем близко, саженях в десяти. Уже виднелись черные силуэты сосен и елей на мутном ночном небе.

Вдруг лодка ударилась, один из парней, именно — Воробышек, сидевший на корме, потерял равновесие и кубарем полетел в воду, а мы двое едва усидели. Если б лодку ударило о камень боком, мы все полетели бы в воду.

Было темно, кругом шумели волны и деревья. Мы, стоя на носу, смотрели в темноту отыскивая в ней Воробышка.

— Го! го! тут мелко! — раздалось возле лодки.

— Ты здесь? — обрадовались мы, увидя Воробышка тут же у лодки, по шею в воде. Было понятно, что утонуть в десяти шагах от берега мы не утонем, но передряга вышла не из приятных; мы засуетились.

— Тащи лодку вперед, — советовали мы Воробышку, стоявшему в воде, хотя и без того понятно было, что заставляла его стоять там в воде не новизна положения, а необходимость и желание спасти лодку.

— Тащи ее вперед!

— Тащи сам! Больно тут стащишь, ежели она на камне, подлая.

— Ужот-ка — волна, погоди, подсобит, — утешил его я. И действительно, подошедший вал поднял лодку, поддал ее еще выше на камень и, отхлынув, оставил в ней столько воды, что корма погрузилась в воду.

— Вот тебе и подсобила! — злорадствовал Воробышек.

— Тащи сюда чемодан!.. Кладь!.. Эх, залило!

Воробышек совершил экскурсию на берег: оказалось, вода дальше груди нигде не доходила; но Воробышку она доходила до шеи; — Камня только горазд много, — недовольным тоном заявил он. Так как мы не могли перевесить тяжести кормы, наполненной водою, напротив могла перевесить она, и нам тогда поневоле пришлось бы очутиться в воде, мы оставили нос лодки, на котором стояли двумя черными статуями, и опустились в воду. Купанье вышло неурочное, вода была не теплая, а удары и шлепки волн не из приятных. Мы перетащили сначала весь багаж на берег, а потом соединенными усилиями стащили лодку с подводной скалы, вытащили на берег и перевернули ее вверх дном, чтобы вылить воду.

Мы оказались на пустынной, скалистой косе, поросшей лесом. Она была очень неширока, но в длину была на несколько верст. Здесь нам и пришлось провести всю ночь в ожидании рассвета. Мокрые, холодные, голодные, мы прятались от ветра за камнем; над нами негостеприимно шумели сосны — нечего сказать, хорошее времяпрепровождение! Кроме всего этого, мы имели право надеяться, что буря сразу не кончится и простоит еще денька два. Спички оказались сухими, они были в кармане жилета, но развести огонь было немыслимо: костер не разгорался, да и хворосту в темноте нашли очень мало.

Ночь тянулась очень медленно. Заснуть нельзя было: мокрое платье прилипло к телу, мы дрожали. И чего только мы не делали, чтобы согреться. Мы бегали, прыгали на месте, лазили на камни, на деревья, размахивали руками и ногами... Если б кто увидел нас здесь в эту пору, он принял бы нас за каких-нибудь необыкновенных существ, вылезших из вод озера на берег и своей свистопляской вызвавших всю эту бурю.

— Околеем тут, что тараканы на холодной печи, — решил высокий парень. Его черная, мокрая фигура забавно приплясывала, и на мутном небе походила на какое-то морское чудовище.

— Пропадешь ни за нюх табаку, — подтвердил Воробышек, съежившийся в маленький комочек. Он старался согреть руки в мокрых карманах.

— Понесла нелегкая в такую погоду — сказал первый, — сглазил кто-нибудь.

— Нечистый попутал, — подтвердил второй.

— А ты его не тронь... Продержит тебя здесь дня три, вот и узнаешь.

— Ты сам и накаркаешь! Три дня! Мало тебе сегодняшнего.

Начиналась перебранка, и я рад был ей: беднягам было теплее, да и время шло. Но для меня оно тянулось страшно медленно. Свист ветра, плеск и удары волн, шум озера и шум деревьев, наконец, полнейшая темнота навевали какое-то мрачное и притупляющее настроение. Теряешь сознание, где, в каком мире, в какой стихии находишься, что вокруг делается. Сознательно работает только слух; работы зрения здесь нет — одна сплошная тьма: зрение не действует на мозг. Поэтому, воображение отказывается нарисовать эту же картину в дневном освещении. Каковы были бы эти скалы, эти деревья, это озеро при свете солнышка? Может быть, здесь был бы рай дикой красоты.

Мы лежали рядком, плотно прижавшись друг к другу, прикрывшись единственным покрывалом — моей резиновой накидкой. Скала защищала нас от ветра. Я не спал, смотрел на озеро, слушал его песни, и не мог отделаться от странного впечатления, что нахожусь на какой-то другой планете, и что даже сам-то я — не я, а кто-то другой...

Наступило утро, серое, тоскливое; но ветер заметно ослабевал. В сером свете начинающегося дня мы набрали хворосту на косе, сухостою и развели огонь. Мрачное уныние мигом исчезло у теплого костра: мы повеселели, как дети; а когда я вынул из чемодана большую, подмоченную колбасу, которая от сахарного раствора сделалась сладкою, и по-братски разделил ее между нами тремя, то мы совсем успокоились. Мой походный чайник и на этот раз сослужил свою службу: он вскоре вскипел, и мы принялись за чай, подслащая его сахарным сиропом со дна чемодана.

— Этак-то хоть бы и всегда — решил высокий парень.

— Добро! — сказал Воробышек.

У костра мы окончательно просохли, повеселели и решили ехать сразу же, потому что волны значительно успокоились.

Вскоре мы оставили скалистую косу, которая спасла нас от неминуемой гибели, и плыли к берегу на двух веслах: другие два уплыли во время вчерашней суматохи. Так как мы уже обогнули косу, то лодка повернула направо и бойко взлетала на волны, идя по ветру. Через час мы пристали к берегу.

Здесь стоит для чего-то маяк: света его мы ночью не видали. Отсюда начинается проселочная дорога, которая выходит на Повенецкий тракт, к деревне Кяппесельге. Нагруженные тяжелой кладью, измученные бурей, не спавшие ночь, разбитые и усталые мы шли этой дорогой пять верст пока не пришли в деревню Кяппесельгу. Здесь я сразу завалился спать, а проснулся в сильном жару: все тело горело. Очевидно, ночная ванна и пребывание на другой планете не прошли даром даже для меня, никогда в жизни не болевшего. Боясь, что меня застанет здесь какая-нибудь болезнь, я немедленно поехал дальше, чтобы возможно скорее доехать до Повенца. Я ехал по этому живописному тракту с отуманенной горящей головой: расширенные зрачки видели лишь широкие, общие картины леса, уступами спускающиеся к дороге, телеграфные столбы, зелень деревьев, дорогу, небо; все это представлялось большими, красочными пятнами. Проехав две-три станции, которых я даже и не заметил, я на другой день, совершенно больной, был уже в Повенце.