Олонецкий край. Путевые очерки

VII

Петрозаводск — губернский город — стоит на высоком берегу Онежского залива. С озера виднеется колокольня древнего собора, едва-едва покосившаяся, городской сад и дома на ближайшем плане. Особенной красоты город не представляет. Впереди далеко в озеро вдается деревянный помост-дамба, к которой пристают пароходы. В самом городе есть красивые уголки, в особенности в прилегающих слободках.

Петрозаводск — город молодой. Он построен Петром I и должен был играть роль в жизни нашего севера. Географическое положение его чрезвычайно удобно и важно. Громадный залив представляет прекрасную бухту, в которой могут стоять суда самых крупных размеров. На севере того же Онежского озера стоит Повенец, откуда начинается длинный Сумский тракт в Архангельскую губернию, на восток — богатый лесом и рудами Пудожский край, на юге — Свирь и торговое село Вознесенье, а на западе Финляндия, водяной путь в которую — река Шуя — начинается тут же у Петрозаводска. Все это должно было бы сделать Петрозаводск промышленным центром края; но на деле выходит иначе: Петрозаводск особенного торгового значения не имеет, и напр., село Вознесенье у устья Свири в торговом отношении несравненно важнее губернского города. Петрозаводск — это административный центр края: здесь все губернские учреждения, гимназии; лишь посреди города стоит громадный, Александровский снарядолитейный завод, в окрестностях несколько кирпичных заводов, а на берегу озера большой лесопильный завод. Почти посреди города — старинный гостиный двор, с торговой площадью, напротив — городская земская читальня в доме старинной архитектуры, несколько церквей, да памятники Императорам Петру I и Александру II — вот, кажется, все особенности этого скучного, служебного города. В Петрозаводске около 30000 жителей, одна казенная газета («Олонецкие губ. Ведомости»), две типографии.

Впрочем, есть в городе одно интересное учреждение, это естественно-исторический музей в доме губернатора. Музей оказался закрытым для публики, но мне любезно показали его. В нем находится много интересных предметов каменного века, а также олонецкой старины, древней Руси, и современной этнографии; есть и образцы местных горных пород, руд; все эти предметы интересны как материал для истории края и этнографии; но в музее многие отделы почти отсутствуют. Кустарные промыслы, звероловные, лесные — почти не представлены, а этнографическая коллекция предметов далеко не полна и большею частью состоит из новеньких, чистеньких вещей... А жалко, потому, что в Олонецком крае еще можно найти кое что этнографическое, самобытное... Пройдет несколько лет, исчезнут жемчужные кокошники и серьги, вместе с лесом исчезнут все предметы домашнего обихода, вызванные богатством леса, исчезнут следы звероловных и лесных промыслов, изменится вместе с природой даже самый тип человека, и ничего не останется увековеченным, записанным в книгу жизни народов. В музее нет даже хороших современных фотографий.

Грустные мысли приходили в голову, когда я бродил по двум комнатам «музея», битком набитым разными предметами. Здесь не было системы, здесь был накопленный, разрозненный сырой материал. И даже это не было доступно публике.

В самом городе мне нечего было делать, а потому я поспешил познакомиться с окрестностями. Прежде всего мне хотелось съездить на противоположный берег залива, посмотреть на устье Шуи. Там издали белелась церковь. Я нанял большую лодку, двое гребцов из слободы взмахнули веслами, и часа через два я был на том берегу. Он казался так близко, верстах в 2 — 3-х, между тем, оказалось, что до него 10 верст. Но устья Шуи отсюда не видно. В самом углу залива — довольно узкий проход, которым соединяются два озера: Онежское и Логмозеро, из которого уже начинается Шуя. У этого же проезда, на громадной обнаженной скале стоит старинная, каменная церковь; это Соломенский погост.

Тут несколько таких скал, выступающих наружу из кряжа, проходящего вдоль всей восточной стороны залива. Отсюда красивый вид. Вдали, на другом берегу — Петрозаводск, налево дикие скалы, направо — берег Логмозера, поросший густым кустарником. Мы пробрались в кустарник и напали на землянику, росшую в невероятном количестве. А когда я вышел на берег, там уже кипел чайник, приготовленный заботливой рукой одного из гребцов. Вкусен был чай с земляникой здесь, на берегу громадного озера, в полнейшей глуши, тишине и тепле. Мы пробыли тут до сумерек, когда жемчужно-перламутровая поверхность воды слегка закрасилась заходящим солнцем, и приехали в город только ночью.

Через 2 дня я уже ехал на водопад Кивач. до которого отсюда 60 верст. На 7-й версте от города на большом Повенецком тракте стоит деревня Сулаж-Гора, громаднейшая (60 дворов), но скучная и малоинтересная, благодаря близости города. Отсюда идут две дороги: одна на Повенец, другая поворачивает направо и идет обочь Шуи на Кивач. Шуя течет здесь в громадной болотистой низине, с каменистыми берегами. На 15-й версте находится деревня и погост Шуя. Тянется эта деревня по реке на 7 верст, и заселена исключительно русскими.

— Разве вы не слышите по разговору, что тут русские, — сказали мне.

— Но ведь тут за 3 версты от вас — корелы, — возразил я.

— Это ничего: мы по-ихнему не понимаем, они по-нашему мало говорят, — был ответ, удививший меня, потому что везде в губернии я видел мир и лад между русскими и корелами, и полнейшее смешение. Такая рознь скоро объяснилась, именно тем, что крестьяне корельской деревни занимаются исключительно земледелием, шуйские же крестьяне преимущественно промышленники. С соседями у них почти нет отношений, город дает им заработок: они продают туда дрова, сено, рыбу. Гонка леса тоже дает заработок.

Шуйская церковь очень стара. Рядом стоит церковь новой, обыкновенной архитектуры, но красива именно старина. Такие колокольни строили только в древние времена. Восьмигранная, деревянная башня идет вверх, заканчивается площадкой, на которой повешены колокола. Вокруг площадки решетка, а над ней конусом такая же восьмигранная крыша. В этой постройке виден народный архитектурный вкус, видно народное творчество.

Переехав реку Шую, я свернул налево. Здесь две дороги: одна левее идет на Кивач, другая — правее, на берег озера. По обеим этим дорогам мне пришлось ездить.

Дорога на Кивач — одна из лучших и красивейших в Олонецкой губернии. Катишься словно по скатерти, а кругом такие картины, такие виды!.. Прежде всего справа открывается Кончезерское озеро, в самом начале которого, среди кустов, спряталась живописнейшая деревушка Чупа. Кончезеро — громадно: оно тянется на 25 верст, на нем 171 остров. Необыкновенную красоту придают озеру эти островки.

Они — или голые скалы, идущие грядами, обрамленные зеленой осокой и ивняком, или разделанные, с зеленеющими пашнями, или просто непроходимый кустарник. Вода в озере замечательно прозрачна: на глубине 4-х сажен видно дно. Берега большей частью каменисты. В озере водится всякая рыба: окунь, щука, сиг, плотва. Когда-то здесь в невероятном количестве водилась корюшка, ее вытаскивали по 4 пуда в тоню. Но лет сорок тому назад она совсем куда-то пропала, и теперь нет ни одной. Должно быть по подводной трубе перешла в другое какое-нибудь озеро.

Кончезеро все время тянется вдоль дороги, по правой руке. Между деревьев видим его блестящую воду, зеленые, закругленные островки. Но вот и слева показалась вода. Это — озеро Укшозеро. Таким образом дорога идет между двух озер, и расстояние между ними в иных местах не больше четверти версты. Тут целая система озер. Севернее Кончезера находится озеро Перт-Наволоцкое[4], самое высокое из всех озер. Узким проливом оно переливается в Кончезеро, это последнее в д. Косалме переливается бешеным потоком в Укшозеро, а Укшозеро вливается в реку Шую. Такова эта удивительная система озер, лежащих в одной с рекой Шуей натуральной низменности, бывшей когда-то частью громадного Онежского озера.

На самом Кончезерском проливе расположилась небольшая деревня Косалма. Проток бежит здесь с громадной силой вниз по каменистому ложу, встречает на своем пути торчащие камни, разбивается и ленится. Крестьяне пользуются этой водой; построили на проливе мельницу и точила для кос. В Олонецком крае косы не отбивают, как в других губерниях России, а оттачивают. Для этого существуют громадные точила-вороты: двое вертят вал, третий держит косу и точит. Работа трудная. Ее здесь исполняет вода: она напирает на колеса и вертит их; человеку же остается только держать косу.

В Косалме расстояние между озерами не более ⅛ версты. Желающие перебраться на лодке из одного озера в другое тянут ее по берегу пролива волоком на вальках. Этот путь хотя и неудобен, тем не менее краток: из Шуи скоро можно попасть по воде в отдаленную деревню Чупы. оттуда по Кончезеру в озеро Перт-Наволоцкое, а там — 5 верст до Кивача.

Дорога от Косалмы на Кивач ясно обозначена громадными залежами диорита, содержащего в себе много медных отложений. Каменистые породы, большею частью обросшие сверху лесом в иных местах выступают наружу в виде темно-красных скал. Прохождение кряжей диорита, насколько мне известно, мало здесь исследовано; несомненно, они проходят чрез Онежское озеро и появляются на противоположном берегу его, в Пудожском уезде. Тот же диорит встречается на Пудожской Горе. Здесь же, на этом берегу главные кряжи его проходят по Петрозаводскому уезду. Суна, красивейшая из олонецких рек, пересекая в нескольких местах эти кряжи, образует величайшие водопады, каковы Кивач, Пор-Порог, Гирвас.

Шум Кивача слышится в тихую погоду за 5 верст. Сквозь густой лес, сквозь трепет листьев осины, громадные поседевшие стволы которой высятся по обеим сторонам дороги, доносится этот шум, сначала неясный, потом более определенный, сильный. А в полуверсте от водопада уже ясно слышится бешеный шум падения воды. Въехали на мост на Суне, покрытой белою пеной и перед вами открывается весь водопад.

С моста видна лишь сплошная, белая стена водопада и стоит оглушительный шум; но подойдите поближе, и увидите водопад во всех его подробностях. На правом (по течению левом) берегу выстроен среди леса павильон, в котором останавливаются приезжие, на левом, более высоком — стоит беседка. С этого берега водопад более интересен. Река Суна, стесненная каменными берегами, быстро течет на береговые скалы и встретив их, с силой поворачивает в сторону, вправо; но тут она встречает скалистый обрыв, в который и падает с ужасающей быстротой. Нельзя представить себе этой громадной силы воды, силы, развившейся сначала в тесноте каменистых берегов, затем в борьбе с торчащими скалами и наконец в падении по 4 уступам с высоты шести сажен. Весь водопад узок, ширина его не превышает 20 сажен, но тем сильнее напор воды, и тем красивее фонтаны и каскады по правой стороне его, изобилующей скалами. Боковой спад Кивача удивительно красив, а в самом фарватере водопада видна лишь громадная, несокрушимая сила. Здесь из века в век идет борьба между водой и камнем, великая борьба, в которой вода все-таки выходит победителем. Но присмотритесь и прислушайтесь, чего стоит эта борьба; камень дрожит под вашими ногами, дрожит изо дня в день, из века в век непрестанной, трепетной дрожью; вода, разбитая камнями в дребезги, в миллиарды брызг, носится в воздухе вечным, никогда не перестающим дождиком, в котором при солнце играет разноцветная радуга. Эти борцы подняли здесь страшный рев, заглушающий человеческую речь на расстоянии одного шага; рев разносится по окрестности и слышится далеко.

Я стоял на правом берегу Кивача, у беседки. и слушал эту шумную музыку водопада, словно военный марш идущих в сражение каких-то неведомых сил. Силы сталкиваются, сражаются, а музыка гремит и гремит. Гремит она вечно. Но прислушайтесь хорошенько. В этом общем хаосе звуков можно уловить отдельные части музыки. Вот на этом уступе раздается свой марш, на втором свой, на остальных свои; а боковые каскады играют совсем в другом тоне свои марши; все эти звуки летят вниз, там соединяются в одну общую стройную музыку, которая летит куда-то в кипящую, белую бездну и вылетая оттуда, продолжает играть свой военный клич.

И когда стоишь на высокой скале, а у ног твоих борцы поют то торжественно-победные, то похоронные песни, тогда невольно самому хочется присоединиться к этой музыке, является непреодолимое желание петь, петь какую-нибудь древнюю сагу или великое мировое предание.

Сила покоряет. И если вам мало этого вида бешено стремящейся воды и кипящих пучин, посмотрите на это громадное бревно, которое быстро несется по реке. Оно подплыло к утесам, закружилось, вода ударила его о скалу и. как щепку, переломила на двое. А звука перелома и не слышно. Потом вода бросила обломки вниз, в бездну, и они там исчезли. Если они застрянут там, в бездне, вода измочалит их. превратит в мелкие щепки... А вот плывет другое бревно; оно проскользнуло по верху водопада: но на последнем уступе вода подхватила его и как перышко бросила в бездну. Через несколько минут это бревно торчком выскочило из бездны, высоко поднялось стоймя в воздухе и упало уже вне водопада.

Что там в этой ревущей и клокочущей бездне водопада, как глубока она? какая сила в ней скрыта?..

А в ста шагах от этой бездны рыбаки уже ловят в быстрой воде Суны лососей.

На левом берегу Кивача расположилось несколько крестьянских изб. Тут же домик «сторожа» Кивача. Здесь же, у его домика находятся простейшие метеорологические приборы для измерения изменений атмосферы. Записи ведет сторож. Но очень хорошим барометром и показателем погоды служит сама Суна у Кивача.

— Вот, видите, сколько сегодня пены на реке, густая какая... Это значит — в ночь будет сильный дождь и свежо будет... Если пена жидкая, не сразу уходит — будет ненастье, если расплывается — ведро. Дня за два погоду всегда узнаем...

Относительно дождя приметы сторожа вполне оправдались: следующее утро лил сильный дождь. Но еще в тот же день я на лодке сделал прогулку вниз по Суне. Верстах в восьми по течению лежит деревня Большое Вороново; версты две ниже Малое Вороново, а там уже близко и устье Суны, в котором стоит деревня Суна и Андреев Наволок. В лодке сидело человек 5; ее быстро несло по течению: мы благополучно миновали пороги, потом, высадившись в деревне Вороново, пошли пешком.

На одном полуостровке, покрытом глухой растительностью, стоит полуразвалившаяся постройка. Это старинный Троицкий монастырь. Ему насчитывают 900 лет. Полнейшее запустение царит здесь; изнутри церкви растут молодые березки: около — глухое кладбище.

— Это что значит? — спросил я провожатого, показывая на могилы, прикрытые сверху досками, на которых там и сям стояли опрокинутые горшки.

— Это — неотпетые... Похоронили, покадили ладаном, а потом приедет священник и отпоет. Далеко от нас церковь, сами и отпеваем...

В олонецком крае много таких могил. Олончанин, живущий далеко от церкви, привозит покойника на кладбище, хоронит его, достает из кладбищенской часовни общественное кадило, раскуривает принесенный ладан, кадит им могилу, шепчет единственную известную ему молитву «Господи, помилуй!» и в сознании, что исполнил по отношению к покойнику свой последний нравственный долг, уходит домой, оставив на могиле горшок с тлеющими углями из кадила.

В версте отсюда на самом берегу Суны, в глухом лесу стоит часовенка Варлаамия Хутынского. Имя этого угодника далеко известно по Суне; когда олончанин этого края берется за какое-нибудь предприятие, пускается в путь, или просто даже садится в лодку, он говорит: «Помилуй меня, Царица Небесная и святой угодник Варламий Футынский». Память об этом подвижнике до сих пор свежа у местных крестьян. От них я слышал следующее предание:

«Варламий Футынский был святой. Однажды в этом месте пастух пас стадо; вдруг — чует — ладан; подошел, смотрит — пещера. Сидит отшельник. — «Ты кто?» — «Я, говорит, раб Божий Варламий». — А откуда? — Из Фѵтыни! (Хутынь, Новг. г.). — А как ты сюда попал? — Я, говорит, приехал вот на этой плите. — Так с тех пор Варламий и жил здесь. Питался летом травами да ягодами, а зимой пищу мужики приносили... В деревню на противоположном берегу он никогда не ходил. Долго он так жил, а потом исчез неизвестно куда: взял ли его Бог на небо, или тело его здесь где осталось, а только исчез. После него у самой часовни осталась большая, белая, кремневая плита, на которой он когда-то приехал. И стала она помогать от зубной болезни. И начали христиане отколачивать от неё молотками куски и грызть их больными зубами».

От чудодейственной плиты осталось лишь несколько осколков, валяющихся около часовни, тут же стоит прислоненная к стене толстая железная доска, имеющая вид колокола; она когда-то служила для благовеста; а пещера раба Божия Варламия обрушилась и сверху её навалилась громадная, упавшая сосна. Но запах ладана здесь слышится и до сих пор.

Назад мне пришлось ехать волоком. Трудно было грести против течения быстрой Суны и. когда дозволяли берега, из нашей лодки высаживался на берег рыбак и, идя по берегу, тащил нас на веревке, другой же правил рулем. Волоком мы доехали до порогов, чрез которые с такой осторожностью пробирались днем. Но было уже поздно, темнело и чрез пороги пробираться было немыслимо. Я отпустил измученных рыбаков домой, а сам пошел на Кивач левым, высоким берегом. С этого берега открываются чудные виды Суны, текущей среди лесистых берегов, окрашенной багряным закатом.

Стоишь на высоком берегу, над тобой возвышаются гигантские сосны, а у ног — верхушки сосен, растущих внизу, у самой воды.

В лесу становилось темно. Вместе с тем в душу закрадывалось сознание полнейшего бессилия и беспомощности в этих лесных трущобах, в которых косолапый Михайло Иванович Топтыгин чувствует себя не гостем редким, а полновластным хозяином. Собственные шаги кажутся через чур громкими; к окружающей справа и слева темноте, к каждой сосне относишься с недоверием и подозрительностью, рука хватается за револьвер. Вдруг впереди, в темноте ясно слышатся чьи-то шаги. Останавливаешься — шаги несомненные. Кто там, зверь или человек? И зачем быть здесь в лесной глуши человеку в такой поздний час? Значит — зверь. А если зверь, то идти, или стоять на месте? Но шаги удаляются и этим вопрос решается: вперед! Опять послышались чьи-то шаги и через несколько минут в темноте вырисовалась человеческая фигура. — Кто идет?!..

— А-а-ах! — раздался визгливый голос, и фигура в ужасе обернулась. Это была старуха, высокая, худая, с длинной палкой в руках. Она, очевидно, думала, что ее преследует лесовик и ни за что не хотела поверить, что за ней раздаются шаги человека; а обернуться ей было страшно. Я успокоил старуху, она узнала меня, и дальше мы уже шли вместе.

В этом темном лесу, в ночную пору она искала с вечера отбившуюся от стада коровушку.

На Киваче еще не спали. За рекой вблизи самого водопада светился костер в легком тумане: то рыбаки варили себе ужин. Я отправился туда. Группа рыбаков живописно расположилась вокруг огонька: вытянувшись на земле во весь рост, они отдыхали после тяжелого дневного труда. Это были крестьяне нижних деревень. Ловля лососей очень прибыльна, но и нелегка, в особенности возле Кивача. Для ловли их приноровлена особая сеть — «ловушка». Рыбаки садятся в две лодки, идущие параллельно, к самой быстрине Кивача, пока уже нет возможности грести. На носу каждой лодки стоит рыбак и держит конец сетки. Как только лодка уже не в состоянии плыть дальше, рыбаки быстро забрасывают сеть, гребцы опускают весла, обе лодки несутся по быстрой воде и тащат за собой ловушку, в которую и попадают лососи.

Суна — река очень рыбная. Сунские сиги считаются лучшими и далеко известны, а лосось ценится очень дорого. Даже здесь, на месте ловли, я заплатил за трехфунтового лосося что-то около рубля. Рыбная ловля является большим подспорьем для сунского крестьянина; поэтому неудивительно, что сунские деревни часто враждуют между собой из-за того, кому где ловить рыбу.

— Что ни год — рыбы все меньше, — говорил рыбак. Он лежал животом на траве, подперши руками голову и задумчиво смотрел в огонь. — А сколько ее было когда-то! А куда девалась? Внизу, в устье облавливают. Начали ставить заколы, и никакая рыба из озера не проходила в реку. Крестьяне бережные терпели, терпели, а потом и пошли на устьевских крестьян: не загораживай устья. Долго спорили, и до битв дело доходило, а потом порешили так, что в устье 5 дней будут ловить, а 2 дня оставлять устье открытым для прохода рыбы в реку. Теперь у каждой деревни есть свой день, когда она рыбачит... А выловленная рыба находится в садках, пока не приедет купец. Нам-то и поесть толком рыбки нельзя: все должно идти скупщику. А он везет в Петербург, наживается...

Сквозь свежий, ночной воздух начал пробиваться запах душистой ухи из лосося и раздражал усталых людей. В деревне уже спали: ни посуды, ни ложек достать нельзя было. Один из рыбаков пошел в лес и принес оттуда большой кусок пахучей березовой коры. Он разрезал ее на небольшие квадратики, которые затем сложил в треугольники, — соединил концы их в одно место, получилась берестяная ложка. Ручкой послужила тонкая ветка ивняка, расщепленная на конце; в этот расщеп и вставили выпуклую бересту. Ложка вышла на славу. В пять минут было сделано штук 7 таких ложек, и все начали хлебать уху из одного котла.

Мы поужинали просто по-царски.