Олонецкий край. Путевые очерки

III

Корелы инородцы финского племени, живут на сравнительно большом пространстве: от границы Финляндии до Онежского озера и от Ладожского озера почти до самого Ледовитого океана. Это — исконные жители здешнего края: но в XIII в. край этот подвергся нападению со стороны новгородских славян, которые сначала делали набеги на мирных тихих корел, а затем поселились в Корелии навсегда, и с тех пор здесь происходило систематическое смешение (метисация) двух племен: финского и славянского. Финский тип корела сгладился до некоторой степени славянскою округлостью лица и большей подвижностью; славянский же тип приобрел значительные угловатости и скуластость в лице. Русские оттеснили корела от берега Онежского озера и сами заселили его; здесь, по западному берегу озера и главным образом по Свири еще можно найти чистые, нетронутые метисацией типы великороссов, поуже на 50-100 верст от берега этот тип утрачивает свою этнографическую цельность и заметно переходит в финский. Русский язык этого берега Онеги тоже подвергся изменению, и хотя в нем много сохранилось древнерусских оборотов речи и слов, все-таки произношение сильно пострадало от соседства с корелами, так как и до сих пор русское население берега прекрасно говорит по-корельски.

Неопытному глазу отличить корела от русского довольно трудно: те же светлые волоса, светло голубые пли серые глаза, почти тот же древневеликорусский тип; и лишь при внимательном изучении корела находим в нем сильно выраженные, отличительные черты финского племени. Цвет лица у него всегда густо розоватый, почти малиновый (по этой примете даже сами корелы отличают друг друга), овал лица обнаруживает скрытую скуластость, усы — всегда светлее бороды (в особенности концы их и начало бороды), угловатое, длинное туловище поставлено на сравнительно коротких ногах, руки несколько длинноваты. Корел хорошего среднего роста, вся фигура плотная, коренастая, а лицо всегда производит симпатичное впечатление. Некрасивых корел, или отталкивающих лиц я почти не встречал, а дети в общем даже красивы.

Характер корела тихий, ровный, мягкий: корел любит тишину, спокойствие, молчание, деревнях царствует поэтому в корельских полнейшая тишина.

В то же время он замкнут, мало общителен и часто недоверчив. Корелы ведут патриархально-простую жизнь, и нравы их не испорчены внешней культурой, от которой так пострадало соседнее русское население. Корел честен до мелочей, никогда не обманет и не обворует. Мне случалось несколько раз забывать у корел какую-нибудь вещь, и всегда она, спустя долгое время, доходила до меня за сотни верст, при этом вещь сдавалась с рук на руки и много прошла таких рук, прежде чем дошла по назначению. На мой вопрос, каким образом они нашли меня, когда я все время ехал вперед, сворачивал в бок, проезжал леса, реки, озера, мне сказали: «Проезжал там месяца два тому назад какой-то господин, оставил вещь... должно быть ты, вот и возьми ее». — Один раз я забыл дождевой плащ, и получил его месяц спустя за триста верст от места, где плащ оставил. В другой раз, в одной глухой деревушке, заброшенной среди лесов, я позабыл свой револьвер; и спустя четыре месяца получил его обратно в Петербурге, где меня разыскали и все-таки возвратили потерю. Это достаточно иллюстрирует честность корела. А кроме того, в нем нет той жадности к деньгам, Которою отличаются его соседи. За угощение проезжего он не хочет брать денег, или если берет, то сколько бы ни дали. Как земледелец, незнакомый с денежными операциями, корел не знает цены деньгам, и часто за бесценок отдает плоды своего тяжелого труда. Этим пользуются разные торговые хищники, и часто корел, которому и хорошо жилось бы дома при других условиях, должен идти в кабалу: наниматься на сплав леса, на выжиганье древесного угля и пр. тяжелый, плохо оплачиваемый труд.

Одевается корел просто, и в костюме он потерял свою этнографическую особенность; только белая полотняная рубаха в летнее время и белые порты показывают на следы чуди, которая когда-то здесь жила.

Женщины более сохранили свой этнографический цвет одежды, и если смотреть на толпу корелок, одетых по-праздничному, то очень легко можно заметить сочетание красок: черной с бордо, с коричневой, даже желтой. Это несомненно говорит о стойкости и живучести финского племени.

Но кроме того, женщины в глухих деревнях еще до сих пор сохранили свой старинный головной убор, чрезвычайно красивый и нарядный. Женщины украшают головы так называемой короной, которая состоит из двух разных частей: верхней — подзора и нижней — поднизи или сетки.

Это своего рода кокошник, тонкой, ажурной работы, весь усыпанный жемчугом. В особенности красива сетка, спускающаяся над лбом, бросающая тень на лицо и придающая всякому лицу, даже не совсем красивому, миловидность и нарядный вид. В ушах носят громадные, жемчужные серьги, а замужние женщины, кроме кокошника, надевают на затылок повойник, тоже усыпанный жемчугом; в таком уборе голова замужней корелки кажется как бы закрытой шлемом; открытым остается одно лицо.

Такие кокошники встречаются далеко не у всех и ценятся очень дорого, иногда до 300 руб., благодаря той массе жемчуга, который нанизан на них. Я сначала удивлялся, как мог бедный полудикий корел купить такое дорогое украшение, пока наконец не узнал, что жемчуг этот — местный, добывается в некоторых реках и озерах Олонецкого края и идет на украшение женских головных уборов. Таким образом и в этом случае корел остался не промышленником и торговцем, а земледельцем, и вместо того, чтобы продать жемчуг и получить за него деньги, оставил его себе для украшения жен и дочерей. Но в местах более близких к торговым центрам, где простое деревенское платье сменяется на модное, городское, где появляются рукава с буфами, кофты, зонтики и пр., там красивый древний кокошник вырождается, жемчуг из него вынимается и идет на бусы.

Встречается он здесь и среди русского населения, хотя очень редко, но тут он окончательно потерял свою первоначальную красоту.

Корельский кокошник, несомненно, славянского происхождения; но это уже указывает одно название его «подзор», употребляемое корелами. Но в строении корельского кокошника есть кое-что и финское. Именно — нижняя его часть, оттеняющая лицо. Корелы носили когда-то свои головные уборы финского типа, существующие и до сих пор у финских корел (живущих в Финляндии), а потом переняли головной убор от древних новгородцев.

Мне с большим трудом удалось приобрести один такой головной убор, за очень высокую цену, так как корелы вообще неохотно продают что-нибудь, а головные уборы в особенности. Этот корельский шлем, сохранивший в себе и древний славянский художественный вкус, и следы финской переработки, находится теперь в этнографическом музее Академии Наук.

Живучесть и стойкость финского племени в особенности сказалась в кореле, который несмотря на вековое соседство русских, несмотря на отсутствие литературы и своей грамоты, не утратил своих племенных особенностей, даже языка и не столько сам смешивался с другими, сколько претворял в себе других. Русская речь не испортила его природного языка и, выучившись по-русски, он говорит на этом языке довольно хорошо; между тем, русского, знающего корельский язык, всегда можно отличить, так как его природная речь пострадала, выговор приобрел финский характер произношения. Однажды, когда я возвратился с прогулки в квартиру, меня встретил корел с такими словами по-русски: «Ужели ты хочешь есть!» Я сразу не понял его и смотрел на него удивленными глазами, и только потом понял, что это финская вопросительная форма, по-русски же это будет: «Не хочешь ли ты уже есть?» Я не знаю, произвел ли русский язык такие неправильности в языке корела, но во многих местах, где смешение русских с корелами происходило в особенности сильно, я встречал уже в русской речи такую неправильную форму, когда частица «ужели» или «ли» ставилась впереди глагола.

Не зная корельского языка, (мне удалось выучить только несколько самых необходимых слов и предложений), я не могу ничего сказать о его чистоте; но корелы южной части края, преимущественно Олонецкого уезда, говорили мне: «Наш язык чистый, крепкий, мы говорим правильно; а поедешь туда («на северо-восток»), там говорят не так». И действительно, корел, живущий вблизи Петрозаводска, Кивача и Масельги, говорит значительно иначе, нежели южный корел.

И несмотря на свой «чистый, крепкий» язык, корел не имеет ни литературы, ни песен, ни даже музыки. Единственный музыкальный инструмент его ганталэ (по-фински «кантеле»), на котором, как говорят финские саги, когда-то играл творец вселенной старый Вяйнямёйнен, теперь почти исчезает. Если же он где и встречается, то не для великих мировых поэм, не для Калевалы, а для какого-нибудь казачка или трепака, занесенного в эту глушь кем-нибудь, служившим в войсках. Корел не умеет слагать песен. природа не вдохновляет его; он молчалив и угрюм, как те скалы и необозримые леса, среди которых он живет; эта же мрачная природа налагает отпечаток на его духовное миросозерцание, на его религию, в которую он вносит много чисто языческого суеверия.

Русские корелы православные; финские же — лютеране. Но православными они считаются лишь номинально: громадное большинство их придерживается «старой веры», сохранившейся здесь с древних времен и занесенной сюда теми русскими, которые переселялись сюда в XVI в., гонимые нововведениями патриарха Никона. Приняв христианство без понимания его, корел остался верен до сих пор многим суевериям. которые держатся у него со времени язычества. Он верит в лешего, водяного, домового, в нечистую силу; верит в колдовство и заговоры, и его молчаливость и замкнутость вероятнее всего можно объяснить нежеланием разгневать того пли другого духа лишним словом, сказанным в недобрый час. А так как говорить все-таки приходится, то у корела есть целый запас изречений, заклинаний, заговоров, которыми он и старается замирить, задобрить духа зла на тот случай, если б он оказался разгневанным. Однажды, едучи лесом, я спросил своего извозчика:

— А что, медведя мы не встретим?!

— А чтоб ему камень! — сказал испуганный корел, — ты тут всякой беды накличешь, тьфу, тьфу, сгинь он, пропади.

Я хорошо знал, что корел мало боится встречи с медведем, но упоминать о нем в лесу, где все может случиться, где могут слышать, не полагается, и об этом он уже впоследствии мне рассказал. В другой раз я неосторожным вопросом едва не накликал беды на себя; как-то садясь в лодку, чтобы переплыть довольно широкое озеро, я не подумавши спросил моих гребцов: «А что, не утонем мы в этой лодке в такую погоду? — Что ты, что ты, барин, всполохнулись корелы, — Господь, нас помилуй, Господь, помилуй!..» — и начали креститься. А потом спустя полчаса на средине озера разыгралась такая буря, что действительно едва не пришлось утонуть, и всю вину в этом корелы свалили на меня: «Не надо болтать зря, в неурочное время».

Впоследствии мне придется возвратиться к суеверию корел: признаки его можно найти на кладбищах, в лесах, на озерах, везде; но я должен сказать, что корел очень религиозен, до суеверия религиозен, хотя редко знает какую-нибудь молитву. Вся молитва его состоит из слов: «Господи помилуй!» и в эти слова он вкладывает все, что он просит от Бога, чего хочет. Почти в каждой деревне есть, если не церковь, то часовня, а кресты понаставлены везде: на перепутье, вблизи дороги, на берегу озера или реки, откуда уезжают на судах, в глухом лесу, даже в поле. Везде корел старается или задобрить неблагоприятных духов, или покорить, устрашить их знамением креста.

Но хотя дикая, мрачная природа Корелии и заставляет здешнего жителя защищаться от темной силы, хотя она и наполняет его душу суеверным трепетом, тем не менее, в борьбе с нею за существование он проводит свою жизнь. И надо сказать, что эта жизнь проходит в тяжелом, упорном труде. Леса и камни разделывает корел под пашню, которая далеко не всегда прокармливает его, а в многочисленных озерах, которыми сплошь усеяна его страна, он ловит рыбу. Южная часть Олонецкой губернии считается самой плодородной: здесь даже может вызреть пшеница: но в северной части и рожь не всегда вызревает, и часто корел к муке подмешивает древесную кору. Молочных продуктов у корел мало, так как скота немного: его негде пасти; картофель засевается в самом небольшом количестве, а огородных овощей даже совсем нет; поэтому пища корела до крайности проста и груба. Изредка он ест молочную пищу, к праздникам убивает барана, свинью или корову, в постные же дни, которые составляют половину года, он довольствуется похлебкой, сваренной из малька (мелкой рыбки). Малек этот ловится весной и сушится тут же, где выловлен, на песке или на крыше рыбачьего шалаша, а потом сваренная из него похлебка имеет отвратительный вкус и изобилует песком. Редко корел питается свежей рыбой: она почти всегда подается на стол в сушеном или соленом виде. В одном глухом углу мне пришлось прожить около недели, делая экскурсии в разные стороны. Корел в первый же день моего приезда пошел и выловил на мое счастье или несчастье громаднейшую щуку, которою я, за отсутствием другой пищи, и питался целую неделю. В первый день я ел ее в свежем виде, остальные же 6 дней соленою. В конце концов она до того мне опротивела, что я поспешил уехать. А между тем для корела, всегда обедавшего со мной вместе, это был праздник и редкий случай полакомиться. В этом видна крайняя неприхотливость корела, довольство малым. Он не ест зайца, считая его нечистым, не ест раков, куриц; даже куриные яйца ест только на Пасху; не ест ничего, что для него ново, небывало, напр., простой колбасы, которая уже своим видом производит на него отталкивающее впечатление. Они страшно брезгливы. Однажды, после продолжительной голодовки и вынужденного поста, я попал в деревню, где нашлась свежая медвежатина. Корелы убили медведя, шкуру сняли, а лучшие кусочки свежего мяса вырезали и поджарили. Я рад был и медвежатине, хотя признаюсь, ни разу ее не ел и относился к ней с большим предубеждением. Лишь отведав медвежьего филея, я остался относительно доволен им, быстро освоился с его своеобразным вкусом и уплетал его за обе щеки; корелы, глядя на меня тоже не отставали, и вдруг случилась невероятная вещь. Вошел один корел-старик в комнату и с отчаянием в голосе воскликнул: «Да что же вы едите! ведь это поганое!» И не успели мои компаньоны проглотить кусков, которыми были набиты их рты, как с ними сделалась страшная рвота. Один из них, глядя на меня, крепился и боролся с овладевавшей его тошнотой, но в конце концов не выдержал и последовал примеру товарищей. Эта трагикомическая сцена показала мне, до какой степени корел постоянен и брезглив в своей еде.

Единственное, в чем сказалась широта и художественный вкус корела это — его постройка, большая, широкая, свободная и оригинальная. В главных своих чертах, это постройка финских племен, ее встретишь по всему северу России, с небольшими лишь изменениями; но в Корелии она имеет свою первоначальную чистоту.

Постройка корел сильно отличается от великорусских построек, где лесов мало, где каждое бревно на счету. У корела леса много, он часто строит себе чуть ли не целые дворцы. Но и сама постройка отличается от великорусской. В то время, когда великорос строит низкую избу, главный дом, а рядом с ним хлева и конюшни, амбары, поветь, корел все эти постройки соединяет под одной крышей, в одном большом двухэтажном доме. В нижнем этаже его квартира, рядом чулан и амбар, дальше хлев; наверху светлая, чистая комната, для приема гостей. Рядом теплые сени, в которых летом стоит ткацкий станок, а дальше — большой сарай для склада домашней утвари: сбруи, саней, телег, сох, кос и пр.

В этот сарай ведет со двора всегда отдельный, широкий, покатый мост, называемый въездом; внутри же дома крестьянин может пройти из комнаты в амбар, в хлев, конюшню, и на верхний этаж, не выходя на улицу: все помещения друг с другом соединяются. Такая постройка вполне по душе угрюмому, неповоротливому корелу: он чувствует себя дома маленьким царьком; но такая постройка мало гигиенична и крайне непрактична в пожарном отношении, потому что в случае пожара сгорает все имущество корела. Внутри дома очень чисто: полы всегда вымыты, окна украшены занавесками, комнаты большие и светлые. Направо от входной двери в углу стоит большая русская печка, лицом к двери; печь иногда изукрашена карнизами, выступами, нишами; на очаге стоит железный глаголь для подвески котлов, сбоку рукомойник над бадьей. На печи зимой спят. От печи и до стены, противоположной дверям, идут нары, служащие для спанья, а вдоль двух других стен — длинные широкие скамьи для сиденья. В переднем углу икона, тут же стол, а у потолка от одной стены к другой идет широкая полка. Помещение большое, удобное, и только у слишком бедных корел оно тесно: тогда оно грязное и закоптелое.

Как я уже говорил, главное занятие корел — хлебопашество. Земли у них сравнительно много, они бывшие государственные, а не помещичьи крестьяне, но земля не везде удобна. В Корелии, как и вообще в Олонецком крае, много озер и болот, а в иных местах почва настолько камениста, что обработка её чрезвычайно затруднительна. Кряжи финляндских горных пород встречаются на каждом шагу, иной раз просекая реки и образуя на них водопады, каковы: Кивач, Пор-Порог, Гирвас и др., иной раз образуя целые горы, какова напр. Белая Гора (мрамор) в Тивдии. Камень, лес и вода — вот богатство Корелии. Лесом она действительно богата, и это богатство оберегается законом. Несколько лет тому назад происходила усиленная скупка и вырубка олонецких лесов; эта скупка приняла такие широкие размеры, что грозила совершенно обезлесить страну, и тогда был издан закон, воспрещавший крестьянам продавать свой лес. Не имея права продавать лес и мало нуждаясь в нем, корел не знает ему цены и часто уничтожает его самым хищническим способом: он срубает деревья и сжигает их тут же на вырубленном месте, чтобы, во-первых, не обременять себя вывозкой ненужного леса, во-вторых, удобрить землю, которую он затем пашет и засевает.

Хотя в корельских лесах и много всякой дичи и зверя, а медведь — самый обыкновенный зверь, тем не менее охота в виде промысла в Корелии не существует: есть отдельные любители звероловы и охотники; главное оружие их — древнее кремневое ружье местного изделия[1]. из которого они очень умело и ловко стреляют. Рыболовство в виде промысла существует, но далеко не так широко, как можно было бы предполагать по обилию озер, а если где и есть, то находится на откупе у промышленников. Иной раз бывает трудно купить рыбу, хотя тут же на месте целые садки наполнены ею: она назначается в отправку, главным образом, в Петербург.

Часто ради заработка корел поступает рабочим на заводы, копает руду, сплавляет и возит дрова, выжигает уголь, но в этом он всегда уступает своим соседям русским; он прежде всего земледелец, и всю жизнь свою проводит над пашней, которая далеко не всегда вознаграждает его тяжелый вековечный труд.

Жизнь в маленьком уездном городке в течении пяти дней не показалась мне скучною и бесполезной. Я ездил по окрестностям городка и знакомился с жизнью корел. Перед самым отъездом мне предложили съездить за десять верст в село, посмотреть праздничное гулянье. Я рад был случаю. Громадное село, раскинувшееся по берегу р. Олонки, наполнилось народом, двигавшимся плотной стеной, длинным змием по единственной улице села. Но после обеда начали формироваться кадры девушек-корелок окрестных деревень, которые вытеснили куда-то толпу и сами заполнили улицу. Они шли в два ряда, каждый по своей стороне улицы, навстречу друг другу. Перед моими глазами проходили целые полки девушек, здоровых, крепких, ярких, целое войско, голова которого была здесь, передо мной, а хвоста и совсем не было заметно. А на встречу этому войску подвигалось такое же, блестящее жемчугом, шелком и даже парчой. Достигнув конца улицы, колонна поворачивала, изгибаясь змеей и шла обратно, чтобы посреди села встретиться с другой, противоположной колонной. Это была крайне оригинальная, живописная картина, в которой я подметил преобладание черного цвета с коричневым, соединение, отличающее корельские краски. По сторонам дороги стояли парни, изредка же группы их проходили по улице сзади колонны, резкий звук гармоники чаровал и пленял деревенских красавиц.

Это гулянье продолжалось целый день. В разных местах на улице стояли продавцы орехов, конфект и других крестьянских гостинцев, без которых не обходится ни одно гулянье.

Я зашел в избу одной старухи и спросил молока. Сидя на скамейке, я случайно обратил внимание на занавеси и удивился; это были замечательные кружева, художественно выполненные в народном вкусе, с интересным рисунком, с тенями. Кружева были ручной, кустарной работы, ширина их — больше аршина. Оказалось. что это село славится своими кружевами, и что таких красивых кружев нигде больше не делают.

В одной из корельских деревушек я видел корельскую свадьбу. С оглушительным звуком бубенчиков, с гиком и криком неслась по улице целая вереница телег. Далеко впереди скакал шафер, с перевязью из белого полотенца через плечо; за ним уже во главе самого свадебного поезда скакал другой такой же шафер, за ними телега с пьяными посажеными, дальше ехали родители молодых, потом молодые, затем дружки и наконец, родные и знакомые. Свадебный поезд бешено промчался по всей деревне, наполняя тишину её оглушительным звоном и шумом, и потерялся где-то в поднявшейся пыли, из тумана которой еще далеко долетали удаляющиеся звуки бубенчиков.