Олонецкий край. Путевые очерки

VI

Маленький кореляк сидит на передке и погоняет лошадь. Едешь среди темного леса, в котором ничего не видно, а куда — знает только этот карапуз, сидящий впереди, ни слова не говорящий по-русски. Трудно понять, где, в каком месте находишься, в каком направлении едешь. Кругом темное, лесное пространство, в котором нет возможности разобраться.

Въезжаем в деревню. Она еще спит в сером свете раннего утра. Кореляк подъезжает к одной из изб, поднимается по въезду, безжалостно, звонко бьет кнутовищем по раме окна и кричит благим матом. Отворяется дверь и показывается всклокоченная рыжая голова корела. Окна корельских изб никогда не отворяются (за редкими исключениями), чтобы не напустить комаров; для переговоров выходят на улицу, пли кричат в окно во всю мочь. Воздух в избе всегда спертый, жаркий. Хозяева спят на полу, рядам лежат дети. Спать положили меня на соломе в сарае, но спать не было возможности: комары кусали безбожно и напевали свои звонкие, надоедливые песни. Спрятавшись с головой под накидку, я едва успел сладко уснуть, когда вдруг меня бесцеремонно начали толкать. Толкали прямо в голову. Открываю глаза — передо мной свинья. Она то и подкапывалась под меня. Оказалось, что тут же невдалеке её берлога, которую я ночью не разглядел, в которой она жила со всем своим потомством, состоявшим из двенадцати розоватых, бесшерстных поросяток...

Такое соседство не могло подействовать усыпляющим образом, и я пошел разыскивать хозяев. Они уже снаряжали лодку. Здесь, в этой деревне, дорога прекращается. Дальше путь идет по реке, потом опять по суше, опять по реке, наконец снова по суше. В этом углу сообщение между деревнями очень редкое, а сами деревни заброшены в страшной глуши.

Земская лодка была готова. На дно её бросили куль соломы, в лодку прыгнуло человек шесть; дома остается одна девочка лет 8-9. все торопятся на уборку сена. Мужик по обыкновению садится на руль, бабы за весла. Я растянулся на соломе и, согреваемый утренним солнцем, сразу уснул. Просыпаясь изредка, я видел сквозь сон тихие воды реки, поросшие лесом берега и заливные луга, на которых кое-где уже копошился народ. На полдороге бабы слезли, лодка пошла легче, и час спустя — остановилась у крутого берега, на котором стояла убогая деревушка.

Отсюда предстояло ехать верхом, так как проезжей дороги нет. Пока готовили лошадей, я принялся за завтрак: вбил длинный кол наклонно в землю, повесил на него чайник, развел костер и начал готовить чай. Дым от костра разогнал надоедавших комаров, легионы которых кружились в воздухе. Сидя на берегу у костра, я с удовольствием пил чай из походного чайника и закусывал колбасой, сухой как дерево, взятой еще из Петербурга.

Гуськом тащимся мы по каменистой тропинке, а сзади на «смычках» едет кладь. Перевозить кладь только и можно здесь на таких «смычках». «Смычки» — это просто две оглобли, прикрепленные к дуге и подседельнику; концы их тащатся по земле, но, чтобы они не разъезжались, соединены перекладиной со спинкой. На эту перекладину — доску настилается солома, на которую и ставят кладь. Веревками кладь прикрепляется к доске и спинке. Верхом на лошадь садится мальчуган, смычки царапают землю на ходу и шумят, но кладь в полнейшей безопасности: ничего не разобьется, не растрясется, лучше, чем в телеге. Опасны лишь лужи, если они глубоки: тогда кладь достает воды и подмокает. Таким образом я несколько раз подмачивал фотографические пластинки.

Каменистая тропинка извивается между кустами. Впереди скачет, сильно наклоняясь вперед, мой спутник-художник, дальше я, сзади гикает на свою клячонку мальчик-кореляк, в воздухе носится синеватый дымок. Интересная картина, если на нее смотреть немного издали, пли сверху... И вдруг мы въехали в целое море дыма, едкого, удушливого, резавшего глаза. Тропинка проходила как раз по расчищенному от кустарника месту, на котором поваленные кусты и деревья тут же и сжигались. Слышалось вблизи потрескиванье, виднелись даже горящие деревья, с обеих сторон сильно палило, но впереди на расстоянии нескольких шагов не было видно ровно ничего.

— Эй. где ты!.. Тропинку потерял... Иди вперед... Скорее... задохнешься... леший!..

Такие возгласы слышались несколько секунд; наконец мы выскочили из этого ада: при этом наши лошаденки проявили небывалую резвость: мчали нас точно с поля сражения. А когда они остепенились настолько, что можно было обернуться без риска — вывалиться из седла, то картина пожарища уже скрылась за лесом.

Проскакали мы так верст двадцать, потом в деревне Палалахте сели в лодку и поехали сначала по реке, потом по озеру, и к ночи приехали в Тулмозеро. Это громадное озеро, берега которого усеяны деревнями, а вблизи стоит большущий сталелитейный завод. Не так давно здесь была страшнейшая глушь; корел пахал свою землю долгие годы, столетия, не подозревая, что в ней на глубине нескольких сажень находятся громадные залежи драгоценной железной руды. А когда узнали — все сразу переменилось. В 2-3 года вырос большой завод, начали рвать динамитом землю, добывать руду, кирками откалывают куски, сверлят дыры для динамита... Закипела работа. Откуда-то повалил народ, построили бараки для рабочих, походную церковь, почту и телеграф, даже железную дорогу начали строить для подвозки угля. Тут-то корел увидел русского фабричного, который шел сюда из Орловской, Витебской, Рязанской. Смоленской, Петербургской губерний и чуть ли не из всей России. Вековые леса впервые услышали отчаянный визг гармоники, по ночам фабричные песни, пьяные голоса. Больше 3000 человек работало ежедневно. И корел бросил свои поля и пошел на более доходный заводский труд, начал долбить землю киркой, или доставал со дна озера болотную руду. Многие, впрочем, не пошли на новое дело и остались теми же земледельцами; но те, которые бросили крестьянство, слились с заводскими рабочими, переняли и песни фабричного с аккомпанементом гармоники, и его разудалую, бесшабашную жизнь...

— Кого везете? — спросил я ехавших мне навстречу корел. В телеге что-то лежало прикрытое рогожами.

— Больного!.. Вагонетку не удержал, она упала, он под нее. она и размозжила ему ногу... А потом сзади еще везут... Трех помяло.

На одном из рудников у барака собралось много народа.

— Что такое?

— Да там орловский мужик, стоял на квартире у корела, зарезал у него теленка и съел... А жену хозяина избил...

В один день два таких тяжелых случая. А сколько же их услышишь, если проживешь здесь несколько дней... Ведь здесь идет борьба патриархальной деревни с заводским складом жизни. И на каждом шагу видишь павших в этой борьбе бойцов...

В карьере шла закладка динамита в просверленные дыры. Артельщик выдавал фитили и наблюдал за работой. — Уходите подальше теперь, — сказал он когда пришла пора зажигать фитили. Мы отбежали далеко, к часовым, стоявшим по краям обширного карьера, и не пропускавшим никого. Вдруг раздался страшный взрыв. Я видел, как громадная железная глыба поднялась, точно перышко на воздух, на несколько десятков сажень, а потом грузно и звучно упала на землю. Мелкие же куски поднялись куда-то высоко, и словно пропали там в вышине. Долго спустя и они упали на землю. Но вот, фитиль догорел, грянул новый выстрел. потом третий, четвертый, целая канонада. Громадные куски руды все поднимались и грузно падали. Стоял невообразимый шум и хаос. Через полчаса канонады прекратились. Мы приблизились и увидели груды железной руды: свежий излом железа холодно блестел в дневном свету.

— Это самая лучшая здешняя руда — говорил надзиратель, — в ней 60% железа.

Прикатили откуда-то вагонетки, пришли рабочие, началась укладка и отвозка взорванной руды в одно место, в большую кучу, а через полчаса уже целая партия рудников опять долбила и сверлила грудь матери-земли для нового взрыва.

Так кипит здесь целый день работа, так ежедневно трудится 3000 человек.

II опять мы скачем верхом по узкой тропинке, по болотам и лесам. Я слишком далеко забрался в Корелию, подошел почти к самой Финляндии, а между тем надо было выбраться на покинутый еще в Олонце Петрозаводский большак. Мы поехали на перерез, на угольную станцию Тулмозерского завода, отстоящую от него на 50 верст. Оттуда было близко до тракта. Этот переезд был долог и утомителен; на расстоянии 50 верст ни одной станции. Финляндия здесь клином вдается в Олонецкую губернию. Мы проехали этот клин, миновали одну финскую деревушку с маленькими низкими избушками, и въехали в лес, который прекращался лишь тогда, когда надо было уступить место топкому болоту. Болота эти были настоящим мучением. Чрез них проложены гати из бревен; но бревна разъезжались, и в образовавшихся щелях лошади рисковали сломать ноги. Держа свою лошадь в поводу и прыгая с бревна на бревно, я едва мог вытащить лошадь, ежеминутно проваливавшуюся в топкой почве. Кончилось болото, началась узкая, каменистая, лесная тропинка, а через час опять болото. Мы ехали целый день, усталые, мокрые, голодные и только к ночи приехали к цели, т. е. в Уле-Леги[2].

Было уже темно, когда мы выехали из леса на своих усталых лошаденках, в воздухе стоял сильный запах гари от угольных печей.

Деревня Уле-Леги, или Каменный Наволок[3], расположена на р. Шуе. Я впервые видел эту сплавную реку, берущую начало в финляндских горах и имеющую в длину около 150 верст. Здесь она не широка, течение тихое, берега такие же плоские, как и близ устья. Это одна из самых некрасивых олонецких рек, но она чрезвычайно важна, как сплавной путь. Благодаря лишь этому здесь устроилась угольная станция, снабжающая углем завод, до которого 50 верст самой невозможной дороги.

Поселок этот состоит из трех частей: слева, на берегу Шуи деревня Уле-Леги, справа — деревня Каменный Наволок, а посреди на громадной площади и по берегу реки разместились угольные печи. Здесь громадная фабрика угля, которого выжигается тут невероятное количество. Наряду с обыкновенными угольными кучами стоят нарочно построенные каменные печи в виде белых домиков, с разными дверцами и оконцами для тяги. И все это дымится и наполняет воздух удушливой гарью, от которой у непривычного человека болит голова. В стороне от печей стоит громадный сарай для склада выжженого угля. Воз, нагруженный углем, тяжело подымается по высокому помосту, на самый верх под крышу; тут койка сворачивается на бок и весь уголь летит вниз, откуда уже после его будут грузить на возы и отвозить на завод.

Здесь, как и на других заводах, корелы резко делятся на хлебопашцев и заводских — и одни с другими не смешиваются. В то время, когда корел земледелец гнет спину на жатве, на сенокосе, корел рабочий строит угольную кучу, а потом, когда она задымится, пляшет на ней, притаптывая и борясь с огнем, и поет пьяные песни. И тем не менее, этот труд доставляет многим не малый заработок: в этом маленьком угольном городке кипит работа, тесно связанная с работой громадного завода, который изготовляет для нужд человечества продукт первой необходимости: железо и сталь.

В Каменном Наволоке кончились все неудобства и превратности тропиночного и водяного пути. Отсюда идет хорошая дорога, которая упирается в Петрозаводский большак. Эта дорога на редкость живописна: то она пересекается долинами и холмами, то идет по откосу, по самому верху его, а внизу, в ущелье расстилается лес, видны его верхушки. Кажется, вот сорвется телега и покатится туда вниз. Чрез 3 часа пути мы приехали на озеро Сямозеро. Вокруг этого громадного и рыбного озера расположилось несколько деревень: Улала, Сямозеро и др., но глушь здесь страшная, так как место удалено отовсюду на сотни верст.

Проселком я выехал на большой Петрозаводский тракт. Удивительно красива эта дорога — на всем своем протяжении, от Олонца до самого Повенца. По обеим сторонам дороги возвышается лес; то он красивыми уступами спускается к самой дороге, то поднимается вверх на холмы, то опускается в долины. После тряской езды по проселкам приятно катиться по ровному, открытому тракту, от станции до станции, где всегда можно найти хоть самую простую пищу.

Через день я был в Петрозаводске.