Олонецкий край. Путевые очерки

I

Путь в Олонецкий край простой. Его хорошо знали еще древние новгородские ушкуйники (разбойники), смело на лодочках переплывавшие бурное Ладожское озеро. Теперь этот путь совершается на пароходах, в полтора — два дня.

Большой пароход морского типа выходит из Петербурга и идет вверх по Неве среди плоских берегов, застроенных сначала фабриками, потом дачами. Нева имеет в длину всего 60 верст; из них пароходу надо пройти 50, чтобы добраться до Ладожского озера. Этот переход совершается в течении пяти — шести часов.

Путь от Петербурга до Онежского озера и дальше до Сев. Ледовитого океана полон воспоминаниями об исторических событиях. Здесь на каждом шагу видны заботы могучего Преобразователя России Петра I, построившего Петербург и защищавшего это свое детище от вторжения шведов, которые тогда были близкими соседями. Старинная Шлиссельбургская крепость, стоящая при истоке Невы, и построенный тут же рядом город, в особенности носят на себе следы забот Петра I, который возлагал на эту крепость большие надежды. Она должна была защищать вход в Неву и не допускать неприятеля до Петербурга водным путем. Это древняя крепость; стены её как будто выходят прямо из воды, по углам башни, по стене шагает часовой с ружьем на плече; но того значения, которое крепость имела при Петре I, теперь она не имеет. На берегу против крепости раскинулся небольшой городок — Шлиссельбург, также потерявший всякое значение, несмотря на близость к Петербургу, и на то, что отсюда начинается Ладожский обводный канал.

Нева в своем верховье изобилует порогами и для судоходства крайне неудобна. Пароходы проходят в озеро и оттуда в реку, с большими затруднениями, потому что для прохода их есть место меньше десятка саженей.

Ночью же пароходы не решаются ни войти в реку, ни выйти из неё в озеро и часто стоят до утра, а иногда и дольше, если утро туманное. Поэтому и мы торопились засветло пробраться чрез пороги и выйти в открытое озеро.

Был уже вечер, когда мы миновали пороги. Дул сильный ветер, и Ладожское озеро было сплошь покрыто громадными волнами, гребни которых доходили до борта парохода. Озеро это — одно из самых больших, не только в России, но и во всей Европе (в длину оно имеет 300 в., в ширину 160 в.), и окрестные жители часто называют его морем. И действительно, на Ладожском озере часто поднимается буря, в особенности в осеннее время, не уступающая морской: волны поднимаются на несколько сажен в высоту и тогда пароходу приходится плохо. Поэтому-то и мы, глядя на усиливающийся ветер, не решались пуститься в бурное озеро, а остановились в виду крепости, близ верховья Невы, став на двух якорях.

Мы жалели, что не поехали обводным каналом, хотя тот путь и более долгий; там всегда спокойно и безопасно, там ходят небольшие пассажирские пароходы и трешкоты. В особенности жалели об этом те, которые торопились: буря могла задержат их на несколько дней: но возвращаться назад капитан отказался; позади нас были пороги, и мы вынуждены были провести всю ночь на пароходе.

С самого выезда из Петербурга я познакомился со старичком, отставным полковником, который ехал в Олонец. Он был попутчиком мне и, как местный старожил, рассказывал мне об Олонецком крае много интересного. Мы поместились с ним в купэ друг против друга и устроились так удобно, как будто собирались проплыть не Ладожское озеро, а Тихий океан.

— Ложитесь, — говорил старичок полковник — лежите смирно, постарайтесь уснуть и не заболеете.

Но я не подвержен морской болезни и мне доставляло удовольствие бродить на качающемся пароходе из каюты в общую и обратно. Я видел бледные лица пассажиров, то тревожные, то страдающие; из соседних кают доносился сквозь рев бури женский крик, всюду стоял запах нашатырного спирта, который усердно нюхали страдавшие морской болезнью.

Я попробовал открыть дверь и выглянуть на палубу. Там был какой-то хаос, черный, ужасный, в котором свирепо выл и бесновался ветер, сразу окативший меня с головы до ног целым дождем воды. Где-то впереди, должно быть на носу, мелькал красный цвет фонаря, а кругом ни зги.

Было мрачно и неуютно, и я поспешил уйти в каюту.

Лежа на диване с закрытыми глазами, я испытывал какое-то странное ощущение: то вдруг опускался куда-то вниз, в пропасть, то начинал подниматься все выше и выше, чтобы, на одно мгновение остановившись, снова опуститься в бездну. И мне представлялись те громадные водяные горы и долины, в сравнении с которыми наш пароход был просто напросто пигмей, но с которыми он отчаянно боролся.

— Вот, то же самое было лет почти двадцать тому назад с «Александром Свирским», — ровным, спокойным голосом говорил полковник.

— Как с «Александром Свирским»? Ведь это, помнится, святой, живший что-то давно...

— Так назывался пароход — сказал полковник, смеясь моему невежеству.

— Что же с ним случилось?

— Разбился! — невозмутимо сказал он.

— Разбился? Каким образом? Расскажите, интересно послушать.

— Интересно-то интересно, только не дай Бог никому очутиться в таком интересном положении, в котором находились мы.

— Как, и вы там были? Да расскажите же... просил я его.

— Да, вот давно было, а как сейчас помню, и бурю, и пароходишко, и треск... В сентябре ехали, а осенние бури здесь всегда страшнее весенних, потому — ветер низовой. Ночью ехали, и застала нас буря в открытом месте. Тут вот мы качаемся в двух верстах от крепости, недалеко и Кошкин маяк; в случае чего — сигнал, и спасение не замедлит; а там застала нас буря почти посреди озера, в 50 верстах от берега, и начала швырять из стороны в сторону. Женщины подняли крик... В особенности шумела одна; она рвалась к капитану, кричала — держите ближе к берегу; за ней и другие. Капитан послушался. Вдруг, треск... Страшный, противный... кажется по живому сердцу кто резнул.

Мы все повскакали, бежим на палубу: темь, ни зги, рев ветра, крики, просто ад. — Вода! — кричит кто-то, — вода в носовой части! Все засуетились. Смерили воду — 20 фут: плыть можно. Вдруг среди бури и криков слышим голос капитана, — здоровый был голос, — как гаркнет изо всех сил, все сразу и успокоились. — «Ход вперед»! — слышим команду, машина работает и пароход идет вперед. У всех сразу полегчало на душе, точно гора с плеч свалилась. Вдруг опять — трррах! Опять резнуло по сердцу, опять крики, шум... Ах, чтобы тебя, — думаю, — этак, чего доброго, утонешь, пропадешь ни за нюх табаку... Оказалось, что мы наскочили на скалы, а подводные части парохода получили пробоины.

Сели мы как раки на мель. Но капитан успокоил нас обещанием спустить шлюпку и доставить всех на берег, вернее на скалу. Мы остановились саженях в 50 от скалистого Суховского островка, на котором стоит маяк: свет его мы видели простым глазом. Этот островок находится в юго-восточной стороне озера, верстах в 50 от Новой Ладоги. Вот на эту-то скалу и начали перевозить нас.

Прежде всего послали с парохода канат, закрепили его на острове и таким образом устроили сообщение между пароходом и скалой. Едва начало светать, отправили первую шлюпку. Благополучно. Потом вторую, тоже благополучно. Часов пять ездили шлюпки туда и обратно, пока все 150 человек пассажиров не были доставлены на скалу в полной сохранности и невредимости.

— И никто не погиб? — перебил я рассказчика.

— Никто. Капитан с командой остался там, на судне, а мы поместились на островке. Ну, и остров же, скажу вам; одна скала, возвышающаяся на 2 сажени над водой, так что иной вал, поди, перебежит ее; величина острова — сажень 150 квадр., тут же стоит маяк и маленькая избушка для сторожа. А кругом ни деревца, ни кустика, чтоб укрыться.

Ну, разумеется, все под открытым небом и расположились. Ветер свищет, дождь хлещет, озеро ревет, все перемокли и иззябли. Сухих вещей нет, весь багаж подмочен; ладно, что капитан догадался прислать пару больших брезентов. Под каждый брезент набилось народу, что селедок в бочке. Сначала за брезенты схватились более сильные, мужчины, влезли в середину, а с краев остались женщины. Ну, нет, говорю, мы и так постоим, надо женщин и детей укрыть, и сорвал с них брезент. Они чуть не спихнули меня за это в озеро; а все-таки моя взяла. А детей мы поместили в сторожке, там и печка кстати топилась.

— А ели-то вы что? — спросил я, прерывая интересный рассказ полковника.

— Погодите... сначала не до еды было… а потом переели все, что у кого было в багаже, что нашлось на пароходе, и начали голодать...

— Да вы разве долго сидели на этой скале?

— Да куда-ж деваться? До берега 50 верст, кругом буря рвет и мечет, да еще усиливается... Целый день сидели на скале, нечего сказать — приятное времяпрепровождение было; а потом наступил вечер, серый, холодный, ветряный; наступила и ночь, а помощи ни откуда. Да и откуда ждать ее: ведь никто на берегу не знает о нашей беде. Сидим мы ночь — что, думаем, одну ночь посидеть: пустяки; на завтра увидят нас и снимут с этой скалы. Не тут-то было. Утром мы увидели те же валы и волны и никаких признаков помощи.

«Надо отправить лодку на берег», решили мы, иначе здесь умрешь с голоду и холоду, — и начали подбивать охотников. Охотники нашлись. Снарядили лодку, поставили парус, сели, и вскоре лодка скрылась из виду. А мы ждали её возвращения.

Прошел день, прошла ночь, наступил снова день. Мы все измучились, есть нечего было, некоторые лежали больные. А с берега все нет спасения и нет. Неужто, думаем, еще несколько дней просидим здесь. Снова решили послать лодку на берёг, но охотников на этот раз не нашлось: кто знает, что сталось с первой лодкой?

Мы уже приготовились встретить четвертую ночь на этом островке, как вдруг кто-то крикнул: «Огонь! Пароход!» Все разом повыскакали из-под брезентов и начали всматриваться в тьму озера, — действительно то был садовой огонь: к нам приближался пароход. Мы были спасены. Это был пароход «Царь». Он, как и «Александр Свирский», делал рейсы между Петербургом и Петрозаводском. Наша-то лодка с охотниками и спасла нас. Когда узнали на берегу о нашей беде, дали телеграмму в Петербург, а из Петербурга телеграфировали на станцию Сермакс, чтобы оттуда пароход «Царь» шел спасать нас, оставив своих пассажиров на берегу. Перевезли нас на пароход опять таким же манером, на шлюпках; возили несколько часов, потому что близко подойти пароход не мог: надо было целую версту ехать по волнам. И качало же нас, Боже ты мой!.. А потом нас сразу накормили, напоили и согрели. Так мы спаслись, прожив на голой скале среди бурного озера трое суток.

— Натерпелись вы страху, полковник? — спросил я его.

Нет, даже интересно было... Но, конечно, второй раз не пожелал бы...

— А теперь, как вы думаете, буря сильнее той?

— Как сказать; пожалуй, сильнее... Но если не наскочим на подводные камни и скалы, ничего не будет. Капитан хорошо сделал, что остановился на ночь...

Я долго не мог уснуть, мне живо представлялась пережитая пассажирами «Александра Свирского» драма, у меня мелькала мысль, как близки и мы от этой драмы среди этих разъяренных волн. Понемногу меня закачали они, и я начал засыпать; в полусонном воображении грезилось дно, темное, сырое, по которому гребнем шли острые верхушки предательских скал, и все на свете было темно, неуютно и враждебно.

Но на утро, едва рассвело, пароход наш тронулся вперед несмотря на то, что ветер не уменьшался и что была боковая качка. Целый день боролся он с строптивым, беспокойным озером, растерял несколько лопастей от своих колес, выкрашенных в красную краску, и только на другой день рано утром вошел в устье реки Свири, впадающей в озеро с северной его стороны. Свирепое озеро осталось позади, перед нами была широкая, северная река, соединяющая два величайших озера: Ладожское и Онежское.