Олонецкий край. Путевые очерки

II

Свирь не уже Невы. Берега её сначала низменны, мало привлекательны, часто затоплены водой. Только в среднем течении реки они холмисты. Иногда Свирь перерезают каменные кряжи, которые в сухое лето, когда река мелеет, затрудняют пароходное движение. Украшением Свири являются леса, стоящие по её берегам, громадные, нетронутые леса. Они стоят то сплошной стеной, прямо глядясь в воду, то взбегают на холмы, то опускаются в долины. Иногда лес расчищается, открываются ровные места, виднеются деревни. Где-нибудь на берегу стоит старинная церковка, виднеется кладбищенская ограда, кресты; а там опять пошел лес. И на всем лежит серый, тоскливый отпечаток бедности и заброшенности.

По реке проходят разные суда. Здесь можно встретить стройный финский гальот (парусное судно, приспособленное для плавания по бурным северным озерам), здесь проходят громадные барки на буксире маленького пароходика — «свистунишки»; встречаются тут и громадные плоты из бревен, сплавляемых по реке и по Ладожскому каналу в Шлиссельбург. Встречаются также и мелкие суда; в них сразу заметен тот финский тип строения, который трудно найти в других губерниях России. Иной раз пронесется большая двух парусная сойма, встретится маленькая лодочка, уснащенная одним парусом из рогожи. Вот по берегу идет мальчик или женщина и тащит лодку, а в лодке сидит мужчина, который правит рулем. Таковы обычные картины этой серой, невзрачной реки, прорезывающей громадные лесные пространства.

Почти в среднем течении Свири лежит город Лодейное Поле. Этот городок, построенный Петром I, когда-то имел большое значение: здесь строились суда. Теперь же это худший из всех городов Олонецкого края.

В нем несколько сот деревенских домиков; улицы разбиты симметрично, точно в военном поселении; во всем городе почти нет деревьев: в окрестностях же города пески и болота. Общественная жизнь здесь слабо развита, торговая — тоже: в городе всего две — три лавки, и даже нет гостиницы. Скучно и неуютно живется в таком городке. Я просидел в нем три дня, ожидая парохода, и это было даром потраченное время. Когда пароходу приходится выдержать бурю на Ладожском или Онежском озерах, он неминуемо запаздывает; и вот в таком глухом городишке приходится стоять на берегу реки целые дни и ночи в ожидании, когда наконец с реки послышится желанный рев парохода, или вдали замелькает его огонек.

С реки городок производит хорошее впечатление: высокий берег, на котором на первом плане стоит среди берез церковь, дальше — несколько крыш, пристань патриархальной постройки на козлах; все это заставляет подозревать в самом городке что-то интересное, симпатичное. Но едва вы подыметесь на берег, и сразу впечатление это рассевается.

Три дня, проведенных в Лодейном Поле, я употребил на знакомство с окрестностями. Первым делом я отправился на кладбище, возвышающееся на песчаной горе, заросшее лесом. Оно манило меня своей красотой; кроме ; того, всякое кладбище — показатель поэтического и художественного вкуса народа. Люди стараются украсить то, что им дорого. Самое интересное, что я увидел здесь — это изгородь, вернее стена. Она составлена из толстых бревен, которые держатся на концах больших срубов, находящихся внутри кладбища. Снаружи не видишь ничего, кроме стены, устройство которой сначала даже непонятно, так как не видно ни столбов, ни подпорок. Только, взглянув на нее со стороны кладбища, поймешь это чрезвычайно простое, крепкое, но громоздкое сооружение, которое только и возможно в стране, богатой лесом. Парадная часть кладбища. где хоронят купцов и чиновных людей, не представляет ничего интересного, но на задворках кладбища, там, где ютится беднота, есть много интересных старинных крестов и могил, над которыми возвышаются полуразвалившиеся деревянные срубы. Тут растет мелкий сосняк, здесь художник может найти не мало красивых уголков.

Ближайшая к Лодейному Полю деревня — Канома — расположена на Свири; тут переправа на другой берег, на котором — Олонец, Финляндия, Петрозаводск. У самого парома стоит часовня древнерусской архитектуры, с высоким коленчатым крылечком, плоской, широкой крышей; над ней возвышается деревянный купол, на котором искусная рука мастера вырезала резцом дубовые листья. Рядом с часовней стоит столб, на котором под навесиком висит небольшой колокол. На холодно-сером фоне реки силуэт часовни рисуется сильным черным пятном, которое усиливает навеянное впечатление художественной старины.

В Каноме я впервые посетил маленькую школу грамотности. Она помещалась в квартире учителя, и я зашел к нему. Я долго ждал, когда выйдет учитель. Меня интересовало положение школьно-учебного дела, местные условия. Я сидел на скамейке и слышал за занавеской, закрывавшей добрую треть комнаты, какой-то шорох. Наконец занавесь отодвинулась и тут я увидел большую кровать, на которой сидел дряхлый-предряхлый, седой старичок, с ввалившимися глазами, с жесткой белой бородкой и в казенном мундире.

— Учитель... отрекомендовался он слабым голосом, сидя на кровати, полузакрытый одеялом... Простите, нездоров, не могу вылезти из постели... Служил членом дворянской опеки... потом заседателем... Потом помощником исправника... потом... А теперь учителем по собственному желанию и любви... Получаю 3 рубля в месяц, и вот умираю...

Я поспешил успокоить старика, судьба которого тронула меня до глубины души, и завел разговор о школе. Узнав, что у меня с собой фотографический аппарат, он просил меня снять его, как есть, в мундире, на постели, под одеялом.

— Снимите меня, умирающего на посту.

Через три дня, как я впоследствии узнал, он действительно умер...

Деревня Канома, как и многие лежащие по Свири селения, типична тем, что в ней ярко отразилась чисто внешняя, пиджачная культура здешнего крестьянина, побывавшего в Питере и вынесшего оттуда и котелки на голове, и пиджаки, и гармоники, и зонтики. Видел я здесь знаменитый «лансей», — танец, проникший сюда из внутренних губерний; слышал распеваемые хором фабричные песни под звуки гармоники, и с тревогой спрашивал себя: «Неужели то же самое будет и дальше»? Впоследствии я убедился, что внешняя культура — принадлежность только деревень, расположенных по Свири; а в глубине страны ничего подобного нет.

Стоя на лодейнопольском высоком берегу, я любовался широкой Свирью, её быстрым течением и смотрел на противоположный низкий, финляндский берег, поросший лесом, который уходил вдаль и исчезал на горизонте в розовых облаках заката. Вот там хвойный лес по берегу; дальше лиственный, с более светлой зеленой окраской; еще дальше — сгоревший лес, который посреди прорезан дорогой, идущей на Александро-Свирский монастырь, на Олонец, в Финляндию и на Петрозаводск. Но меня мало интересовала Свирь с её торгово-промышленным характером и населением, на котором близость Петербурга наложила свою печать внешней культуры: я перебрался на пароме через реку и поехал в глубь края, где надеялся найти нетронутые нравы и первобытную простоту; я взял направление к финляндской границе, — эта часть края густо заселена корелами, а с ними-то мне и хотелось познакомиться ближе. Проехав в этом направлении верст 25-30, уже встречаешь деревни, где редкий крестьянин говорит по-русски; и чем дальше едешь, тем страна становится глуше и первобытнее.

Дорога на Олонец до утомительности однообразна и скучна. Лес на расстоянии сажен десяти от дороги по обеим сторонам без всякой надобности вырублен; оставлены лишь голые пни и валежник. Дорога унылая и пыльная; по сторонам пусто, деревья где-то вдали, да и те зачастую пострадавшие от лесного пожара, Проехав верст пятнадцать, подъезжаем к Александро-Свирскому монастырю, древние стены которого белеют среди невеселых монастырских полей. В самом монастыре. в котором я провел полдня, много святынь и еще больше разных исторических предметов, памятников XV — XVI столетий. Украшение монастыря составляют два старинных собора древнерусской архитектуры, и лежащий тут же парк, который окружает озеро. Монастырь считается очень богатым: у него громадное количество земли, а в годовой праздник сюда стекается большое количество богомольцев, которые несут свои приношения. Но я был здесь в тихое рабочее время, когда братия работала в поле, и о жизни и значении монастыря получил мало представления.

Дальше путь пошел среди корельских деревушек, прямо на Олонец. Остановившись в одной деревне закусить, я впервые был поставлен в затруднение неуменьем говорить по-корельски. Они не говорили по-русски, и если бы не ямщик, служивший нам в качестве «языка» мне пришлось бы объясняться с корелами, как с австралийцами или неграми, т. е. мимикой и жестами.

— Но прежде всего я скажу несколько слов о карельском городе Олонце, единственном в этом глухом углу и чрезвычайно интересном.

Еще на пароходе мне задали как-то такой вопрос:

— А вы знаете, какой самый большой город на свете?

— Приблизительно знаю... Пекин, Нанкин и Кантон...

— Нет.

— Лондон, Париж, Нью-Йорк... — продолжал я.

— Ошибаетесь. Самый большой город на свете, спросите в Олонецкой губернии хоть кого, всяк скажет, это — Олонец.

— Олонец? — спросил я в удивлении. — Это с каких пор?!

— С тех пор, — ответили мне, — как здесь проехал один англичанин, который убедился воочию, что Олонец величайший в мире город.

— Как же это так случилось? — допытывался я.

— Он ехал и спал. Проснулся, видит — река и строения. Спрашивает у ямщика, что это за строения? — Тот говорит: — город Олонец. Англичанин опять уснул, а через час опять спрашивает: что это за строения? — и получает в ответ: «Олонец». Через час опять просыпается и спрашивает, что за строения, и опять получает тот же ответ. Три часа еду, — воскликнул англичанин, — а все не могу проехать этот Олонец? — И он записал в своей книжке: Олонец — величайший в мире город, чрез который мне приходилось проезжать.

Увы! Англичанин упустил из виду одно обстоятельство, именно: не везли ли его лошади шагом, и не спал ли вместе с ним ямщик.

Я ехал тоже ночью, и этот наивный анекдот об Олонце, действительно, очень распространенный, как я впоследствии убедился, имеет некоторую вероятность. Дело в том, что небольшой сам по себе, городок лежит на реке Олонке, но до него и за ним на несколько верст тянутся деревни, совершенно сливаясь и сами с собой, и с городом. Едешь, едешь, и кажется, конца не будет этим деревням, а выехал из города — пошли те же деревни.

Город отличается от окружающих его деревень лишь тем, что в нем несколько улиц. две церкви, несколько лавок, разные уездные учреждения и самая интересная вещь — базар, куда в известные дни недели приезжают жители ближайших деревень, покупают и продают товары. Меня интересовало местное производство, и я отправился на базар. И чего, чего я не нашел здесь. Тут было все, что необходимо крестьянину в его жизни: грабли, косы, серпы, лопаты, сохи, бороны, корзинки, ведра, ушаты, шерстяные ткани и удивительно красивые плетеные кружева, сапоги и крендели, возы с рыбой, мясом и хлебом. Впоследствии я видел этих же крестьян у них в деревне за работой; видел и рыбака, и кузнеца, и плетельщика корзин, и мастерицу кружев; и все они производили на меня живое впечатление маленьких, неведомых миру работников, в труде которых мир так нуждается, трудом которых держится хотя маленькая культура края!

Базар делает город торговым центром для окрестных жителей. Сам по себе город красивее всех олонецких городов. Он расположен на обеих берегах реки; посреди её на острове красиво расположилась церковь. Вода в Олонке, как и во всех маленьких реках, впадающих в Ладожское озеро, течет тихо, поэтому для перехода с одного берега на другой в нескольких местах устроены мостки-плоты, положенные прямо на воду, прикрепленные лишь к берегам.

Поселился я на краю города у зажиточного корела и отсюда делал набеги на соседние деревни, желая предварительно познакомиться с корелами, чтобы иметь о них общее понятие, а затем уже изучить частности.