Олонецкий край. Путевые очерки

IX

Повенец стоит на самой северной конечности Онежского озера, при впадении речки Повенчанки. Основан он Петром I и по мысли его должен был служить важным центром в сношениях внутренней России с Ледовитым океаном. Отсюда начинается большой Сумский тракт, идущий прямо на север, на посад Сумы и на г. Кемь, а оттуда к океану. В позднейшее время тракт этот принял несколько иное направление; но и до сих пор среди лесных пространств видны просеки, проложенные по плану Великого Преобразователя России. Эта картина преобразования ярче всего видна здесь в Олонецком крае: Ладожский канал, Петрозаводский и Повенецкий тракты, Петрозаводск, Повенец, Сумский тракт, заводы, доменные печи в Петрозаводске и Повенце, все это указывает на широкий план, какой мог родиться лишь в голове государственного человека, с широким размахом, орлиным взглядом, несокрушимой волей и твердой верой в служение на общественное благо.

Теперь Повенец имеет значение лишь сплавного центра. Повенецкий уезд самый богатый из всех Олонецких уездов: отсюда сплавляется громадное количество леса, здесь лесопильные заводы, здесь рудные богатства. Сам город интереснее, пожалуй, всех олонецких городов, и во всяком случае — интеллигентнее; хотя и существует поговорка: «Повенец — всему миру конец», тем не менее по числу учебных заведений, по земской деятельности, по торговле, Повенец стоит впереди других олонецких уездных городов. Улицы города довольно скучно разбиты правильными шеренгами, точно в военном поселении, но сам город не лишен красоты. На одной из главных улиц стоит здание Уездной Земской Управы: по своей величине и красивой цельной архитектуре оно могло бы украсить не только губернский город Петрозаводск, но даже и столицу. В этом здании кроме Земской Управы помещается громадная земская библиотека, состоящая из нескольких тысяч ценных книг: библиотекой пользуется население; здесь можно найти ежедневно новые газеты.

Два — три раза в неделю к Повенецкой пристани пристает пароход, крейсирующий по Онежскому озеру; тогда на пристани бывает шумно и людно. На пароходе можно хоть на часик забыть неудобства путешествия, посидеть в чистой комнате, прочитать свежие газеты, найти хороший обед, закупить провизии и узнать местные новости.

На другом краю города стоит за Повенчанной большой лесопильный завод. Возле него громадная гора из древесных опилок. Я взлез на эту искусственную мягкую гору, единственную близ Повенца, и увидел всю панораму городка: и залитый солнцем залив, и купола церквей, и возвышающуюся над городом пожарную каланчу, и серые крыши домов. Ноги вязли в опилках. Я удивлялся, глядя на эти богатства, брошенные на дождь и солнце, для гниения, как ненужные вещи: эта древесная гора могла бы идти на топливо, на удобрение, на выделку бумаги. И нет предприимчивых людей. Среди повенецких купцов есть очень богатые, но главное занятие их — торговля и подряды по сплаву леса; на другие промышленные предприятия этот купец неспособен, ко всему новому относится с большим недоверием, а если у него есть капитал, то хранит его как зеницу ока. Когда-нибудь здесь закипит, забьет ключом жизнь, и природные богатства края будут обрабатываться здесь же на месте.

Тут же на берегу Повенчанки стоит немой памятник великих замыслов и трудов Петра I: остатки доменной печи. Двести лет тому назад здесь была доменная печь... А теперь несмотря на то, что изыскания последних лет доказали богатые залежи железной руды в озерах и в особенности меди в каменных породах, здесь нет ни одного завода.

Повенчанка — очень быстрая, порожистая речка. Русло её усеяно большими валунами и скалами. В этой речке водится моллюск-раковина, известная жемчужница, внутри которой находится болезненный каменистый нарост белесоватого цвета, жемчуг. Ловля жемчужных раковин, добывание жемчуга, составляет промысел окрестного населения.

Я остановился в единственном в городе заезжем доме немца Фейнгольдта, а помужицки «Фелигонта», далеко известного в уезде. — Поедешь в Повенец, остановись у «Фелигонта» (Флегонта), — говорили мужики. Прожил я у него почти неделю и поехал дальше на север.

«Повенец — всему миру конец» — поговорка до некоторой степени правдивая. Здесь уже чувствуется близость полярного пояса, растительность не та, даже лес более жидкий и мелкорослый. Эта перемена ярко заметна, когда едешь по большому Сумскому тракту; ели защищены от холода крупными иглами хвои, стволы поседели от мхов, по земле стелется седой мох, которым, точно снежным покровом, выстланы почти все леса, по обеим сторонам дороги непрерывные полосы фиолетовой кобры (вереска) и канабры (иван-чая), еще не отцветших. Войдите в лес, в особенности по склону горы: вы найдете здесь любимую олонецкую, ягоду, морошку, крупную и сочную. А грибы найдете на каждом шагу.

Сумский тракт точно длинная змея тянется однообразной лентой на сотни верст. Через 15 или 25 верст станция. На двух из них — Морской Масельге и Телекине, я пробыл дольше обыкновенного. Морская Масельга — деревня, стоит на высокой горе. Отсюда вид на громаднейшие лесные пространства, сначала зеленые, потом синие, потом фиолетово-седые, среди которых не заметно ни одного жилья, ни села, ни деревни. Олончанин, склонный видеть везде и во всем сверхъестественное, отметил и эту гору печатью особенности:

— Эта гора — заклятая, — рассказывал мне мальчик Сеня, с которым я бродил по деревне.

— Какая такая заклятая, — спрашивал я.

— Так заклятая. Ни одна змея тебя не укусит, сколько хоть ходи по лесу босиком.

— Отчего? — Оттого, что святители закляли ее.

— Какие святители?

— Да Зосима и Савватий, какие же иные! Они шли этой дорогой, пробирались к Белому морю, и остановились на этой горе отдыхать. Нашли они здесь много морошки, грибов; гора им очень понравилась. И видно отсюда далеко. Вот они из благодарности и дали горе такое обещание: «будь ты отныне заклята: ни одна змея на тебе не укусит разумное Божие создание — человека».

— А змеи-то есть на горе? — спросил я мальчика.

— Да не видать их стало, — ответил он, — должно быть некого жалить, нечем питаться, ну и сползли все с горы.

Другая значительная деревня по тракту — Телекино. Она очень красива. Не доезжая её, стоит небольшая деревянная мельница с живописной плотиной, а невдалеке исполинская смолокуренная печь. Население деревни — староверческое, занимается между прочим постройкой лодок. Я не мог понять, к чему здесь такие большие лодки, и только к вечеру узнал в чем дело. По реке плыло что-то громадное, черное, заслоняя собой половину неба: это был громадный, движущийся стог сена, построенный на двух лодках, соединенных перекладинами. На лодках находились гребцы. Телекинские сенокосы находятся очень далеко и сено доставляется сюда только таким, сплавным путем.

Верст за двадцать севернее, дорогу пересекает река Выг. У этого пересечения стоит небольшое, из двух дворов селение «Петровский Ям», основанное Петром I, который когда-то здесь отдыхал. Здесь — перемена лошадей. Паром переправляет повозку на другой берег Выга, а там — верст 80, и начнется Архангельская губерния, полярная её часть.

Сумский тракт наводит однообразие и скуку: здесь мало пищи для наблюдателя. Я больше люблю проселок: катиться по ровной пустынной дороге вплоть до океана — не входило в мои планы. Меня интересовало Выгозеро, громадное северное озеро, настолько мало исследованное, что обширные пространства вокруг него показаны на картах пустынными. На расстоянии 300 — 400 верст ни одного селения. Река Выг прорезает это озеро, но по северному Выгу никто никогда и не ездил. Съездить туда было очень заманчиво.

Я слез на последней олонецкой станции Вожмосалме, новые, чистые избы которой, едва выстроенные после пожарища, белелись среди однообразных полей. Здесь уже настоящий север. Несмотря на то, что была уже половина августа, здесь уже кончался озимый посев, стояли беспрерывные дожди и холод.

— Погода захватила — жаловался содержатель почтовой станции, старик, — вторая неделя дожди идут, обсеяться не можем. А ведь у Гога дней не решето впереди.

— Разве запоздали? — спрашивал я.

— Да разве же нет! Надо бы засеяться к Спасову дню (6 авг.), а теперь Фролы подошли (св. Флора 19 авг.). А о «Фролах сеешь, Фролы и вырастут».

Так как на скудных выгозерскнх, вожмосалмских и еще дальше — койкеницких полях, только «фролы» и любят расти, то выгозерцу необходимо искать себе другое занятие. Он занимается рыболовством, звероловством и отхожим промыслом. В летнее время мужчин в деревне почти нет; они все на сплаве, дома же одни домахи (хозяйки), которые и за домом смотрят и за хозяйством, косят, жнут, сеют, пашут и даже нередко отбывают разные общественные обязанности: женщина — десятский, даже сотский, почтальон, ямщик, гребец — явление самое обыкновенное.

Тяжела жизнь выгозерского крестьянина. Скудное поле и постоянные «фролы» не вознаграждают его тяжелого труда, он нанимается на сплав, иной раз на Сев. Двину и далее. Осенью, когда надо платить подати, когда нужны деньги, а земля ничего не родила, выгозерец идет к местному купцу и говорит: дай денег. — Сколько? — 50 — 60 рублей. — Бери товаром; всю зиму, пей и ешь, а весной являйся на сплав. Условие заключено: крестьянин сыт и одет целую зиму, товар он берет у купца в долг и платит за него несравненно дороже. Земская мука стоит в Повенце на наличные деньги один рубль пуд, здесь же эта самая мука, купленная через купца в долг стоит 1 р. 50 к. Купец считается десятником у лесопромышленника, который платит ему весной но 5 руб. за человека в неделю на всем готовом, а купец нанимает рабочего за 3 р. и тут ему барыш. С каждого человека он получает барыша по 2 р., и если у него артель в 100 человек, то в одну неделю купец получит 200 р. А сплав-то продолжается все лето. Купец-десятник назначает своего старосту для наблюдения за артелью. Купец же платит за своих сплавщиков подати в волостное правление. Возвратится сплавщик осенью и опять идет к купцу, и опять начинается то же самое. Таким образом крестьянин находится в вечной кабале, а если не пойдет к нему, то и совсем останется без заработка.

Зимой выгозерец снаряжается на охоту. Он ведет с собой свою собаку «Лайку», которая незаменима на охоте, берет кремневое ружье, сети и ловушки, провизию, уходит в леса, иногда за 30 — 40 верст и живет в лесах по нескольку дней. В деревню он привозит множество дичи, которую продает скупщикам.

Печальная это и глухая сторона Вожмосалма, жизнь здесь — изгнание. Дождливая осень, долгая, холодная зима, вечный ветер с Выгозера. В окнах старинной часовенки, уцелевшей от пожара, вставлена вместо стекла слюда. Кругом унылые, пустынные поля и каменистые или болотистые берега вечно мрачного Выгозера.

Дождь хлестал в окна и заливал их потоками воды. В избе было темно.

— Вишь, хохряк зашел (дождевая туча) до вечера не распогодит.

— А как бы отсюда мне пробраться на Выгозеро? — спросил я у старика, моего хозяина.

— На Выгозеро? А тебе чего там надо? — Рыбки хочешь половить?

— Нет! Надо переехать его, чтобы войти в тот Выг.

— Вишь, чего захотел! Да ты думаешь, что! Маленькое оно, что ли. Ведь на нем одних островов 365 штук, сколько и дней в году.

— Знаю — не маленькое. Надо мне повидать его, и острова посмотреть. А главное по Выгу проехать хочу в Белое море.

— Там водопады, проехать нельзя, втянет тебя в яму, и капут.

Про водопады на северном Выгу я действительно слышал, что они там есть, и даже несравненно грандиознее Кивача и Пор-Порога: но они только могли привлечь меня, а не оттолкнуть, я настаивал на поездке.

— Да ты думаешь — по Выгозеру легко ездить!.. Оно на редкость бурное, другого такого не найдешь, посмотри какое сердитое. Каждый год кто-нибудь из рыбаков пропадает; заберется далеко на середину, буря подымется, опрокинет лодку, и капут нашему брату.

— Ну, тогда берегом посуху пойдем, — сказал я.

Старик участливо посмотрел на меня.

— Берегом!.. Легко сказать, верст триста пешком. Ведь там дорог нет. Туда и на охоту не ходим, «зверя» там много.

— Ну, тогда поеду на лодке.

— Не езди! — уговаривал старик, — чего тебе там надо: ни человека, ни жилья там нет... Мы там никогда не бывали... А в море, поди, скоро лед будет.

Последняя мысль была резонна. Путешествие в лодке могло затянуться, неожиданные морозы могли застать где-нибудь на Выгу или на Белом море, тогда очутишься в безвыходном положении. Я начинал колебаться. Мне жалко было моего плана, который состоял в том, чтобы на лодке проехать по Выгу в Онежский залив Белого моря, оттуда на лодке же войти в реку Онегу, впадающую в этот залив, а затем проехать всю Онегу до Каргополя: а оттуда уже по Водле добраться до Водлозера и потом через Пудожский уезд до Петрозаводска или на Свирь, и домой. Этот план в виду позднего времени года делался неосуществимым.

— А как же перетащишь лодку-то через пороги?.. — допекал меня старик; — ведь лодка-то нужна тут не маленькая, одному не перетащить, народ нужен... Да что говорить! — воскликнул он вдруг, — не найдешь ты у нас ни одного мужика, а бабы туда не повезут.

Этот аргумент окончательно убил меня.

— Поезжай ты лучше вниз по Выгу; там и места хороши, и деревни есть... Заедешь в Данилов монастырь... а там Повенец недалеко.

Данилов монастырь действительно привлекал меня, но, не испробовав всех средств, я не хотел отступить от своего плана. На утро я тщетно искал мужиков, — их не было: они были на заработках, тщетно торговал лодку, ее не продавали. Пришлось покориться участи и ехать назад, на юг.

И вот, на лодке доставили меня на берег Выгозера, к устью среднего Выга. Здесь стоит Выгозерский погост. На самом берегу озера, глядясь в его воды, стоит Выгозерское земское училище, самое северное в России. Земский учитель рассказал мне про этот край много интересного. Это — энергичный, симпатичный человек: очевидно близко стоит к жизни крестьянина и вечно занятой. Училище его внутри чистенькое, светлое, хорошо обставлено. Внизу столярная мастерская. Хорошо тут работать... только немножко глухо...

В свободное от занятий время учитель приготовляет чучела птиц и животных, на которых он охотится. Я купил у него выгозерскую чомгу, горностая и несколько других чучел и отправил их в Петербург. Этот учитель — единственный интеллигентный человек на сотни верст кругом: он многое мог бы сделать здесь для науки, для изучения флоры и фауны Выгозера, жалко, что никто его в этом не поддерживает. Несомненно, когда-нибудь земство окажет ему эту поддержку.

Вскоре готова была земская лодка. В нее уселись три девушки и одна молодуха на весла, а на руль — старая-престарая баба, с миллионом морщин на лице. Ей было 95 лет, но она была крепка и сильна, и смело держала в руке руль. Я барином уселся на соломе и развернул свою записную книжку.

Устье Выга чрезвычайно порожисто. Для прохода лодки меж двух подводных камней расстояние не больше двух аршин. Вот тут-то и выяснилось значение столетней старухи. Она знала все подводные камни и провела лодку с таким искусством, что дно лодки ни разу не задело ни за один камень. Я только удивлялся, глядя в воду: вот камень скрытый в воде: тут быстрое течение, лодка могла бы перевернуться; но старуха отлично знает и этот камень, и другие, опытным глазом определяет их по течению воды, и ловко правит рулем.

— Ты все камешки здесь знаешь, бабуся? — спросил я ее.

— Все, родимый, все...

— С тобой мы не утонем.

— Избави, Господи родимый, избави, Господи...

— А она еще не знает, — указал я на молодуху.

— Нет, родимый, не знает... Она еще только молодушит.

Действительно, сколько лет надо ездить по Выгу, чтобы знать все его камни, которых тут видимо-невидимо.

Берега Выга очень красивы. Большей частью они ровные, невысокие, во многих местах — прекрасные луга. Кой-где на лугах встречается народ.

— Бог помочь! — кричат с лодки.

— Здравствуй бабка. Как дедка поживает!

— Нету жива! — кричит старуха.

— Когда помер? Что хорошего с Выгозера скажете?

— В Выгозере уже давно худо!..

Чрез часа три упорной гребли против течения лодка пристала к берегу у Петровского Яма.

В мирской станции я заказал самовар и угостил своих спутниц чаем. После часового отдыха, они получив деньги, отправились к своей лодке, чтобы засветло добраться домой. Но вдруг мы услышали на берегу ужасный крик. Прибежав туда, я увидел трагикомическую сцену: все женщины были страшно обозлены и все сразу кричали, обступив лодку. в которой посреди соломы неподвижно лежал... камень, пудов в тридцать. Оказалось, пока мы закусывали и отдыхали, деревенские парни, желая подшутить над приезжими девушками, ввернули им в лодку громадный камень. Ввернули, и ушли за десять верст на луга. Прибежал единственный мужчина во всем поселке, содержатель станции, тощий маленький мужичонко, развел руками от удивления, потом хлопнул ими по бокам и принялся тащить камень вон. Напрасные усилия! Камень не шелохнулся. Попробовал я, — только ногти обломал. Схватились мы все за него, не исключая столетней старухи, — камень ни с места.

— Вишь — ты, оказия! — рассуждал мужик, — сидит что барин! Не спихнешь его теперь, окаянного.

— Не спихнешь!.. — кричала молодуха, — а где ты раньше был? Твои работники надурили!..

Кончилось тем, что лодку пришлось спихнуть в воду и везти камень на Выгозеро. Женщины были ужасно обозлены, а мне глубоко жаль было их, в особенности старуху; но когда я посмотрел на важно сидевший в лодке камень, когда я представил себе, что его повезут 20 верст на Выгозеро, где в камнях недостатка нет, напротив изобилие, когда я представил себе эту лодку, причалившую к берегу окруженную толпой, созерцающей важнецкий камень, то я не мог удержаться от улыбки. Шутка парней была злая, но комичная. Увидав на лице у меня улыбку, ямщик словно того и ждал — залился неудержимым хохотом.

Но я понадеялся, что где-нибудь на берегу злые шутники встретятся, сжалятся над гребицами и вынесут барина из лодки на своих дюжих руках.

В ту же ночь я приехал в одну из следующих деревушек по Выгу. Дальше плыть нельзя было: впереди были пороги. Пришлось идти пешком, так как проезжей дороги нет: да и ни одной лошади у единственного хозяина деревни не было. У меня была тяжелая кладь. Кроме чемоданчика с самыми необходимыми вещами, был ящик с фотографическим аппаратом, пластинки и несколько этнографических предметов, купленных в разных местах.

— Как же мы с вещами-то будем? — спрашивал я хозяина.

— Понесем.

— Как? На себе? Несколько пудов?.. Десять верст?..

— А для этого у меня такой инструмент есть.

Он вынес из сарая так называемые «крошни». Это складной ранец, сделанный из легких прутьев, крепко связанных лыковой веревкой. К задней высокой стенке, прикреплены две боковые, снизу третья стенка; все стенки вертятся на петлях. Кладь помещают на задней стенке, поддерживают ее с боков и снизу остальные стенки, которые затем связываются веревкой. А впереди — от главной стенки — лыковые лямки, в которые и продеваются руки. Такие крошни весят не больше двух фунтов, очень удобны. Мы шли лесом, рядом не чувствуя тяжести и усталости, всю дорогу разговаривали и срывали попадавшиеся грибы. Через два часа такого пути берегом Выга, мы пришли в деревню Верхний Шелтопорог, откуда можно было ехать дальше опять на лодках.

В Верхн. Шелтопороге я впервые посетил староверческого наставника, вернее ученого. Он сам позвал меня к себе в гости, чему я немало удивился, так как считал староверческих наставников людьми, крайне замкнутыми и скрытными. Здесь я встретил радушное гостеприимство: наставник, старик с умным лицом и проницательными глазами рад был видеть свежего человека, расспрашивал меня обо всем, о Петербурге, о современной жизни и сам рассказывал мне много интересного из жизни староверческого края, центром которого является Данилово. Сюда никто, кроме Гильфердинга, не заезжал, старик удивлялся зачем я заехал в эту глушь, находящуюся далеко в стороне от всех дорог.

Прямо против избы наставника возвышается громадная колокольня, совершенно наклонившаяся на бок. Рядом — развалины деревянной церкви. Это — древняя староверческая молельня. Теперь она совершенно развалилась: колокольня ежеминутно готова упасть, в церкви потолок провалился, за ним и крыша, деревянный же купол перевернулся и висит крестом вниз. Он держится только на оси, опирающейся на обе стены. Из средины церкви выросла молодая, красивая березка, верхушка её высоко поднялась над куполом. Страшно было ходить по этим 1 развалинам, где ежеминутно могли обрушиться бревна, но я осмотрел эту постройку внутри: и приделы её, и внутренние засовы-ставни, и остатки церковных украшений. На падающую колокольню взлезть я не решился.

Странствуя по северу Олонецкой губернии, я много видел таких полуразрушенных построек. Это — бывшие староверческие скиты, монастыри и молельни, разрушенные в царствование Императора Николая I, когда староверчество здесь процветало. Среди этих построек есть многие удивительно красивой, древнерусской архитектуры, каких теперь уже не строят. Где удалось, я сделал с них фотографии, но пройдет еще несколько лет — и от этих построек не останется и следа: эти памятники древнерусской, народной архитектуры погибнут навсегда. А жалко, потому что-только по этим памятникам можно восстановить настоящий русский стиль.

Но вот я и в Данилове, в этом центре староверчества, игравшем такую большую роль в жизни края, в течение целых столетий. Здесь был когда-то староверческий монастырь, разделенный на два общежития: мужское и женское. Высокая деревянная стена окружала монастырь, по бокам стояли башни, посреди громадные ворота, впереди часовня, а внутри ограды церковь и общежития. Монастырь был основан монахом Данилой Викуличем, и от его имени называется Даниловским. Вот что говорит о Даниле Викуличе документ, найденный мной у крестьян старообрядцев. Это — пергамент, изображающий генеалогическое дерево князей Мышецких.

«Древо написания сего, нарицаемое виноград российский, под фигурою изображен род Выгорецких, отец Андрея и Симеона Дионисовичев. Иже во Олонецкой области в Повенецком рядку, род свой влечат от благородных новгородских родителей, Мышетских князей, прадед бо их бяше новгородской области князь Мышетский Борис Александрович, во время нашествия на российскую землю шветов (шведов) и поляков, егда российстии местоначальницы принуждахуся за чужестранных кралей присягати. Тогда великодушный сей князь верен пребыв к природным своим государем не восхоте того сотворити, сего ради оставив вся своя вотчины и поместья, преселися в онежскую пятину в сельце, именуемое Пудожская Гора, с сыном своим Иоанном и прочими ревнительными отцы; и тако препроводих некоторое время во уединении, преставися благочестно в чину иноческом. Сын же его_г князь Иван Борисович, житие ведый добродетельное, в оном же сельце священства саном почтеся, и такожде во иноческий чин пострижеся; и наречен во иноческом чину священно инок Иона, и упокоился с миром.

А оставшиеся дети его Поренрий священник и Евстафий брат его преселишася в северный край Онега озера на Повенец, и ту благочестно скончаипася. Дети же его благочестного Дионисия премудрый Андрей и дивный Симеон с племянником их Петром возревновавши хранения ради древнего благочестия, новин ради никоновых оставив вся своя вотчины и домы, приидоша в Выгорецкую пустыню и ту водворившеся с кротким Даниилом и прочими ревнительными отцы, в трудах вседневных, постах и поклонах и в непрестанных молитвах к Богу славословий, препровождаху дни своя. Та же по благословению отца Корнилия обще житие устроища. И тако две великие обители: едину на Выгу мужскую, спасову, а вторую же на Лексе реце девическую. Крестную оградивше и устроиша, часовни поставиша, иконами, книгами и пением зело украсивши и ту благочестно скончастася, и на кладбище погребены телеса их под часовнею, окрест же их пустыни, премногие скиты пречюдно населишася жителями с разных мест идеже и ныне пребывают».

По другим сведениям, Даниил Викулин, основатель монастыря на Выгу был беглый монах с Шуньги, но о происхождении его никаких данных, кроме этого документа нет. Несомненно — это был энергичный человек, сумевший собрать вокруг себя много таких же энергичных людей. С тех пор Даниловский монастырь прославился. Народ повалил туда со всех мест России; туда стекались громадные богатства из разных городов, ради поддержания «древлего благочестия». Иконы украсились драгоценными камнями, церковная утварь была из золота и серебра.

Монастырь, кроме того, завел свои мастерские; здесь были прекрасные кузнечные мастерские, в которых отливались из серебра и меди кресты, пуговицы и даже предметы домашнего обихода, как солонки, сахарницы и пр., а на женской половине выделывались такие ткани, из шелка и парчи. перед красотой которых и теперь станешь в тупик. Жизнь била здесь ключом, Данилово был центром, куда стекался народ не только с далекого русского севера, но даже и с юга, напр. из Киева; но вскоре начались в монастыре, со смертью последних князей Мышецких, злоупотребления, которые привели к закрытию этого монастыря в начале прошлого столетия.

От Даниловского монастыря не осталось ничего. Теперь — это деревушка с незначительным населением. Ограды нет, церквей прежних нет, только старинная часовня у реки с пирамидальной крышей, да ворота, в боковых помещениях которых устроены хлева, да остатки древней кузницы указывают на прежнюю архитектуру. Вблизи 3 кладбища, а на одном из них, на староверческом осталось очень много интересных крестов, памятников и старинного письма икон. Драгоценные камни, дорогая утварь, мастерские — все неведомо куда исчезло.

Теперь Данилово никакого значения не имеет.

В Данилове я видел водосвятие. Крестный ход ходил на реку и после освящения воды крестьяне, несмотря на осеннее холодное время, купали в освященной воде своих детей.

В Данилове я нашел несколько остатков прежней даниловской культуры, в виде нескольких узорчатых тканей с красивым русским орнаментом, и нескольких литых крестов; но дальше делать здесь было нечего. Я выбрался на большую дорогу, идущую почти параллельно большому Сумскому тракту, прорезающую громадные лесные пространства. Вот они — несметные сокровища нашего севера, исполинские леса, дремлющие в белых нарядах из мха. Этого мха здесь так много, что земля кажется покрытой снегом. Эти леса, эти мхи тянутся до самого Повенца.